Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Январь 2014 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
765 : 789
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Barns Courtney - Glitter and Gold
от Егора



ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Where the wild roses grow...


Where the wild roses grow...

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Партнеры: August Eams и Elisa Day.
Время: настоящее время, лето, ночь.
Погодные условия на начало эпизода: в пригороде поливает дождь, до центра он еще не добрался, но звезд на небе все равно не видно из-за искусственного освещения улиц. Тепло.
Краткая информация о мире: реальный мир с не совсем реальными главными героями.
Краткая информация о персонажах и их взаимоотношении: Август – католический священник, руководит небольшим приходом недалеко от центра города. Сильная воля и ищущий разум видоизменили его восприятие веры, но не поколебали её.
Элайза – певица, модель, весьма популярна и сейчас находится на пике своей карьеры, но усталость, депрессия, наркотики не способны помочь ей это осознать, делая из каждого дня калейдоскоп однотипных образов.
Встреча оказалась случайна, но один из них знал, чем закончится, когда вторая пребывала в неведении. Однако, сюрпризы, определенно, ждут обоих. 
Предупреждение: смерть персонажа, насилие, наркотики, мат.
Жанр: драма

0

2

Короткое черное платье, черные туфли-лодочки на высокой шпильке, телесного цвета чулки, розовое кружевное белье, на правой руке несколько тонких серебряных браслетов. С собой розовый клатч из крокодиловой кожи, внутри которого лежат губная помада, флакон духов, несколько кредитных карт и пакетик с кокаином.

Ее вытащил из клуба собственный телохранитель. Подонок в последнее время проявлял несказанное своеволие, вел себя совершенно не по-мужски и даже не по-человечески – не дал выпить еще одну текилу, не позволил насыпать на барную стойку еще одну тонкую белоснежную полоску, способную привести ее в рай, помешал показать какому-то сальному лысеющему мудиле любовь, оголив грудь… Выволок ее из клуба, игнорируя то, как она вырывалась, колотила по руке, пыталась дотянуться наращенными ногтями до лица и орала, что он вывернет ей плечо, и что на локте останется синяк.
- Гондон! – свернувшись в клубок, она лежала на заднем сидении своего Порше, освещаемая льющимся из окон авто неоновым огнем реклам, и смотрела, как ее плевок, не долетевший до лица суки, которому давно надо было показать его место, плавно сползает со стекла только что захлопнувшейся дверцы на бежевую кожаную обивку. Принятый два часа назад снежок оставлял ее, и яркий мир снаружи начинал подергиваться отвратительной дымкой повального человеческого лицемерия и скотства. Стоило принять вертикальное положение - и голова шла кругом, а через лобовое стекло на нее наплывало собственное лицо в обрамлении красных роз и пририсованных завитушек. Лицо прижималось красными, в тон розам, губами к холодному стеклу круглой склянки и томно прикрывало глаза, призывая обратить внимание на надпись в углу: «Wild rose». Блядское, тупое лицо, которое любили больше чем ее саму… Голос с водительского сидения спросил все ли с ней в порядке, закружив тишину вокруг нее спиралями, которые сразу вонзились в ее уши, пытаясь высверлить мозг изнутри. Все ли со мной в порядке? Может ли мисс Дэй ехать? Мисс Дэй ничего не может! Отстаньте все уже от мисс Дэй!
- Да, Майки, со мной все хорошо. Только купи мне сигарет… - Ее глаза встретились с глазами повернувшегося назад телохранителя. – Пожааааалуйста, Майки. Альбом записан, Грэмми получен, все сьемки закончены, все журналы отпечатаны, чертова реклама с этими духами заполонила весь город, на мою морду смотрит весь город, я смотрю на весь город. Пожааалуйста! Я могу немного покурить. Хотя бы. Просто покурить. Обычный табак, обычный никотин, никакого криминала. Легальное самоубийство. Я буду сидеть тут – тише мыши. Сам подумай, мне некуда бежать, а за пять минуточек со мной ничего-ничего не случится. Я запрусь изнутри, а стекла бронированные. Если что, я буду громко звать на помощь. У меня очень звонкий голос, ты же знаешь. Ему же даже дали Грэмми…
Что-что, а ее треп никто не мог выносить долго. Телохранитель хлопнул дверцей и ушел в сторону клуба, оставив Дэй ухмыляться, смотря на свое настоящее, уставшее, с размазанной косметикой и следами кокаина под носом лицо в зеркале заднего вида. Она выдохнула, достала пакетик с белым порошком из клатча, который когда-то наверняка был очень счастливым крокодилом, погрузила в «снежок» длинный ноготь, и с силой вдавила налипшие на него кристаллы в десну над верхними зубами. Несколько раз для верности поджала губы, отвернулась от своего отражения и от нависающего над лобовым стеклом рекламного щита с его искусственной копией, прислонила лоб к стеклу, прикрыла глаза, а когда открыла их снова, мир вокруг стал чуточку лучше. На соседнем стояночном месте припарковалась какая-то невнятная рухлядь, какую предпочитают малоимущие студенты или любители обмазывать себя машинным маслом и стесывать ногти об детали двигателя. Но это сейчас было неважно, потому что Дэй твердо знала – карета тоже получилась из тыквы, а из этой груды железа еще не успел уйти водитель, который если и не являлся прекрасным принцем, то вполне мог стать хотя бы кучером-крысой, который увезет ее на бал. План в блондинистой голове родился раньше, чем она успела осознать его, отщелкивая изнутри задвижки на дверях Порше и дергая за ручку. Пожалуй, что она делает, она поняла только тогда, когда оказалась на сидении этой самой разваливающейся, вонючей и ржавой металлической тыквы, шепча не успевшему скрыться Крысе: Увези меня отсюда, пожалуйста. Меня зовут Элайза. Увези меня.

0

3

Дождь хлестал его по щекам, смывая разводы и очищая тело благословенной водой, но не затрагивая духа, ибо прощение у Господа надо было еще вымолить. Имс возвел руки к небу и поднял лицо, принимая каждую каплю. Рубашка промокла насквозь, облепляя тело, льня к нему и даря раздраженной коже прохладу. Плоть побеждала в борьбе с душой, все еще заполненной грязью чужих отпущенных грехов. Внутри они были самой порчей, а рот бывшего владельца их – зияющей могилой. Но он поплатился, став жертвой своих злых умыслов и вероломных поступков, встретив на своем пути карающую десницу Августа.
Протерев лицо руками, Имс вернулся к открытому багажнику своей машины, и свернул испачканную пленку, сбрасывая её в колодец, как только что поступил с телом банкира, имени которого уже не помнил, ибо оно само по себе таило обман. Старыми газетами он протер налипшие бурые капли, и сложил на место инструменты, дабы багажник ничем не отличался от своего же состояния несколько часов назад. Захлопнув крышку, он вернулся в салон, бережно и аккуратно доставая столу, украшенную крестами. Она оставалась с ним на протяжении уже нескольких лет, служа одним из напоминаний его миссии и тая в себе все её атрибуты, сейчас в нее оказался завернут нож, уже чистый и окропленный святой водой, выполнивший на сегодня свое предназначение. Поцеловав сверток, Август убрал его в свою вместительную сумку, доставая оттуда короткую плеть из сыромятной кожи.
- Господи, будь милостив ко мне. Посмотри, что терплю я, - вернувшись обратно под дождь, он упал на колени, сдирая рубашку со своих плеч, освобождаясь от брюк, не скрывающих теперь туго затянутые вериги на каждой ноге выше колена. Подтягивая замки, Имс не скрывал ни боли своей, ни слез, дарующих духовное очищение, усмиряющих плоть, учащих кротости перед ликом Господним. Первый удар плети пришелся на левое плечо, оставив после себя красные полосы и нарождая в душе покорность и радость. За ним последовало еще несколько, расчерчивающих спину алыми полосками, и еще, прорывая покров кожи и окропляя плеть кровью.
- С ним спокоен я на пастбище злачном, к водам тихим Он водит меня, заживляет душу мою, - слезы боли сменились на облегчение, пришедшее вслед за тем, как обряд был выполнен. Дождь омывал полученные раны, но теперь он не чувствовал себя грязным или оскверненным, соприкоснувшимся за злом в чистом его виде. Тяжелое дыхание вырывалось из его рта вместе с облачками пара под последними уже каплями, падающими на землю. Поднявшись с колен, Август взял приготовленную канистру воды и облился из нее, смывая налипшую грязь и остатки крови на спине. Легкие порезы тут же укутались большим белым куском ткани, используемым вместо полотенца. Рубашка для повторного использования уже не пригодна, так же как и брюки, но он заранее знал, что потребуется смена одежды.
Дождь уже прошел стороной окончательно, когда Август уселся в машину, и достал из кармана колоратку, с нежностью проводя по ней пальцами. В этом пластиковом кусочке была заключена половина его жизни, но сейчас он не собирался её одевать, дабы не привлекать к себе излишнего внимания. На сегодняшний вечер работа казалась законченной, однако Август не терпел отдых, который всегда мог перетечь в леность. Машина тронулась с места, вывозя его с самой окраины города и оставляя позади колодец, таящий в себе не один секрет, но не способный рассказать о том, сколько костей скрывают его недра.
Остановившись около некоего шумного заведения, Имс потянулся на заднее сидение за сумкой. В нескольких кварталах отсюда находился его приход, но парковать там машину он не стал бы ни при каких обстоятельствах. От местного клуба воняло скверной, но такое соседство приходилось терпеть, даже не упоминая в воскресных проповедях, ибо Август догадывался, насколько прогнила верхушка духовенства, запрещающая ему нести Слово Божье и наставлять заблудших на путь истинный. Но вера его была слишком сильна, чтобы со временем стать гибче, в обход церковных канонов, но руководствуясь Первым Словом. Для того чтобы творить дела свои разрешение ему не требовалось, и он его не спрашивал.
- Увези меня отсюда, пожалуйста. Меня зовут Элайза. Увези меня, - Август не заметил, как оказался не один, удивленно воззрившись на одну из местных блудниц. Макияж на лице её размазался, а белые неестественные кудри местами чуть сбились, усиляя картину общей потрепанности. Еще одна мерзость этого города, которая сама пришла в его руки, не для спасения, а для наказания. Август поборол в себе праведный гнев и слова, уже готовые сорваться с языка. Что-то остановило его. Знамение. Как яркая вспышка просветления и знание, помещенное в голову Господом его в качестве мыслей. Элайза – «клятва Бога», такого истинное значение имени, а её присутствие здесь как знак свыше, о том, что душа томиться где-то внутри этого порочного тела, моля об освобождении. Имс молча завел машину и выехал на улицу, оставляя позади прибежище дьявола.
- Меня зовут Август. Куда тебя отвезти? – вопрос прозвучал для проформы, ибо Август уже принял для себя решение, но хотел знать, что она думает. Кивком головы он указал на бардачок, в котором лежала бутылка воды, а где-то в кармане чехла её сидения вроде оставалась пачка салфеток, чтобы убрать краску и белый налет с её лица. – Я помогу тебе.     

0

4

Машина, чуть качнувшись на рессорах, дернулась, потянулась вперед, а она затаила дыхание, ожидая, пока килограммы металла перестанут скрипеть на поворотах и увезут ее со стоянки, на которой на нее с рекламного плаката блядски пялилась большая и мерзкая копия ее самой. Уголки губ дернулись вверх, когда она слушала, как представляется кучер, каким тихим и хриплым баритоном звучит его голос, смотрела, как дергается его поросший щетиной подбородок, как забавно мотает он головой на широкой шее. 
- Авгуууст… – протянула Элайза его имя, смакуя звуки, словно хотела запечатлеть их в одной из своих мелодий. Она не сводила взгляд с размазанного в полумраке профиля рядом, облизнула сухие губы. Начала говорить, будто не было других произнесенных им слов и заданных вопросов. – Я тоже родилась летом. Ребенок четверга. У меня будет дооолгая дорога…
Неровный смешок вырвался из ее груди, она прикрыла глаза, чуть нахмурившись, когда по закрытым векам мазанул свет фонаря и откинулась на спинку сидения. Потянулась, выгнув спину, не замечая как задралось, приподнявшись над кружевом чулок, и без того короткое платье, и, так же не открывая глаз, продолжила: Я хочу туда где тепло теперь... Из-за тебя, Август. Теплый-теплый Август. Сейчас везде очень холодно, вроде людей много везде, а все равно холодно. И все люди такие. Будто смотрят сквозь меня. И слушают будто совсем не меня… Так здорово, что ты меня слушаешь. Делаешь, что я попрошу. Только сказала, а ты взял – и поехал…
Стоило только попросить, а он взял – и поехал. Взял и поехал… Еще раз повторила она про себя, будто не могла поверить и страшно, страшно боялась открыть глаза, думая, что сейчас окажется снова в кожаном салоне своего Порше, рядом с Майки, который просто зачем-то сменил ароматизатор в машине. И от этого страха стало так тяжело и плохо, что в уголке глаза скопилась и потекла вниз по щеке, вычерчивая тонкую дорожку и еще больше размазывая тушь, влага. А завтра я проснусь в своей кровати. Съем свой сбалансированный завтрак. Придет тренер и погонит меня в спортзал. Приедет Майки и заберет меня в салон красоты. Потом отвезет меня на какой-нибудь благотворительный аукцион, посвященный больным СПИДом малоимущим беременным детям-инвалидам, загрязняющим окружающую среду ядерными отходами. Я буду ходить и серьезно говорить о том, как все это ужасно. Потом я снимусь почти голой в какой-нибудь рекламе. Потом я встречусь с менеджером, и он расскажет мне о моих планах, в которых я должна, именно должна буду просыпаться, есть сбалансированные завтраки, ходить в спортзал, ездить на аукционы и сниматься полуголой. А все потому, что сейчас я у себя в машине. Ну и пусть… Распахнулись склеенные влагой ресницы, а уродливые внутренности тыквы не исчезли и Крыса-кучер сидел рядом, и все еще был Августом. Элайза потянула к нему руку, провела ногтем по покрытой короткой жесткой поросли на щеке, положила ладонь на шею, притиснула плотнее к коже подушечки пальцев и сама потянулась ближе, становясь коленями на сидение и оплетая руки вокруг плеч мужчины, прислоняясь лбом к чужому виску и шепча: Спасибо тебе. Проси что хочешь, я все сделаю… Мне не сложно и не жалко.

0

5

Мимо один за другим проносились фонарные столбы, отмеряя время и расстояние, отделяющие грязные и порочные своды местного увеселительного заведения, над которым клубились тучи порицания Господнего, и любви его, что не могла пробиться сквозь стену людского неповиновения заповедям и законам Божьим. Как агнцы шли они на смерть свою, не зная, что после нее станет только страшнее, ибо не заслужили они спасения, не смогли вовремя узреть глубину ошибки своей. Но рядом с ним сидел падший ангел, сверзнувшийся вниз и похоронивший истинную добродетель под слоем мерзостной черной жижи похоти. Не поколеблюсь, и даже плоть моя успокоится в уповании, ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление. Укажи путь мне, Господи.
Имс сильнее прижал ноги к сидению, отчего цепи вериг вонзились в кожу с удвоенной силой, принося облегчающую боль, умерщвляя плоть во имя спасения духа. Он думал, что дорога девушки окажется действительно длинной, ведь сейчас она только в начале пути, вышла из мрака, узрев на своем путь светящуюся нить, ведущую наверх, сквозь боль и страх, сквозь скорбь и страдания, но рано или поздно плоды этих мук созреют, утолив её жажду, напоив сполна благодатью. Август смотрел только вперед, не поворачивая голову, дабы не вводить себя в искушение, которое обволакивало Элайзу плотным коконом, клубилось вокруг него, протягивая вперед склизкие щупальца. Никогда он не соприкасался с соблазнами подобного рода, блюдя целибат и заботясь о Господнем, а не о мирском, был непоколебимо тверд, и в сердце своем соблюдал свою деву. Но под знаком увидел в девушке томящуюся душу, и в ней потянулся, содрогаясь от оболочки, но не отступая.
Каждый её палец на коже воспринимался как вызов, заставляя вспомнить о сумке на заднем сидении, о спрятанном там ноже, в надежном святом футляре столы. Но мысли такие не находили благодатной почвы для развития, а решение давно было принято. Август поднял уголки рта в мрачноватой улыбке, зная, что под слоем разноцветной дряни, размазанной по её лицу, он увидит невинность, и даже если не будет её там – воспитает, взрастит из тех зачатков, которые она так глубоко прятала. Там, где тепло, голос слышен и понимаем. Вериги давно погрузились в ногу, растравливая старые еще, незаживающие раны, перекликающиеся с рубцами на спине. Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет.
- Рано еще для просьб, но я рад, что ты предлагаешь сама, - Август вырулил на открытый участок ровной дороги, ведущей до самого его небольшого дома, расположенного сразу за приходом. Ни экономки, ни домработницы у него не было, ибо не брезговал он никаким трудом, воспитывая в себе врожденное трудолюбие. К тому же, никто не мешал ему вершить добрые дела, не признанные и непонятые обществом, давно погрязшим в своих грехах как в болоте.
- Ты не сказала мне, куда тебя везти, значит, выбор сделан за тебя, Элайза, - повернув голову к девушке, он оторвал руку от руля и стер большим пальцем тонкий развод, тянувшийся от края её глаза вниз. Машина чуть скрипнула и остановилась перед калиткой, отгораживающей темный двор на пути к дому, в котором единственным источником света сейчас был фонарик над крыльцом. Одноэтажное скромное жилище священника-аскета, ничего лишнего, и единственная закрытая подвальная дверь из всех, ибо она таила за собой часть его души, полностью отданную Господу, и не допускающую чужого присутствия.

0

6

Все слова, которые он говорил, попадая уши, проникали внутрь, но как-то безжизненно оседали, увязая в мягкой, как перина, подкорке. Голова казалась такой легкой, стоило держать ее прямо, но при малейшем повороте центр тяжести в ней куда-то смещался и, казалось, что сейчас утянет всю ее, вместе с копной светлых волос, размазанной косметикой и всей дурью, которая набивалась и набивалась в мозги годами, прочь с шеи. Попытавшись повернуться лицом к Августу Элайза почувствовала, как внутри черепа перекатился с места на место свинцовый шар, порождая неприятные ощущения, вынуждая опустить веки. Не так! Не то! Хочу его видеть! Переборов себя, проглотив зарождавшуюся внутри дурноту, она открыла глаза и уперлась широкими зрачками в светлую серую радужку. В красивую серую радужку.
-Это не страшно, – прошептала, коротко прижавшись щекой к колючей щетине у уголка пухлых губ. – За меня всегда кто-то его делает.
Резко отпрянув, она повалилась на свое сидение, ударившись спиной о дверцу позади. Свинцовый шар внутри ее головы больно стукнулся в затылок. За меня всегда кто-то решает. А мне просто нужно лекарство. Всплеснув в воздухе руками, кое-как восстановила равновесие. Кое-как уселась на сидение. Кое-как, путаясь пальцами, убрала волосы с лица. Взвизгнула молния на крокодиловом клатче, длинный ноготь снова ткнулся в белый порошок и размазал его по деснам. Снова поджатые губы. Снова прикрытые глаза. Элайза не сразу заметила, что одна в машине, и совсем не знала, как долго она так – секунды или часы. Ей не делалось от этого плохо или неспокойно, но Крысу-Августа все же стоило найти. Когда она шарила ладонью по двери нащупывая ручку, или когда пыталась подцепить шершавую пластмассу, чтобы уже потянуть и выбраться, треснул и, надломившись, отлетел под пыльный резиновый коврик розовый лаково-акриловый с золотой россыпью и блестящей стекляшкой кусок того самого ногтя, который ей так нравилось погружать в сверкающий снег. Будто предал. Обиженно выползла она из машины, сразу завязнув каблуками в сырой земле. Пошатнулась, но вовремя поймала равновесие, цепанувшись за так вовремя подставленную тяжелую мускулистую руку.
- Аааааа, это ты…, - потянула, попытавшись в густой темноте найти глаза своего кучера-спасителя, а потом прижалась к пойманной руке и, спотыкаясь и едва передвигая ноги пошла рядом с ним, туда, куда он вел. – Я испугалась, что ты потерялся. Собиралась тебя искать. Представляешь, я сломала ноготь. – Обиженно надув губы, Элайза посмотрела на обломок на своем пальце, поднеся его почти на уровень глаз. Потом рассмеялась и, широко махнув рукой, продолжила. – А у тебя тут атлич-чная ак-кустика!  Дума-ая о тебе-е-е в после-е-едний миг, я достига-а-аю орга-азма… Посмотри, как здорово здесь петь. А куда мы идем? Блин, мне так тяжело… Понеси меня!

0

7

Вряд ли она поняла, что машина уже остановилась, вряд ли она вообще что-либо понимала, полностью замкнувшись на своем маленьком мирке, сотканном из грязно серой паутины, что тянется и тянется из всех нечистот её прошлой жизни. Теперь уже прошлой, ибо закончилась она в тот самый момент, как Элайза села в его автомобиль по наитию или по своей легкомысленности, это уже не было важным для него. Какой бы ни была эта причина, она слишком твердо вросла в панцирь провидения, Божьего промысла. Раз за разом испытывая силу веры Августа, испытания не становились труднее или проще, они просто всегда были разными, заставляя принимать серьезные, часто жестокие решения, ибо таков был путь, повторяющий во многом отличительные вехи Господа его. Превращал он реки в пустыни, а источники вод в землю жаждущую, плодородную почву в солончак от злобы живущих на ней. Имс верил в то, что делает, верил, когда кровь убитых им расползалась в огромные рубиновые лужи, когда вены пустели, а сердце останавливалось, верил, когда слышал мольбы, обращенные к нему, но направленные выше, и отпускал грехи. И преисполнялся силы, которая требовалась ему, чтобы не поддаться искушениям, окружавшим его, как сейчас несколько чувств боролись в душе, никак не проявляясь снаружи. Девушка словно вывалянная в грязи отталкивала от себя, заставляя терпеть прикосновения к лицу с едва сдерживаемым омерзением, и в то же время словно обольщала своими словами, каждым своим взглядом, потому что Август отчасти удивлялся её наивной непосредственности и такой покорной доверчивости, что позволила сесть в машину. Он мог ошибаться, жестоко и в самом корне, но пребывал в уверенности, что Элайза увидела свет и искренне потянулась к нему, отринув все внешнюю атрибутику. Этот факт притягивал к ней ровно с той же самой силой, с которой отталкивала её сущность блудницы.
Следующий выбор и все за ним последующие она будет делать сама, через мучения, пройдя несогласие, но сама, и это дорого стоит. Август вышел из машины, не в силах больше бороться с отвращением при виде метаморфоз, происходящих с человеческим существом под гнетом той отравы, что она самолично в себя забивала. Кроме его фонаря над дверью в округе не было больше ни единого источника света, а фары он выключил еще на повороте, зная дорогу до каждой трещины в асфальте. Лишние свидетели ему не требовались, хотя даже с ними он мог бы справиться, так как знал, насколько сильным может быть его слово. Однако сегодня провидение дарило подарки один за другим, а напрягающиеся зрение выхватывало из темноты только неодушевленные предметы. Дверца машины сзади хлопнула слишком громко для спящего уже района, и Имс едва успел подставить свою руку девушке, придерживая чужое для нее тело, с которым она переставала справляться так же, как с мыслями и словами. Рано или поздно, но, скорее, рано, всю наносную шелуху надо было счистить, освобождая живую пока суть, с болью, но сдирая уродливые роговые наросты, перекрывающие естественность. Он заглянул в машину, забирая свои вещи и её сумочку, чтобы ничего не напоминало о присутствии Элайзы в машине. Оставался только этот ноготь, о котором она упомянула, но не было времени сейчас его искать, поэтому мысль о нем отложилась где-то в углу сознания, на самой периферии.
- Блин, мне так тяжело… Понеси меня! – он мог её уважить сейчас, ибо дальше будет лишь тяжелее. Усмехнувшись, Имс нагнулся и подхватил её за колени, перекидывая корпус девушки через плечо. Через несколько шагов тихо скрипнули дверные петли, пропуская его вместе с ношей внутрь дома, где каждый предмет был знаком точно так же как и подъездная дорога, отчего свет можно было вовсе не включать, путь его не был закончен, и Август направился дальше в ванную.
- Не отврати лица своего от меня, - опустив Элайзу на край ванной, он достал из-за пазухи крест и прикоснулся к нему губами. Иногда ради высшей цели, слишком значимой, чтобы разбираться с методами, Август нарушал заповеди, брал грехи на свою душу, но счастлив был отмаливать их, стирать, оставляя рубцы на коже. Как и сегодня, как и завтра. – Раздевайся.
Включив горячую воду в ванной, он встал около двери, чтобы Элайза, если вдруг решит по неразумению своему уйти, не имела такой возможности. С этой минуты для нее был открыт еще один отрезок длинного пути, и именовался он послушанием.

0

8

Глупый Крыса совсем не умел обращаться с женщинами, хотя лежать на его широком плече было удобнее, чем тонуть каблуками в рыхлой земле. Свинцовый шар в голове временно растворился, дурнота, которая, казалось бы, должна была сопутствовать легкому покачиванию при таком способе передвижения, колыхалась где-то совсем глубоко, не причиняя дискомфорта. Было до того легко и весело, что Элайза, тихо хихикая, приподнялась, опершись локтями о спину Августа, и мутным пустым взглядом проводила темный двор и ржавую железную тыкву, успев чуть кивнуть им головой на прощание, прежде чем за ней захлопнулась входная дверь.
Бала в пустом доме не было. Ее глаза уже совсем привыкли к обволакивающему все вокруг сумраку, и теперь ей становилось грустно от того, что такой замечательный и послушный кучер живет в таком скучном месте. Ну, ничего. Я позвоню моему дизайнеру, и мы все тут исправим! Яркий свет резанул по глазам неожиданно. Элайза инстинктивно смежила веки, почувствовала как резко развернуло ее в пространстве, дернула в воздухе руками, пытаясь удержать равновесие, а потом обнаружила себя сидящей на бортике ванной. Рядом журчала вода, а чудесный-милый Август в ярком, отраженном от кафеля свете, превратился в обыкновенного поросшего щетиной мужлана, который командовал ей раздеваться... Так банально... Все так банально закончилось. Подцепить мыском туфлю, чтобы снять ее с ноги у нее получилось раза с пятого. Эта неудача наложилась дополнительным грузом на постепенно начинающую подступать к ее горлу обиду и злость на оказавшегося отвратительно предсказуемым Крысу. Вторую туфлю Элайза стянула рукой и тут же запустила, не целясь, в сторону этого ужасного, глупого, мерзкого...
- И почему именно в ванной? - она поднялась, оперевшись плечом о стену, и, не скрывая раздражения ни в словах, ни в жестах, резко потянула чулок вниз. Лайкра порвалась, поползла вниз широкой "стрелкой", но Элайза не обратила на это никакого внимания. - Но, вообще, это нормально. Я тебя даже понимаю. Меня каждый день трахает полмира... Смотрят в телевизоры и трахают. Так что это не важно...
Второй чулок упал на пол рядом с первым. На мысочках, морщась от неприятного холода под ногами, она подошла к этому "очередному из", повернулась спиной и сдвинула в сторону запутанные волосы, открывая шею и маленькую застежку-"молнию" на платье: Расстегни.

0

9

Скрестив руки на груди, он словно бы отгораживался от Элайзы, возводил стену между ними, которая бы ограждала от соблазна, позволяя не бороться с ним, не проявлять стойкость. И сам он понимал, что малодушничает перед лицом ждущих впереди сложностей, так как забывал на мгновение, что испытания предназначены не только для её духа, но и для его веры. Имс не помогал шатающейся девушке, не обращая внимания, что она плохо контролирует собственное тело, ибо потакание слабости лишь усугубляло её, роя яму более глубокую, чем пропасть отделяющая святую церковь от орд еретиков. Выбросив вперед руку, он отбил полетевшую в него вторую туфлю, ожидая более отчаянного сопротивления, чем получал сейчас. Август не мог понять, отчего урок вдруг был постигнут в самом начале, и это несоответствие напрягало, снова и снова возвращая его мыслями к правильности своего поступка. Видел он всегда Господа своего справа от себя, чтобы он не поколебался. Как сейчас. Смутное осознание сформировалось более четко, уже не прикрываясь ложными сомнениями и представляя собой то, чем являлось на самом деле – смущение духа, в качестве проверки, в качестве испытания. И как только Имс понял, что сейчас едва-едва удержался от того, чтобы предать самого себя, отринув сделанный выбор, дух его преисполнился твердости.
Элайза не понимала пока, что здесь делает, а изо рта её извергались низкие ругательства, оскверняющие и его дом, и его самого. Однако Август истово верил, что чем больше выходит из нее этой гадости, тем меньше остается внутри, ведь она была «клятвой Божьей». Каждую вещь, что она снимала со своего тела, следовало сжечь, не оставляя ни единой нитки, не только потому, что вещи несли в себе грязь, но и потому, что могли указать на её здесь присутствие. 
- Расстегни, - буквально секунду он колебался, прося спасителя своего не ввергать его во грех, ни делами, ни помыслами. Он потянул за язычок молнии, дергая её вниз не очень медленно и осторожно, отчего на каком-то моменте она зажевала тонкую ткань. Платье не требовалось больше, свою роль оно сыграло, чтобы еще служить зацепкой за материальные блага, путь его закончился бы так же в камине, как и всех остальных вещей. Поэтому Август, не церемонясь, резко дернул застежку вниз, стягивая с плеч Элайзы кусок дорогой бесполезной ткани. Втянув воздух в себя, он прикрыл глаза на мгновенье, а пальцы на её плечах дрогнули, выражая внутреннюю его борьбу. Ванна уже почти наполнилась, предоставив ему возможность отвлечься и закрыть воду, всего на секунду, прежде чем молча прикоснуться к застежке на лифчике, стараясь не касаться кожи, способной обжечь, а затем стащив низ, оставляя её нагой. Благословен Господь, который не отверг молитвы моей, и не отнял милости своей от меня.
Перед ним стояла девушка, к которой он не мог относиться, как к ребенку, потерявшемуся в глубинах болот, и нуждающемуся в проводнике. Не мог, но должен был. Подхватив её на руки, он опустил Элайзу в воду, не отвечая на её вопрос, но показывая ответ на него.
- Говори мысли вслух, не скрывай, чтобы я сразу знал, какие из них ложны, - стянув полотенце с держателя, он окунул его в горячую воду и провел по её щеке, стирая наносную краску, под которой обнаруживалось другое, почти неузнаваемое лицо.

0

10

Платье от Валентино ей было ни капельки не жалко. Только на долю секунды в голове пронеслась мысль, что домой возвращаться будет уже не в чем, но она быстро сменилась другой, заставившей скривить губы в усмешке: «А Крыса такой напористый…» Элайза ждала в продолжении к порванной шмотке душных объятий, тошнотворных облизываний, слюнявых поцелуев – чего-то предсказуемо мерзкого, чего-то, что должно, просто обязано было следовать за звуком рвущейся ткани. Вместо этого ее так и оставили стоять, придерживая рукой путаный хвост волос и недоумевать, зачем для очевидного продолжения нужно было трогать воду. «Ты странный», - думала она, глядя на облепленную рубашкой спину Августа, но журчание струи из крана не давало произнести эти слова вслух, будто вытеснило остальные звуки из маленькой комнаты. Привычными движениями, подчерпнутыми из сотни реклам, отрепетированными в сотне случаев, она перешагнула скользнувшее на пол платье, повела плечами, помогая бретелькам лифчика сползти вниз. Потом она снова чувствовала, что ее таскают, как куклу, но не могла отрицать перед самой собой тот факт, что только куклой на самом деле и являлась. В чужих руках ей было тепло. Казалось, что даже теплее, чем в воде, в которую ее опустили. А еще там было приятнее и как-то безопаснее, спокойнее. Навстречу этим рукам Элайза потянулась сама, неосторожно расплескав часть воды, пока пересаживалась к самому краю ванны, опираясь о бортик локтями. Слова странного случайного любовника пробились сквозь плеск воды не сразу, но не стали благодаря этой задержке более правильными и понятными. Мысли-шмысли. Ложные-сложные… Как назло, от этой просьбы, или от горячей воды, или от мягкого касания к щеке, все, что было в голове, будто вымыло… И обычно словоохотливой ей стало совсем нечего сказать… Медленно, по одной букве выцеживая слова, Элайза выдохнула в поднимающийся над ванной пар.
- Странный ты… – Она охотно подставила лицо под полотенце – за неимением большего и касания ворсистой ткани воспринимались как ласка. – Не понимаю, чего ты хочешь. И нет у меня никаких мыслей сейчас. Во-о-обще ни одной. – снова потяжелевшая голова опустилась на сложенные вдоль бортика руки, убедившись, что ее продолжают гладить по щеке. – А еще я устала…
Ее взгляд случайно упал на шею мужчины, на которой, сбегая вниз под рубашку, висела серебряная цепочка. Так притягательно и так близко, что Дэй, не удержавшись, поддела ее ногтем и потянула на себя, вытащив наружу простенький крестик. Симпатичный…

0

11

Вел ли он Элайзу сейчас по дороге с закрытыми глазами, поступал ли правильно? Сомнения на каждом шагу оскверняли мысли и проверяли веру на прочность, но Август старался держаться стойко, не спрашивая лишний раз совета, а придерживаясь намеченного пути, с которого его уже трудно было сбить. Пусть сейчас она ничего не понимала, не знала, чего конкретно он хочет, но рано или поздно и это откровение станет ей доступно, наряду с другими, не менее важными. Даже если поначалу она испугается и начнет сопротивляться, ибо стягивать с себя закостеневшую скорлупу старых убеждений, прилипших к коже, пробравшихся внутрь её, сложно и больно, отдирая иногда вместе с кусками живого мяса. Кому, как не Имсу было это знать, и кто как не он мог служить лучшим проводником, способным указать направление. Присев на корточки перед ванной, он нагнулся к бортику, чем потревожил свежие еще порезы на спине, прорвавшие тонкую корку сукровицы, запекшуюся сверху, а вериги сильнее стиснули ноги, в какой-то мере помогая Августу каждую секунду помнить, зачем он здесь и для какого святого дела предназначен. Рубашка, свободная в плечах, теперь прилипала к спине, но он не обращал на это никакого внимания, продолжая стирать краску с лица Элайзы. Черные разводы под глазами напоминали синяки смертельно уставшего человека, который еще не знает, что дорога его только началась. Но и не знает он так же, что с каждым шагом, несмотря на усмирение сил телесных, духовные возможности будут только расти. Имс настолько истово в это верил, что другого варианта не предполагал, и если тот и был, то отрицал полностью.
Он видел, что и сама Элайза тянулась к свету так же, как и он подталкивал её туда, вытянув крест из ворота его рубашки. У нее такого не было, и он вообще сомневался, что когда-либо нога её ступала под своды церкви. Разве что в детстве, когда разум еще не был замутнен грязью и соблазнами окружающего мира, а лик поворачивался к Господу, сияя истинной чистотой. Имс улыбнулся и забрал из её рук крест, вернув его на законное место у своего сердца, произнося про себя слова Символа веры, он провел рукой по её лбу, чертя водой продольную линию, а затем и поперечную. Мягкое полотенце прекрасно впитывало влагу, поэтому он намочил его, набрав влаги, и выжал на её голову, чтобы волосы стали мокрыми, три раза подряд.
- У тебя будет такой же, - перед ним предстало лицо совсем юной еще девушки, но уже с печатью порока на лице, оскверненное, но взывающее к спасению. Перебирая её волосы и добавив шампуня, Август решил, что никогда еще не сталкивался с таким серьезным испытанием, никогда еще не проводил сквозь густые тернии кого-то еще. Большое полотенце обязательно должно было быть белым, и пришлось на секунду отвлечься, отвернувшись к шкафчику у стены, дабы его достать. – Я дам тебе свечу. Свет в гостиной можно не зажигать.
Развернув полотенце, он встал перед ванной, чувствуя, как напрягаются мышцы на ногах, отпуская засевшие в них вериги, которые пока еще не сослужили свою службу.

0


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Where the wild roses grow...


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC