Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Сентябрь 2013 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
295 : 284
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Miracle Of Sound – Forever Blue от Честера!


ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Вафельное сердце


Вафельное сердце

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Название: Вафельное сердце.
Участники: Дафна, ДжейДи.
Место: Одна из многочисленных скамеек в городском парке.
Время: 2 марта 2011 года.
Время суток: около 11 часов утра.
Погодные условия: Облачно с прояснениями, без осадков. Температура воздуха +14..+16. Ветер юго-восточный, 2-3 метра в секунду.
О сюжете: Небольшая зарисовка о том, как бывает невыносимо больно прощаться.

Отредактировано Daphne du Maurier (14.09.2014 17:58:50)

+3

2

внешний вид


Что за гребанный март? Отвратительный! Ужасный! И эмоциональное состояние ему под стать, если не сказать хуже.
Всю ночь Дилан занималась чем угодно, кроме сна: рисовала маркером человечков на листиках, отстукивала пальцами по деревянному столу незатейливые мелодии, щипала себя в разных местах, чтобы проснуться в родном Таллахасси и никогда, абсолютно НИКОГДА не приезжать в долбанную Грецию! Если честно, девочка находилась в таком взвинченном состоянии, что могла разрыдаться в любой момент. Не из-за внезапно появившегося на горизонте пиздеца или всепоглощающей злости на Честера, который был виноват лишь в том, что… блять, да ни в чем он не был виноват! И от этого становилось еще паршивее. Оакхарт хотелось рыдать из-за сочетания неизведанных ранее чувств. Таких сильных, переворачивающих привычную жизнь с ног на голову и мешающих смотреть уверенно в будущее… А еще – из-за двух банальных полосок на тесте, купленном в круглосуточной аптеке. Его нужно было покупать хотя бы месяц назад, а не тогда, когда стало слишком поздно. Но не-е-ет, мы же лучше всех знаем, какие у беременности симптомы! Есть месячные? Чудесно, имеется шанс не превратиться в мать с сомнительными методами воспитания. Месячных нет? Бей тревогу и звони во все клиники, где могут сделать аборт. Да, ДжейДи всегда считала именно так. Однако только сейчас поняла, что она ничего не знает о жизни. Она ничего не знает о беременности, о здоровом питании и о том, как нужно заботиться о другом человеке. Черт возьми, эта идиотка не могла лишний раз накрыть брата теплым одеялом, чтобы тот не замерз! Какие дети? Какое материнство? В голове пульсировала одна-единственная мысль: нужно бежать, делать аборт, искать деньги... что угодно, лишь бы не допустить этого. Подумаешь – Честер запретил вредить бедному неродившемуся отпрыску, ужас-то какой! Он запретил очень много вещей; в частности – общение с Дафной, той самой девушкой, рядом с которой Дилан всегда чувствовала себя так, будто сидит перед теплым камином, кутаясь в уютный плед и попивая горячий шоколад. Атмосфера теплоты и комфорта всегда находилась в дефиците у юной американки из Таллахасси. Оно и неудивительно: у нее не было заботливой матери, не было примера женской мягкости и терпимости, не было практически ничего из того, что порою ей так не доставало. Отказываться от таких необычных ощущений лишь потому, что тебе приказали? Нет, до того, как Беннингтон поставил запрет на личную тему, которая ни коим образом его не касалась, девчонка приготовилась принести в жертву отношения с Дю Морье. Потому что сама ввязалась. Потому что никто не заставлял ее вступать в Эгейнст. Потому что нужно научиться держать слово, как бы сложно тебе ни было. Потому что пора отвечать за свои поступки. Но потом... Дилан просто напросто разозлилась. Кто он такой, чтобы запрещать избавляться от ее собственного ребенка? Кто-кто! Биологический отец! И что, блять, с того? Он даже не помнит, когда и как сделал из Оакхарт мать своего потенциального дитя. Не помнит, зато хочет папой стать. Удивительно.
Что за идиотизм? Они будут самыми худшими родителями на земле.
Хотелось, чтобы кто-нибудь прижал тебя к груди и погладил по голове. Попробовал солгать, дескать, всё обязательно будет хорошо. Но не может быть всё хорошо, когда ты съезжаешь на поворот в сторону, про которую совершенно ничего не знаешь.
Вот почему Дилан нарушила указ. Не только из-за здорового чувства противоречия, подначивающего кипеть бунтарскую кровь и козлить ебанутый темперамент. Она знала, что дозу заботы, понимания и утешения можно найти у Дафны. Знаете, не наигранных, а настоящих, очень душевных и сердечных. Хранительница не останется равнодушной. Ведь они... кто они?.. Подруги, близкие люди, заложники собственных симпатий... называйте, как хотите. Они такие разные и непохожие, и все равно дополняют друг друга. Юная американка садится на кровати, неуклюже набирает знакомый номер и слышит гудки. Левая рука ложится на теплый живот. Сегодня прикосновения кажется инородным. Признаться честно, ДжейДи очень боится, что почувствует какое-то движение. Боится до того сильно, что у нее перехватывает дыхание.
Голос. Знакомый голос поздоровался. Девушка облегченно выдыхает и выдавливает из себя улыбку. Потом начинает говорить. Дафна, я хочу с тобой встретиться. Я знаю, что ты встаешь рано, но все равно извини за звонок в такое время. Мне просто больше некому звонить. Как Вивиан? Как ты? Да я нормально... давай расскажу при встрече? Сейчас нет смысла перечислять все события, потому что мне бы очень не хотелось долбануться прямо в квартире Макса. И я не хочу, чтобы он услышал, это вообще не его дело. Давай в одиннадцать ноль-ноль. На одной из скамеек центрального парка. До встречи.
Дилан долго плутала по бесконечным аллеям, спрятав руки в карманы. Погода стояла чудесная: с востока, кажется, дул прохладный ветер, деревья шуршали листьями и тем самым успокаивали нервы, мирные всплески фонтанчика тоже действовали до тошноты умиротворяюще. Наша бывшая смутьянка (впредь она достойна только такого статуса) пришла позже целительницы, потому что слишком глубоко задумалась и не смогла сосредоточиться на поиске дороги. Увидев Даф, девочка широко улыбнулась, однако улыбка вышла неестественной из-за того, что глаза остались грустными. И вот, Двуликая крепко обнимает Хранительницу. Становится намного спокойнее. Появляется ощущение, что все проблемы разом решились, и Дилан больше ни с чем не нужно разбираться.
– Блин, Даф, я так рада тебя видеть! – нервно начала шатенка, присаживаясь на деревянную скамейку и убирая прядь каштановых волос за ухо, дабы не лезли в глаза. – Ты представляешь, какой-то пиздец творится! Беннингтон мне запретил с тобой общаться, типа мы теперь по разную сторону баррикад. Даа, я должна защищать интересы Эгейнста, ненавидеть Артура и игнорировать тебя, но... мы же не будем им подчиняться, верно? – ДжейДи тараторила. Она не вещала, не высказывалась, она нервно выпаливала каждую мысль, пришедшую ей на ум за последние несколько часов. Было совершенно очевидно: эта девица говорит, чтобы не думать. Заглушает словесным поносом собственные мысли и специально растягивает речь, лишь бы не подбираться к сути и не признавать глобальность возникшей проблемы. – Я не буду слушаться Честера. Я этого уже не делаю. Потому что... Даф, я же убьюсь. Я просто убьюсь без тебя среди них всех. Им даже в голову не приходит, блять, что я человек, а не бесчувственная машина. Они думают, мне не нужна поддержка, ничего не нужно. Типа сама справлюсь... Но, сука, я не... Я просто... – поток заканчивается, внезапно Оакхарт теряет дар речи. Безмолвно открывает рот и смотрит себе под ноги. Только не рыдать! Не закатывать истерики! Ты же мужик, а не принцесса ванильная, поэтому держись! Охуенная мантра, почти внушает уверенность в собственных силах. Но... блять! Если верить рассказам левых людей, то все беременные бабы льют слезы и ведут себя пиздецки неадекватно. Вот вам еще одна причина избавиться от него. Дженнифер теребит край любимой рубашки и напряженно стискивает челюсть. Наверное, эмоциональная тяжесть чувствуется даже в воздухе. Наконец девочка поднимает серые глаза и упирается взглядом в лицо целительницы.
– Я беременна, – выпаливает на одном дыхании. К горлу подступают слезы, шатенка шмыгает носом и опускает уголки губ так, будто собирается зарыдать. И все же... нет. – Я не знаю, что делать.
Точнее, я знаю. Но этого я не хочу.

+2

3

ВВ
Прическа

http://savepic.su/4268889.gif

Одежда

http://cdn.hitfix.com/photos/5328691/EmeliaClarkeJudeLawDomHemingway.jpg
http://images3.cinema.de/imedia/8810/6018810,yp+T7PMY5lKvdiJRNP2232rRcIxVh8A_S7N9IsWuz4QEwaEPZZrjpU+rJbihmueTTpJCTKIusJ0qmDEDRKo4WA==.jpg

Артур всегда был эталоном хладнокровия, спокойствия и сдержанности. Но и его натянутое, как струна, терпение лопнуло, когда в очередной раз донесли о встрече Дафны и ДжейДи. Целительница не отнекивалась и не оправдывалась – бесполезно, ведь перед ней человек, который читает не только мысли, но и всю суть. Просто так. Как открытую книгу. Просто потому что Артур живет в этом мире вот уже девятьсот лет. Он изучил людей вдоль и поперек, он узнал их мотивы, желания, поступки. Да что там… Это люди сделали его таким, какой он есть сейчас.
- И я никак не смогу тебе доказать, что ДжейДи скорее сама под удар встанет, чем ударит меня? – с губ врачевательницы срывается риторический вопрос. Но она не может сдаться без боя. И неважно, что воин из неё такой же, как из гиены подружка на выпускной.
Артур отрицательно мотает головой, прикрывая глаза. Он выдыхает, ясно показывая, что этим разговором Дафна не добьется ничего, а только отнимет время.
Выдыхает и Дафна. Что-то подсказывает, что Кестлер понимает, он всё понимает. Он понимает, что ДжейДи не причинит вреда ни Дафне, ни Вивьен. Скорее наоборот, эта девочка душу Дьяволу продаст, но близких в обиду не даст. Но есть что-то выше и сильнее доверия к Джейди. Вражда. Вечная вражда между Огнем и Эгейнстом, беспощадная и порой смертельная. И Артур всего лишь хочет, чтобы Дафна держалась подальше от этой войны. ДжейДи не сможет – ей всегда нужно быть в центре событий, ей нужно идти рука об руку с Честером, а в случае чего – подавать ему патроны, когда весь мир будет против него. У неё такой характер. А Дафна – она не такая. Она будет сидеть в окопах, пока Артур вершит мир на Земле. Вот и всё.  И Артур искренне считает, что незачем Дилан втягивать Дафну в войну. А она втянет. Несознательно, случайно и, возможно, сама этого не поймет, но… нужно признаться, что быть рядом с ДжейДи – это быть рядом с пороховой бочкой на минном поле. Шаг влево, шаг вправо, один неверный выдох – и ты мертв.
Именно от этого Артур и хотел защитить Дафну. Могла ли она винить его за то, что он желал ей жизни, а не смерти? Нет. Конечно, нет. В смерти нет ничего хорошего, и целительница знала об этом не понаслышке, а по собственному опыту. Увы.
И имеет ли право Дафна так рисковать по отношению к дочери? 
- Хорошо, - тяжело выдыхает Дафна, чувствуя, что все самое тяжелое еще впереди.
И вот, целительница неспокойно сидит на одной из многочисленных лавок в городском парке. Она кутается в теплое пальто и растерянно смотрит на собственные ботинки, перебирая пальцами мягкую ткань шарфа. Она боится этого разговора. Она боится, что расстроит ДжейДи. Но еще больше она боится того, что не сможет выполнить данного Артуру обещания.
Кто-то плюхается на место рядом. Целительница не поднимает головы – она продолжает рассматривать ботинки, только вот пальцы затеребили ткань шарфа еще сильнее. ДжейДи (конечно, это она) начинает что-то быстро говорить, и Дафна внимательно все слушает, пусть и не смотрит. Она боится, что если посмотрит на подругу, то разрыдается.
- Даа, я должна защищать интересы Эгейнста, ненавидеть Артура и игнорировать тебя, но... мы же не будем им подчиняться, верно?  - вот почему Артур запретил Дафне общаться с ДжейДи. Она – бунтарка. В этом вся её суть. Дафна не такая. И Дафне нельзя быть такой.
Целительница, не поднимая головы, прикусывает нижнюю губу. И молчит.
А потом подруга говорит то, чего целительница никак не ожидает услышать. Беременна. Она беременна! Как это прекрасно! Секундный порыв, и Дафна разворачивается и обнимает подругу за шею. Осторожно, но настойчиво, мягко и как можно крепче. ДюМорье зарывается холодным носом в мягкие каштановые волосы и начинает тихо всхлипывать.
Это так прекрасно, что ДжейДи беременна. И так ужасно, что…
- Послушай, - шепчет Дафна на ухо, не отдаляясь от Двуликой. – Пожалуйста, - она обнимает ее крепче, - это наша последняя встреча. – Вы даже не представляете, каких усилий стоило Дафне выдавить эти роковые слова. Тем более в таких условиях и после таких признаний.
И сейчас Дафна ненавидит себя больше всего на свете.

+2

4

Три желания. Три поросенка. И та самая троица, которую любит Бог. Что это за магическое число? Почему оно так влияет на наш мир? Ведь и в жизни Дилан все пошло кувырком, стоило ей только связаться с ним.
Она даже воображать никогда не смела, будто когда-нибудь начнет рыдать из-за человека. Да и вообще, в принципе, – рыдать. Но летом две тысячи одиннадцатого года у нее появился Клинт, а чуть позже осенью – Дафна и Честер, стоящие по разные стороны баррикад. Великолепная троица мучителей, которые, в общем-то, виноваты лишь в том, что ДжейДи позволила им сократить дистанцию между ними и ее холодным, пустым сердцем, бьющимся в одиночестве уже двадцать три года. Освальд порвал душу на лоскуты собственной смертью в неправильную неделю; Беннингтон стал слишком небезразличен, чтобы легко перенести последствия его поехавшей крыши. А теперь… Теперь еще и Дафна?  Мироздание, мать твою, это совсем не смешно! Зачем Дилан распускать сопли? Чтобы почувствовать, насколько сильно ей стал важен человек?
Отлично. Она чувствует. Немедленно прекрати.
Дилан делает глубокий вдох, стараясь убедить себя в том, что происходящее – дурной сон. Она не беременна, целительница не прощается с ней, и остальные проблемы она лишь примерила на себя, как обычно актеры примеряют роли для лучшего перевоплощения. Чтобы понять, каково это, – быть кем-то абсолютно нормальным. Тем, у кого есть проблемы в отношениях с близкими людьми, а не со случайными прохожими, которым не нравится твое странное поведение. Видите, да? Вы понимаете, почему легче оставаться одному? Тебе не хочется плакать. Ты не думаешь о здоровье и сохранности кого бы то ни было; тебя интересует только собственная шкура. И никогда в жизни ты не просыпаешься брошенным, потому что самого себя, к сожалению, бросить нельзя. Такова суть – обжигаться каждый раз и оставаться единственным виновником глупого ожога, позволяющего переосмыслить некоторые ценности. Ты знаешь, что ты виноват, и ты также знаешь, каким образом можно всё исправить. Но когда ты обжигаешься по вине другого человека… очень немногое поддается корректировке.
– Ты серьезно? – Дилан понимает, кто поставил запрет на общение. Ей даже не нужно задавать вопросов, чтобы понять. И, знаете, в этой ситуации ее огорчает отнюдь не эгоистичное «я останусь без поддержки на ближайшие несколько месяцев». Ее огорчает, что Дю Морье расстроилась ничуть не меньше, чем она. Крепкие объятия похожи на вопль отчаяния. Оакхарт обнимает подругу в ответ, вдыхая аромат цветочного шампуня и выискивая у себя в сознании хоть одну причину не расстраиваться. Быть может, ДжейДи не очень умная. Быть может, характер у нее говно, сисек нет, сущность тупо мужская и эмоциональный диапазон соответствует уровню зубачистки, и все-таки… Она такой же человек, как и все остальные: умеет чувствовать, переживать, влюбляться, сожалеть о сделанном, пусть и открещивается от всех этих умений. Сейчас у нее нет сил делать вид, что жизнь прекрасна. Как она может быть прекрасной, когда вокруг происходит черт пойми что? – Блять, ну что же это такое-то, а… – обреченно выдыхает юная американка, чуть не отпуская Хранительницу из объятий и не склоняясь над собственными коленями в позе вечного страдальца. Слезы наворачиваются на глазах сами собой, поэтому девушке приходится крепко зажмуриться и стиснуть зубы, обнимая целительницу так сильно, как только это было возможно. Слушай, Даф, я не особо умею просить о помощи вербально, зато я могу обхватить тебя за шею и прижаться лбом к мягкому плечу, чтобы стал понятно, какой ужас творится в моей жизни прямо сейчас. «Что мне делать без тебя? Блять, что мне вообще делать?» – только если включать фильмы ужасов и радоваться каждому убийству. Да, так вам и надо, мерзкие людишки! Пусть вам будет плохо! Находиться в одиночестве я не хочу! – Почему? – с уст срывается кретинский вопрос, который в какой-то степени можно назвать риторическим. – Почему нам обязательно надо стать друг другу никем? Ведь есть случаи, когда люди находятся по разные стороны баррикад и сохраняют теплые отношения, – кому вообще нужны оправдания? Они все равно ничего не решат. Ди открывает глаза и всматривается куда-то вдаль, думая только о том, как год назад она сидела на скамейке в парке другого города. И понятия не имела, что существую проблемы, которыми сейчас полнится ее сознание. – Ты нужна мне. Да, эгоистично, но это правда. Я не знаю, как справляться с происходящим, понимаешь?
А когда ты вообще что-нибудь знала, Дилан? Кажется, никогда.

+4

5

Наверное, Дафна должна была привыкнуть к тому, что люди вокруг нее умирают.
Первым тяжелым ударом для маленькой четырехлетней девочки стала смерть любимого пса Геркулеса. Это была небольшая дворовая собака с по-человечески умными глазами и постоянным желанием играть. Дафна души не чаяла в этом лохматом создании, постоянно пачкающем светлые ковры и ворующем со стола котлеты. А как он выручал девочку, когда она не хотела кушать, но её заставляли родители! Тогда Геркулес всегда приходил на помощь: он незаметно пробирался под стол, ставил передние лапы Даф на коленки и ждал, пока девочка украдкой стащит с тарелки еду и угостит Геркулеса. А как было весело с ним в дождливую погоду, когда за окном завывал ветер, а по окнам барабанил ливень. Даже белые стены комнаты в такие моменты казались вовсе не белыми, а темно-серыми. Чуть Дафна начинала грустить – сию же минуту на помощь прибегал Геркулес и начинал, весело гавкая, играться. И как же невыносимо сложно, грустно и больно было слушать печальное известие о его смерти. Попал под машину. Дафна плакала две недели подряд, не в силах смириться с потерей такого верного друга.
Кто же знал, что это только начало невыносимо длинной цепочки тяжелых смертей?
В восемь лет жизнь маленькой белокурой девочки кардинально перевернулась. Было около трех часов дня, и Дафна торопилась на ферму, чтобы похвастаться прекрасным пышным букетом из ромашек, колокольчиков и незабудок. Букет был так красив, что юная целительница определила ему место на обеденном столе в кухне. А как заулыбается мама, увидев такие нежные краски! А как восхитится папа, увидев цветочное разнообразие! Её сегодня обязательно похвалят и угостят конфетами, мороженым и печеньем. Всем и сразу! Открыв калитку, Дафна весело побежала в дом и к собственному ужасу обнаружила… тела родителей. Мертвые бездыханные тела, чьи лица были искажены гримасами смертельной боли и страха. И от этих тел жадно отрывали куски человеческого мяса голодные волки. Окаменевшая от страха и ужаса, целительница попятилась назад, но было поздно – волки её заметили. Дафна бросилась прочь – они за ней. Тогда её спас Артур, и только через несколько дней ДюМорье осознала, что потеряла родителей. Она осталась одна в этом мире. Без верного Геркулеса. Без улыбающейся светловолосой матери, тайком угощающей Дафна конфетами. Без отца, весело усаживающего Дафну на плечи. Без дома. Она осталась одна.
Шло время. Дафна взрослела, училась лечить людей и проводила в больнице все больше и больше времени – потому что там она была нужнее. И, знаете, если раньше люди вокруг Дафны умирали раз в год, то теперь… они стали умирать каждый день. Первые два года в больнице были самыми тяжелыми. На её детских руках погибали такие же дети, как и она. Гибли младенцы, подростки, старики и старухи. Погибали достойные люди, погибали и Боги. Дафна не просто видела, Дафна в себе пережила каждую смерть.
А потом умерла и она. Дважды. Первый раз, когда рожала дочку. Второй раз, когда была с Ирвингом в больнице. Тогда она потеряла Артура, Вивьен, Ирвинга. Тогда она потеряла себя. И только Богам известно, как она не сломалась. 
Но этот момент наступил. Сегодня она сломалась. Так просто. Был человек – и нет человека. С пронзительным треском, с невыносимым надрывом… Больно.
- Мы с тобой не просто по разные стороны баррикад, - шепчет Дафна на ухо подруге, не желая отдаляться. С ней тепло. С ней как за каменной стеной. – Ты же знаешь… - шепчет тихо, ласково поглаживая мягкие каштановые волосы. Ты же знаешь, что у нас дети от тех, кто возвел эти баррикады. Ты все знаешь. Ты все понимаешь.
Просто не хочешь принимать. И тут я тебя прекрасно понимаю.
- Тебе страшно. Тебя страшно не столько потерять меня, сколько справляться в одиночку с предстоящими трудностями. И это нормально. Это не эгоизм, это истина, - шепчет Дафна, прикрывая глаза и не отдаляясь. – Но ты найдешь человека, который развеет твои страхи. Этим человеком буду не я, им не должна быть я, - это Честер – отец твоего ребенка, твой лидер, твой покровитель. Ты просто сама еще не поняла его роли в собственной жизни, как я когда-то не понимала роли Артура. – Ты не сразу поймешь, и он не сразу поймет. Нам с Артуром потребовалось едва ли не пятнадцать лет, чтобы понять, - Дафна отдаляется и, заботливо убирая пряди каштановых волос с бледного лица подруги, ласково улыбается. – Зато потом ты будешь счастлива, - Дафна опускает глаза, продолжая тепло улыбаться, - мы с тобой как жены декабристов. 
Дафна говорит так искренне, что сама начинает верить в то, что рано или поздно все будет хорошо. Но это неправда. Не будет. Ведь в этой войне кто-то должен умереть – либо Артур, либо Честер.
И кому тогда будет хорошо?

+4

6

Мы с тобой не просто по разные стороны баррикад, ты же знаешь…
Дилан прекрасно знала, что есть нечто большее, чем вражда двух группировок как таковых. Плевать на бессмысленное кровопролитие, всепоглощающую ненависть и бессчетное количество трупов, которые оставил за собой Артур Кестлер. Войны были и раньше, хотя в них начисто отсутствовал какой-либо смысл. Куда страшнее однажды проснуться и обнаружить, что тот, кого ты любишь всем сердцем, исчез с лица Земли, потому что его ненавидели. Его ненавидели все, кроме тебя. Или, например, его не стало лишь по той простой причине, что он был лидером восстания, лицом рьяной борьбы за свободу, человеком с железными принципами, который предельно четко видел цель. Так обидно осознавать, что когда-нибудь война группировок закончится, а в тебе молниеносно начнется новая. И такую войну не получится сразу закончить. Дилан прекрасно знала, что в итоге у разбитого корыта окажется кто-то из них. Хотя почему «кто-то»? Она не любит Честера, у нее нет причин для всепоглощающей грусти. Больно станет только Дафне. Но если она не избавится от этого ребенка, если она не найдет способ порвать любые связи с лидером Эгейнста, если она подождет месяц-другой…  Тогда это будет уже не остановить. И это будет действительно больно.
– Я буду счастлива? – а он? А креветка, которая так удобно расположилась у меня в животе? Они будут счастливы, Дафна? Не пойми меня превратно, я не считаю тебя той, кто не понимает, о чем она говорит. Только проблема в том, что мы с Честером – это не совсем то же самое, что и вы с Артуром. Я – это не совсем то же самое, что ты, и Беннингтон – это не совсем то же самое, что Кестлер. Я не очень хорошо представляю, каково быть матерью. Точнее, я не представляю себя в подобной роли абсолютно никак. Мне кажется, будто от одного детского писка во мне проснется паника. Можно обворовывать продуктовые магазины, угонять чужие тачки и вести себя бесстрашно, но нести ответственность только за свою жизнь. А нести ответственность за кого-то еще – путь извилистый и трудный, знакомый мне только из книжек. Понимаешь, Дафна, ты похожа на мать. Ты похожа на маму. Мягкую, теплую, ласковую и опекающую, а на кого я похожа? Ну, максимум, на старшую сестру или тетю из другого города. Ладно, не это самое страшное. Я, наверное, могу смириться со статусом женщины, собирающейся родить. Я могу смириться даже с наличием сына, только что мне нужно будет делать, если родится девочка? Я же загублю ей жизнь и буду ненавидеть себя за это. У всех мамы как мамы, милая, а у тебя мама – мужик. Да и папа у тебя – мужик, а вместе мы – два идиота, которым противопоказано становиться родителями. – У меня нет пятнадцати лет, Даф, – почему-то слегка раздраженно произносит Оакхарт сорвавшимся голосом. Она сжимает губы и закрывает глаза, в то время как слезы медленно прокладывают дорогу от нижнего века до подбородка, где становятся прозрачной каплей и падают вниз, смешиваясь с грязью асфальта и оставляя маленький кружок. Чуть слышный всхлип, судорожный вздох. Миссия провалена. Геркулес снова будет ей недоволен. – Я беременна от человека, который меня не любит. А лично я даже не знаю, что я к нему чувствую, – на выдохе выпаливает маленькая американка и открывает глаза. Будь ее воля – она бы никогда их не открыла, чтобы не видеть тот кошмар, что творится вокруг. – Моя лучшая подруга – единственная, кто способна помочь мне разобраться в происходящем, – не будет рядом со мной из-за какой-то ебучей войны, которая заберет либо того, кого любит она, либо того, кого я боюсь когда-нибудь серьезно полюбить, – она смотрит на Дафну в упор. Серьезно и тяжело, тем самым нагнетая обстановку вокруг. – У меня нет образования, я не умею готовить, и в моей голове сидит назойливый мудак, от которого я не могу избавиться. И он не желает, чтобы я была женщиной, не чувствуя себя виноватой за такой выбор, – не то что бы она жаловалась, конечно. Ей неплохо жилось неучем и рукожопым пацаном. Теперь нельзя быть ни тем, ни другим, ни третьем. Ей нужно учиться быть матерью, а матери – это те, кто способен дать не только тепло и заботу. Дать что-то еще, научить основам, сделать из мелкой фигни настоящую личность. В таком контексте собственные недостатки казались воистину губительными. И они почему-то больше не приносили радости. – Нет, вряд ли я буду счастлива, – шепчет Дилан сквозь слезы, вытирая мокрые дорожки нижней частью любимой майки. – Но я очень надеюсь, что счастлива будешь ты, – правда, не совсем представляю, каким именно образом. Счастье Дафны – это что-то светлое, но такое абстрактное и неназывное. Пусть Вивиан растет большой, Артур правит Землей, а остальные находятся под гнетом тоталитаризма. К тому времени не будет уже ни Чеса, ни Макса, ни ДжейДи, ни кого-либо еще, способного чувствовать тоску по былым временам.

+3

7

Неуклюжая рыжая шапка медленно съезжает набекрень и полузакрывает один глаз, но Дафна совсем не спешит её поправлять. Она прикусывает нижнюю губу и тяжело отводит голову в сторону – теряется. ДжейДи говорит правильные вещи – жесткие, кровавые и острые, бьющие не в бровь, а в глаз и еще куда-то в область груди. Мучительно больно – так, что хочется скорее упасть на колени, вознести сжатые в замок ладони к небу и молиться, молиться, молиться. Молиться бешено, безудержно – так, чтобы Асклепий услышал и одарил наконец чудодейственными руками, пальцы которых теплом и нежностью смогут лечить не только кровавые ссадины снаружи, но и ноющие раны внутри, которые зачастую болят намного сильнее и дольше, которые не лечатся таблетками, уколами и травами, которые не зашиваются хирургическими нитями и которые не затягиваются сами собой. Эти раны – они слишком тяжелые, с ними не живут – с ними выживают. Существуют, если хотите. Просыпаются по утрам, готовят яичницу с беконом, пьют апельсиновый сок даже, ходят в кино и читают новости, но, черт возьми, всё лишь для того, чтобы отвлечься хоть на секунду,  хоть на день от той ноющей боли, что ржавым напильником лобызает кости и связки, сухожилия, но что хуже – душу. И сразу становится понятно, почему многие люди упаковывают её сотней метров блестящей фольги и прячут за десятками ржавых старых замков – чтобы ни один напильник не добрался, конечно же.
Но он добирается все равно. Рано или поздно, но добирается. И с удвоенной, нет, с утроенной силой начинает шваркать по вожделенной добыче, ведь, черт возьми, такой долгий изнуряющий путь позади, что грех не насладиться кровавыми криками, отчаянными выдохами, тяжелыми хрипами и жалобными молитвами. Души. Твоей души. Твоей души, ДжейДи.
И она будет лежать – окровавленная и изуродованная – под рваными клочьями фольги, умирать среди сломанных ржавых деталей замков; её будут хоронить под рыхлой от багряных рек грязью, засыпать некогда белым, а теперь алым песком. Её будут хоронить заживо – ведь дышит еще, смотри, полупрозрачными крыльями бьет, словно попавшая в паутину бабочка. Её будут хоронить до тех пор, пока не придет тот, чья сильная рука не сломает проклятый напильник, не склеит кусочки фольги и не соберет воедино замки, которые не отдаст, а заберет. Потому что вот она – душа твоя, вновь живая и трепещущая, счастливая такая, улыбающаяся, и незачем её больше прятать в самых темных углах, ведь с этой минуты я не дам обидеть её. И тебя.
Всего на секунду Дафна жмурится, вжимает голову в плечи, словно испуганная птица, а затем выдыхает решительно. Нет, она не может позволить себе слабости – только не сейчас и только не здесь, только не с Джейди. Пришло время меняться местами – сегодня Дафна должна взять на собственные плечи роль каменной стены, за которой тепло и уютно и ветер не дует. Она выдыхает и поворачивает голову в сторону подруги, улыбается тепло и заботливо, словно ничего страшного и не произошло, словно они встречаются совсем не в последний раз.
– Ты будешь счастлива, – говорит тихо, но решительно, опуская голову и встречаясь смелым взглядом с зелеными глазами. Дафна аккуратно поднимает руку и теплой ладонью касается бледной щеки напротив, гладит подушечками пальцев уже высохшие соленые дорожки, улыбается и не виду не подает о том, что собственный роковой напильник уже добрался до души. – Я обещаю, – говорит, не для того, чтобы успокоить, а потому что уверена. Просто каждый человек проходит через это – через порванную фольгу и сломанный замок, через разбитую душу и беззвучные похороны оной. И через чужую сильную руку, которая сжимается на шее не с целью задушить, а вытащить тонущую и задыхающуюся из болота.
Дафна протягивает свободную руку в сторону Джейди, берет её за холодную ладонь и сжимает так крепко, что, кажется, никогда и ни за что не отпустит. А у самой мурашки под пальто бегут от того, что порванные клочья блестящей фольги оглушительно шуршат под тяжелыми шагами, что замки с надрывным скрипом ломаются и что шварканье напильника становится громче.
Неважно. Моя очередь быть сильной, ДжейДи. Я для тебя упаду на колени, когда ты видеть не будешь, вознесу сжатые в замок ладони к небу и буду молиться, молиться, молиться бешено и безудержно за тебя и раны твои, которые обязательно затянуться и ныть перестанут.
Шварк. Шварк. Шварк.

+3

8

Не надо обещать того, чего не сможешь исполнить.
Дилан не говорит так, но она так думает, в напряженном онемении наблюдая за мягкими жестами Дафны. В ее чертах прослеживается нечто знакомое, будто запавшее в память по нежной юности. Материнское и теплое. Жаль, в действительности запасть оно просто напросто не может: родная мать бросила маленькую девочку почти сразу же, не успев ни к груди ту прижать, ни покачать на руках, ни колыбельную спеть, хотя эта девочка тысячу раз представляла ласковый мелодичный шепот: «не плачь, милая, все будет хорошо». Или думала, что представляет.
Макс рассказывал, как она обещала. Она обещала тоже, что все будет замечательно. Что у них будет полная любящая семья, а потом… исчезла, словно пепел на ветру. Банальное и тупое сравнение, да, и все-таки именно оно отображает общую суть. Неужели каждая мать лжет своему ребенку? И зачем? Чтобы защитить его сердце? Значит, и Дилан года через два начнет это делать. У нее не получится найти другой выход; с Честером – только так и жить, не имея понятия о том, вернется он завтра или оставит о себе неясное воспоминание. Макс рассказывал, как некоторые больше не приходят обратно. Он проводил вербальные экскурсии в мир Хранителей. И чем больше ДжейДи углублялась в него – тем серьезнее начинала понимать концепцию оного. Эта концепция отпечатывалась на ней, словно больное клеймо, хотя недавно оно выглядело, как простая тату из хны, неспособная прожечь кожу и остаться навсегда с человеком. Что ж… остался один вопрос. Если она станет мамой, то часто ли ей придется говорить неправду под давлением мифологической обреченности? Наверное, каждый день. Присягать, клясться, давать зарок. 
Но нельзя обещать того, чего не можешь исполнить.
А самое страшное, что любовь к ребенку не дает тебе трезво оценивать собственные способности. Ты думаешь, что можешь все – и Индийский океан переплыть, и стаю волков прикончить голыми руками, и построить работающий вертолет из сухого песка. Только улыбайся, пожалуйста. Не плачь. Ты – моя плоть и кровь, почти кусок души моей, я сделаю невозможное, лишь бы тебе не было больно. Дилан уже знает, как будет действовать настоящая мать, но пока не понимает ее мотивации. Она ничего не чувствует, чтобы понимать.
Скажи, Дафна, ведь ты пытаешься защитить свою маленькую глупую подругу? Потому что она тебе – что-то вроде дочери, которую надо научить держаться? Ты либо слишком наивна, либо слишком самоотверженна, и я не знаю, что из этого хуже. Оакхарт подается чуть вперед, чтобы прижаться щекой к теплой ладони целительницы и прикрыть глаза на тяжком выдохе. Слезы высохли, прекратили собираться на нижнем веке и срываться вниз по коже, вырисовывая причудливые дорожки, но отнюдь не из-за того, что плакать уже не хочется. Правила игры просты: мама врет ребенку, ребенку – врет, что он верит. Они морочат друг другу голову, надеясь облегчить собственные страдания. Ты будешь счастлива, ДжейДи, – говорит ДюМорье, и только тогда, когда это обещание воплотится в жизнь, она найдет свое счастье.
– Разумеется, буду, – говорит Оакхарт, поддерживая иллюзию возможности такого исхода. Каждому в их тандеме кажется, будто нет ничего невозможного. Дать надежду любимому человеку, не имея для нее ни единой причины, – тоже вид вранья. Для него не нужна сила. Сейчас Дафна куда сильнее Дилан, а юная американка просто подыгрывает. Тут много ума не надо. – Разумеется, – зеленые глаза печально опускаются в пол, бледная рука крепче сжимает нежную ладонь, парк топнет в безысходной тишине. Ни людей, ни зверей не видно, а даже если они есть, то замечать их не получается. Они обе понимают: пора попрощаться или, вернее, идти на поводу у своих личных мучителей. Послушаться Зевса. Подчиниться Аресу. Признать, что они считают эту войну серьезной. И на нее не имеют никакого влияния.
– Пообещай мне только, – пустой воздух снова наполняется тихим голосом, девушка поднимает взгляд на подругу и проводит свободной ладонью по тонкой коже запястья, – что ты навестишь меня, когда он родится. Или не родится. Неважно, – она пока не решила, есть ли в ней достаточно мужества, дабы сопротивляться сразу двум приказам Лидера. Не общаться с Даф? Видишь, само мироздание против наших отношений, поэтому так тому и быть. Стать матерью и превратиться в лгунью? Врать себе и ребенку? Я пока не решила, что легче – терпеть уничижительные карие взгляды или видеть зарождение фиктивной надежды в таких же карих глазах. У нас в Америке говорят: we are running out of time. И, кажется, мое время выходит слишком уж быстро.
– Я закрою глаза, а ты… просто уйди. Не оглядываясь, – некоторые отказываются верить в определенные вещи, пока не узрят их воочию. Все просто: визуально Дилан не зафиксирует прощания с дорогим другом. Стало быть, оно и не произойдет вовсе. Останется смутная надежда на будущее. Великолепный самообман. – Спасибо за все, – шепчет юная американка, спокойно целуя Даф в щеку и последний раз обнимая ее за тонкую шею. Секунда-другая, – Оакхарт спокойно принимает прежнее положение. Делает глубокий вдох.
Не надо обещать того, чего не сможешь исполнить...
Я закрою глаза, потому что я смогу. Закрыла.

+2

9

Она закрывает глаза и просит уйти. Дафна нервно закусывает нижнюю губу и смотрит на подругу в последний раз. Ее бледные щеки, усыпанные веснушками, нос с небольшой горбинкой, всегда приоткрытые тонкие губы и длинные ресницы – эти острые черты Дафна жадно втягивает в собственное сознание, в дальний ящик, где хранятся воспоминания. На протяжном выдохе Дафна легко касается пальцами ее волос – мягких и неповторимых, блестящих в свете оранжевого солнца. Хранительница Асклепия поджимает губы и едва сдерживает слезы, не в силах отвести зачарованного взгляда от лица подруги. У них почти одинаковый цвет глаз – зеленый. Не болотный, не грязный, а цвет свежей травы – весенней, только начавшей всходить под теплыми апрельскими лучами. У них почти одинаковая кожа – бледная, но не болезненная, а какая-то гладко-мраморная. У них почти одинаковое дыхание. Одно на двоих. Было.
Дафна быстро одергивает руку и ловит себя на мысли, что нужно уходить прямо сейчас – пока не возникло сомнений. Она не понимает еще, что сомнения были всегда, они никуда не улетучивались – гнездились где-то под сердцем, не давая о себе знать. Но теперь, когда сердце разбито – куда деваться сомнениям? Надрывно рваться наружу.
На мгновение она опускает голову и растерянно смотрит на собственные колени, нервно сжимая пальцы в крепкий замок. Дафна тяжело сглатывает и прикрывает глаза, собираясь с силами, чтобы встать как будто не с лавки, а с электрического стула, который доставил самую сильную боль. Невыносимую боль. И она встает – неуклюже совсем. Смотрит на землю под ногами, чтобы не потерять равновесие, чтобы не упасть. И чтобы не вернуться.
Она уходит из парка, и каждый тяжелый шаг отдается в висках треском погребального костра. Костра их дружбы – такой крепкой, еще вчера нерушимой. Но разве так должна заканчиваться дружба – это святое чувство, золотая обитель, драгоценный Грааль? Не так. За все самое дорогое в жизни нужно бороться – потом и кровью, слезами и жизнью. А если не бороться, значит, оно и не дорого вовсе, можно взять и без сожаления выкинуть в мусорное ведро.
Дружба и вовсе заканчиваться не должна. Иначе это не дружба, а так – слова на ветер.
Дафна на секунду останавливается и вбирает в грудь больше воздуха, вспоминая вдруг, с каким аппетитом ДжейДи вгрызалась в приготовленные утром блинчики с черникой и медом. Она так привыкла курить прямо в гостиной комнате, но выходила на балкон, потому что на диване сидела не переносящая табачный дым Дафна.  Она никогда не любила детей, ненавидела даже, но однажды призналась, что, не колеблясь ни на мгновение, отдала бы жизнь за Вивьен. А Дафна ласково улыбалась, нежно гладила завитки каштановых волос и тихо мурлыкала колыбельные песни, когда они вдвоем отдыхали на зеленой поляне за городом. Дафна сидела по-турецки, откинувшись на шершавый ствол молодого дуба, а ДжейДи расслабленно лежала, примостив пушистую голову на ноги подруги. Они говорили о детстве, об отрочестве, о группировках и хранителях, о событиях в мире. А еще они молчали. И это было чудесно, потому что в этой тишине скрывалось нечто большее, чем эмоции от слов. Там было понимание. И любовь.
Она все еще стоит в десяти метрах от скамейки, на которой с закрытыми глазами сидит подруга. ДжейДи боится их открывать, потому что увиденное ей не понравится – там не будет Дафны.
Не бойся. Открывай глаза, ДжейДи. Потому что там будет Дафна. Дафна, у которой сосет под ложечкой, подкашиваются ноги и трясутся колени. Дафна, грудь которой вздымается так часто и судорожно, что она вот-вот задохнется. Дафна, у которой плывет в глазах и мутит в животе.
Дафна, которая вернулась к тебе, ДжейДи. И больше не уйдет никогда. Потому что чувствует, что поступает правильно, пусть и против установленных кем-то правил.
― Все хорошо, я здесь, я здесь, ― шепчет Дафна, стоя напротив сидячей подруги и крепко прижимая ее голову к собственной груди. ― Я не уйду. Я ошиблась, прости. Я не уйду. Я буду бороться за тебя, за себя и за нашу дружбу.
Она прикрывает глаза и касается губами ее макушки. И понимает, что это не конец.
Это начало. Начала войны за их дружбу. И эта война будет стоить слез и бессонных ночей.

+2

10

Всем нам нужно чувствовать, что мы не одни в этом мире. И Дилан не была исключением.
Вы скажете: как же так? Зачем маленькой юркой бунтарке, вечно заводящей такие знакомства, которые не длятся больше одной недели, связывать собственную нить судьбы с чьей-то еще нитью? И не просто связывать, а превращать маленький изящный бантик в крепкий узел, стойко выдерживающий ножницы ссор, обид и запретов? Люди думают, что быть одиночкой – это почти то же самое, что быть одиноким. Люди думают, что быть бунтарем – это почти то же самое, что быть вечно веселым разгильдяем, которому не бывает больно: ведь личность, проводящая революцию против постылых материальных ценностей, не имеет времени уходить в уныние. Дилан двадцать три гребанных года находилась в эпицентре разных происшествий, ныряла в самое дикое бурление событий и казалась окружающим той самой личностью, у которой просто нет времени на крепкие отношения. Личностью, которая самостоятельна настолько, что печали свои научила убивать трапезой с рисовыми булочками, алкогольными загулами или покупкой последнего альбома любимой группы. Наверное, в этом была доля правды: Оакхарт не грузила остальных своими проблемами и не требовала от них никаких душевных откликов. Она исчезала в жизненном круговороте, ограждая сердце от привязанностей, потому что боялась однажды разучиться разбираться с эксцессами без чьей-либо помощи. Но она не знала, что на самом деле лишается большого счастья – счастья быть выслушанным, утешенным и успокоенным. Она не знала, что этого не стоит бояться. Даже наоборот – этого стоит ждать, на это стоит надеяться, об этом стоит молиться.
И в Греции для нее открылась страшная правда: она не одиночка, она – одинока. Дилан внушила себе, что ей не нужны никакие эмоциональные привязанности, хотя глубоко в детстве только в них она и нуждалась. В легком прикосновении к щеке, в мягком объятии, в теплом поцелуе… в отсутствии равнодушия со стороны хоть кого-нибудь.
Она нашла своего «кого-нибудь». Не одного, а двух целых. Именно поэтому ей было сложно представить, как она снова превратится в ту самостоятельную личность, которой восемь лет назад в голову пришла гениальная идея – сделать аборт. Если бы этой идеи не было – той креветке сейчас бы исполнилось восемь лет. А этой креветке исполнится? Исполнится ли, если Дилан решит проблему по-своему?..
Независимая бунтарка ДжейДи закрывает глаза и просит: уходи, Дафна, уходи восвояси; мы сами придумаем, как нам быть.
Обычная Дилан, не имеющая ни статуса, ни национальности, и смирившаяся с тем, что больше быть неэмоциональным камнем у нее не выходит, молит едва различимо: не слушай меня, останься, пожалуйста; эту проблему у меня решить не получится. Остановись, оглянись, заметь меня. Увидь во мне нечто большее, чем остальные видят. Распознай непутевого подростка, которому страшно принимать взрослые решения. Я думала, мне не нужен никто, а оказалось, что я хочу чувствовать твое небезразличие. Потому что безразличием, Дафна, сыта я по горло. Умоляю, вернись. Умоляю, черт тебя подери, не поступай так со мной.
Но разве всегда бывает так, как мы того хотим?
Вы скажете «нет». ДжейДи скажет «нет». Толпы возмущенных людей ответят «нет» тоже. А игривое мироздание возьмет и сделает невероятное вероятным, чтобы удивить всех и каждого.
Юная американка податливо прижимается щекой к мягкой груди, обхватывает худыми руками Хранительницу за талию и зажмуривает глаза еще сильнее в ту секунду, когда чувствует теплое прикосновение губ к макушке. Она не хочет их открывать, потому что боится, что выдумала возвращение Дафны. Даже тактильные галлюцинации – это жестокая шутка Богов, которая рассеется сразу после того, как веки поднимутся. Нос, покрытый веснушками, утыкается в шершавую ткань куртки; из груди вырываются рваные глухие то ли всхлипы, то ли хрипения. Теперь Дилан старается снова стать сильной и взять себя в руки. Высушить позорное озеро слез. Ведь у нее есть тот, кто верит в ее силу. Глубокий вдох, глубокий выдох, – она чувствует родной запах мокрого асфальта, единственный и неповторимый, такой специфический и с налетом воздушной добродетели. Запах Дафны.
Но стать сильной не получается.
– Спасибо, – раздается благодарный всхлип, пробивший себе путь сквозь слои плотной ткани. Девочка медленно поднимает голову и, упираясь подбородком в куртку, открывает глаза. Вот она, милая ДюМорье – настоящая и любимая, с которой не так страшно и больно вспоминать свои горести. – Что мы с тобой будем делать, Дафна? – тихо задает вопрос Оакхарт, отодвигая правый уголок в сторону. На лице появляется грустная полуубка, придающая красным глазам и дорожкам на щеках особый печальный шарм. – Я смогу врать Честеру, но я бы не хотела, чтобы тебя уличил во лжи Артур. Ты уверена, что хочешь остаться? – это твой последний шанс уйти навсегда.
Но в любом случае – спасибо тебе, Дафна. Спасибо за то, что дружба с Дилан для тебя важнее твоего страха.
Потому что если в этом мире и есть вещи, за которые стоит бороться, то это только те, которые намного важнее него.

+2

11

― Я не буду врать Артуру – об этом даже речи быть не может, ― на выдохе отвечает целительница, беззвучно сглатывая. Ее голос тверд и решителен, но предательски дрожит. Она опускает голову, и неуклюжая рыжая шапка вновь съезжает на глаза; Дафна хмурится и обиженно выпячивает нижнюю губу, неровным движением убирая мешающий шерстяной головной убор назад. ― Я сделаю еще одну попытку, ― седьмую иди девятую? ― поговорить с ним, все объяснить. Я надеюсь, что… ох, я даже не знаю, на что надеюсь. Наверное, на то, что я ему в конце концов до чертиков надоем, и он согласится, ― и целительница позволяет себе легко улыбнуться, от чего на правой щеке выступает единственная ямочка.
Она неохотно отдаляется от подруги и обходит ее стороной, чтобы вновь примоститься на скамью – занять место рядом. Опускаясь возле Дилан, Хранительница вдруг ловит себя на мысли, что сядь она сейчас на это прохладное место – и больше никогда не сможет встать и уйти. И речь сейчас не о скамье, конечно, и даже не об этом парке. Речь о жизнях двух молодых девушек – еще таких глупых и неопытных – которым так рано пришлось стать сильными женщинами. 
И Дафна, поджимая губы, плавно садится. Она опускает голову, пряча зеленые глаза за спутанными прядями белых волос, кладет скрещенные в неуверенный замок руки на колени и почти не дышит, размышляя о том, что ждет ее через несколько часов. Через несколько часов, когда она – такая маленькая и беззащитная – зайдет в кабинет к Артуру и дрожащим голосом, в котором будет слышаться явная претензия на место под солнцем, скажет, что не смогла попрощаться с Дилан. И не сможет никогда – потому что не хочет. Артур не будет злиться – он никогда не злится, а Дафна порой отдала бы все, чтобы услышать его крик и треск ломающихся стульев. Артур на все отвечает холодным молчанием, которое жалит сильнее ядовитого предложения. Не в бровь, а в глаз – так говорят о больно бьющих и правильно подобранных словах. Не в глаз, а в сердце – так говорят о молчании – мучительном и смертельном.
― Я толком тебя не поздравила, ― не желая думать о надвигающейся буре, спешно переводит тему Дафна, поднимая голову и вглядываясь в весело бегающего по зеленой лужайке мальчишку лет трех. Интересно, чем занимается сейчас Вивьен? ― Это очень здорово, что у тебя будет малыш. Ты сможешь дать ему все то, чего так не хватало тебе, ― целительница сдержанно улыбается, думая лишь о том, что в свое время не смогла последовать собственным советам, а так хотела подарить дочери ласку, нежность и заботу искренне любящей матери. И умерла, не оправившись от тяжелых родов.  Не проходит и дня, чтобы Дафна не жалела об этом. ― Правда, ты знаешь, я иногда здорово жалею о том, что не могу вместе с дочкой и Артуром бросить все и уехать на какую-нибудь ферму – такую зеленую-зеленую, пахнущую клевером и свежими яблоками. И чтобы без талисманов, без сил, без проблем, ― Дафна говорит тихо и ласково, не сводя завороженного, но стеклянного взгляда с мальчишки, лазающего по качелям детской площадки. ― Но Артур никогда не уедет, а я никуда без него, ― и ты тоже, Джейди, и ты тоже. И речь сейчас не только о твоих способностях, от которых не избавишься, просто выбросив браслет, кольцо или медальон на землю. Речь, конечно, о чем-то другом – о чем-то большем.  И, наверное, запретном даже. ― Ты не хочешь чаю или сока? У меня здорово разыгрался аппетит от разговоров о ферме и яблоках, ― целительница наконец поворачивает голову и смотрит в лицо подруге. ― Тут недалеко есть хорошая кофейня – уютная и теплая. Пойдем?
А то сложно оставаться в этом парке, в котором они едва не попрощались.

+3

12

Дилан прекрасно знала, что Дафна права: жизнь, построенная на вранье, никогда и никому не принесет счастья. Да, ложью можно спасать, отгораживать от боли, смягчать зуд душевных ран, но рано или поздно – без спроса, конечно же – правда выплывет наружу, и вы пожалеете о том, что осмелились навешать лапшу на уши во имя краткосрочного облегчения. Что будет, если Даф сумеет обмануть Кестлера? Ее сестринские встречи с ДжейДи, ее уютные посиделки и разговоры о пустяковых вещах не смогут снова быть такими же непринужденными, какими были до фразы «мы расстались на лавочке в парке». Любой диалог перекроет тяжкое чувство вины и страх того, что Артур всё знает и видит. А потом, когда он в действительности выведет суженую на чистую воду, случится неизбежное: Хранитель найдет способ отгородить глупую ДюМорье от пагубного влияния маленькой прыткой бунтарки из Таллахасси. Так должно быть. И так обязательно было бы, но целительница, выкинув из головы успешный исход собственного вранья, решила не жить с тайной на сердце. Наверное, Дилан тоже придется сделать выбор между грязной ложью и строгим взглядом человека, сверлящим ее силуэт нон-стоп даже в те минуты, когда она отворачивается от него в другую сторону или находится чуть поодаль, занимаясь своими личными делами. Ее и правда интересовало: что будет, если она сумеет обмануть Беннингтона?
ДжейДи не знает и знать не хочет. У нее есть немного времени, чтобы расставить приоритеты и выдвинуть на первое место кого-то одного. Лучшую подругу с теплой улыбкой и мягкими движениями или мужчину с нереальным цветом глаз, который – иногда Оакхарт так думалось – тоже мог бы быть для нее в чем-то лучшим.
– Мне придется лгать, наверное, – говорит девочка, машинально вытирая щеки, которые кажутся ей мокрыми от слез, но в реальности давным-давно высохли. – Честер не так спокоен, как Артур. Когда злится – ломает че-то всё, крушит, из себя выходит… я порой боюсь, что он когда-нибудь не вернется обратно, – обязательно надо спросить у Беннингтона, откуда у него такой поганый характер. Вот истоки собственного темперамента Оакхарт распознать не могла, как ни силилась: у нее не было жизни до Геркулеса, она всегда шла с ним в ногу – от юных лет и до относительного взросления; а Чес ведь когда-то не пил кровь, не превращался в волка, и карий взгляд его не окрашивался бордовым. Каким он был до того, как стал Хранителем? Таким же вспыльчивым и жестоким? Или Арес все-таки что-то в нем перекроил и поломал? Дилан не отказалась бы узнать ответ на каждый из этих вопросов.
Ее серо-зеленые глаза обрисовывают нарисованную мелом картинку – прямо под ногами и на асфальте. Солнышко, удовлетворенно зажмурившись, отдает лучики маленьким человечкам, пляшущим где-то внизу. Почему-то хочется размазать детский шедевр по шершавой поверхности, причем желательно – на глазах у автора.
– Тут не с чем поздравлять, Даф, – девчонка сокрушенно качает головой, запускает пальцы в густые каштановые волосы и взъерошивает их. По привычке. – Я прекрасно понимаю это чувство, когда хочется немного… другого, что ли? – она замолкает. Кажется, проверяет свой ответ на точность формулировки. – Да, – говорит на выдохе; тонкие губы двигаются едва заметно, – другого. Ты бы уехала вместе с Артуром и дочкой на ферму, срывала бы яблоки, загадывала бы желания на четырехлистных клеверах… Без сил и всего прочего, верно? А я бы… я бы хотела, чтобы последние полгода прошли по другому сценарию. Ты права, своему ребенку можно дать то, чего тебе не хватало, но проблема в том, что я не смогу этого сделать. У меня бы это получилось, наверное, если бы мы с Честером, знаешь… встречались дохрена времени, и вдруг – две полоски на тесте. А сейчас меня преследует ощущение, что он ненавидит всё, что со мной связано. Потому что мироздание впихнуло ему меня насильно. Без возможности выбора, – интересно, стоит ли в такие моменты верить в судьбу? Вам никогда не приходило в голову, что любое событие в нашей жизни происходит ради каких-то конкретных целей? ДжейДи, например, будучи скептиком и реалистом, терпеть не могла попытки окружающих доказать ей, что даже взмах крыла бабочки имеет определенную причину. Зато теперь, вспоминая цепочку различных происшествий, обрывающуюся сегодняшним днем, она начала находить кармический смысл в ошибках прошлого. Не только своих! Не окажись Макс дебилом и не перейди дорогу крутым парням из «Огня» – он бы не стал жить в Греции. А если бы он не стал жить в Греции, то маленькая девочка Дилан оказалась бы в другой стране после того, как ее выгнал из дома отец. И снова по нарастающей: нет побега из дома – нет переезда; нет измены бывшего хахаля – нет возвращения на родину; нет Афин – нет судьбоносных знакомств. Подружились бы они с Дафной, если бы Оакхарт не наткнулась на преступника с ружьем? Видимо, нет, но ведь какие-то высшие силы сделали так, чтобы ДюМорье оказалась в нужное время в нужном месте! И это отнюдь не единичный случай. С Честером случилось также. Он случайно заснул под деревом, Дилан случайно отпустили с работы пораньше, и она случайно решила сократить путь через парк. Один из членов «Огня» использовал на Честере технику, когда Дилан случайно находилась рядом. И совершенно случайно получилось так, что беременность почти не давала о себе знать, пока не стало слишком поздно.
Такая вот штука, эта ваша судьба.
– Впрочем, неважно, – Ди легко махает рукой в сторону и улыбается – как-то неловко, несколько глупо и неестественно, но с благодарностью. – Я тоже голодная. Пойдем.
Она аккуратно поднимается на ноги, сжимает ладонь почти матери и с доверием, присущим ребенку, направляется вслед за целительницей, рассматривая ее лицо пристально и глубоко, вдыхая носом тонкий аромат, доносящийся до нее потоками воздуха. Их путь лежит по открытой местности, которую окружают кусты и скамейки с более счастливыми – обычными, в какой-то степени – дуэтами, трио и квартетами. Иногда людей больше, но все они, не замечая утренней светлой унылости, улыбаются, смеются или нежно прикасаются друг к другу; мифологические страхи их явно не заботят и не трогают. Ни на улице, ни дома, ни в кафе: то место, куда пришли две заклятые подруги, тоже кишит живыми, настоящими жителями Афин. Их лица угрюмые, уставшие, безразличные, они ковыряются вилкой в завтраке, но их мысли не перебивает назойливых голос чудовищ и героев. Их инстинктами не манипулируют наглые Боги. Они принадлежат себе. Полностью и всегда.
– По-моему, мы здесь сидели, когда ты спасла меня от смерти, – говорит Дилан и отводит уголок губ в сторону. Ей нравится вспоминать тот момент, когда всё началось. И когда они ни о чем не знали. – В крови, грязные. Ты – уставшая и растерянная, я – озадаченная. Официанты кидали на нас подозрительные взгляды… Знаешь, с тех пор я – не я, и иногда мне кажется, что я стала кем-то лучшим, – хорошие люди всегда волей-неволей влияют на нас благотворно. И однажды Дафна доказала ДжейДи, что отвечать добром на зло – это рискованно, конечно, но не глупо. – Скажи, – девочка поддается грудью чуть вперед, передвигает салфетницу в сторону и убирает прядь волос за ухо, – почему ты с Артуром? – она на секунду замолкает, прикусывает губу и тарабанит пальцами по гладкой поверхности, расцветкой напоминающей какой-нибудь камень. – Если не считать, что он спас тебя. И что он дал тебе дом. Он ведь… лишает людей жизни. Он хочет всё это, – обводит рукой пространство и посетителей, его наполняющих, – уничтожить. За что ты его любишь, Даф?
Да просто любовь зла. И иногда, в связи с этим, – очень болезненна.

+2

13

Дафна едва заметно улыбается, когда ладонь ДжейДи – немного суховатая от постоянных тренировок и, наверное, от пролитых слез, вкладывается в руку целительницы. Ложится, как влитая. Дафна тихо выдыхает и опускает глаза – начинает рассматривать серый асфальт под ногами, а сама невольно сжимает чужую ладонь сильнее. Еще сильнее. И неважно, что сильнее уже некуда. И думает о том, что теперь не только по этому парку они пойдут вот так – крепко взявшись за руки – но и по жизни. Вместе. Сегодня и всегда.
Солнце светит, но почему-то не греет, зато невероятно красиво пробивается светло-золотистыми лучами сквозь густые темно-зеленые ветви. Дафна отчего-то совсем неуверенно поднимает голову и щурится, а потом убирает прядь белоснежных волос, которую настойчиво вытащил из-под ворота пальто порыв ветра, за ухо. В парке пахнет весной – самой настоящей – когда природа просыпается от долгого сна, когда в лазурном небе поют скворцы, когда по асфальту струятся блестящие в свете мартовского солнца ручьи. И журчат, журчат, словно пробуждая окружающий парк к жизни. И не только парк – ведь отношения подруг, еще вчера умершие, сегодня воскресли. Они сами их воскресили – и Дафна ни на мгновение не жалеет о принятом решении.
Это весна запомнится надолго. И никогда не забудется.
И почему-то ужасно нравится, что теперь отношения Дафны и Джейди будут ассоциироваться с журчанием ручьев, звуками капели, свирелью скворцов и ласковым перезвоном полевых колокольчиков. С весной. С долгожданным временем пробуждения.
Вокруг резвятся радостные дети. Молодые люди и девушки катаются на роликах, велосипедах и скейтбордах. Женщины и мужчины воркуют, подобно птицам, осуждая новый вышедший фильм или блюда на ужин. Дафна, если честно, тоже хочет идти вот так, рассказывая о планах на ближайшие выходные, а не думая о том, как защитить себя, ДжейДи и их дружбу. Не в этой жизни, наверное. Быть может, в следующей. Или никогда. Да и неважно – а то ведь вдруг в какой-нибудь десятой жизни рядом не будет ДжейДи?
Тихо сглотнув, целительница медленно поворачивает голову и всматривается в профиль подруги – такой знакомый. Дафна тысячу раз, наверное, видела ее лицо – бледное, усталое, измотанное не тренировками или еще чем, а беспощадной жизнью. Красивое. Незабываемое. Говорят, есть вещи, на которые можно смотреть вечно: как горит огонь, как  течет вода и как сияет звездное небо. Дафна, не раздумывая, добавила бы сюда еще наблюдение за любимыми лицами. И чтобы они  обязательно искренне улыбались, весело смеялись и радовались.
― Улыбнись, ― тихо просит Дафна и нежно улыбается сама. А потом медленно отворачивается и смотрит прямо – в небольшую кофейню, возникшую перед глазами.
В кафе тепло, темно, пахнет свежей выпечкой и кофе. Играет ненавязчивая музыка. Народу мало, официантов тоже немного – и на всех надеты темно-зеленые фартуки и чепчики в тон.
Целительница садится на свободное место и ждет, когда рядом опустится подруга. Заказывает большой кусок торта и двойную порцию горячего шоколада – нет, не слипнется, ведь Дафна так любит сладкое, кто бы знал, как она любит сладкое.
Да и должно хоть что-то в ее жизни быть сладким.
― И ты закажи себе большой, самый большой кусок самого сладкого торта!
Потому что и в ее жизни должно быть хоть что-то сладкое.
И Дафна с удовольствием кладет ложку с мягким бисквитом в рот, а потом запивает горячим напитком. Улыбается, словно довольная кошка, глядя в глаза подруге.
― Потому что я его люблю, ― отвечает Дафна абсолютно будничным тоном и, если честно, совсем не подумав о вопросе. Зато ответ получается максимально честный и искренний. ― А ты почему с Честером?

Отредактировано Daphne du Maurier (10.07.2015 19:38:53)

+2


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Вафельное сердце


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC