Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Сентябрь 2013 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
295 : 284
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Miracle Of Sound – Forever Blue от Честера!


ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Весь мир театр, а люди в нем актеры


Весь мир театр, а люди в нем актеры

Сообщений 21 страница 40 из 71

21

- А я дракон, – хотел бы услышать этот пирожок с начинкой героя, но.. не услышал. В жизни драконы все же отличаются от сказочных чудовищ. В жизни драконы наскоро заматывают саднящую руку носовым платком и совершенно игнорируют трепетные детские сердца, заманчиво частящие в костяной клеточке. В жизни драконы зубами затягивают узелок и настойчиво подталкивают несостоявшегося убивца к движению по улице вперед. В жизни голодные драконы ворчливы:
- Прекрасно, юноша, что вы вспомнили свое имя. Если вы еще осознаете свой возраст и положение - я буду счастлив за вас до конца недели. Идемте.
С "Калимэра", как, впрочем, со многим другим в старой части города, у Юклида была связана своя история, бурные отголоски которой настигли прямо с порога. Отголоскам было четырнадцать весен от роду и они с протяжным "Уиииии, дядя Юша пришел!" висели у него на шее и натурально дрыгали голенастыми, голыми по жаре ногами, не забывая профилактически посылать заинтересованные взгляды змеиному спутнику, весьма эффектному в своем черном строгом костюме и измазанной кровью щекой посреди демократично круглых столов интерьера середины шестидесятых. "Отголоскам" было едва за пятьдесят, полнотелым и громогласным, ярким ситцем выплывшем из дверей кухни, сильными руками матери радушно обнявших обоих пришедших, а кого-то даже вкусно расцеловавших в обе холодные щеки. У "отголосков" было белое сукно нижней скатерти, зеленое верхней, тусклая настольная лампа, крытая цветным шелком платка, и стояли эти неприкосновенные "отголоски" в самом уютном темном углу, где гости могли и вдоволь побеседовать и не давить на уши дужками темных очков. "Отголоски" эти висели на противоположной стене, среди сонма других фотографий семьи владельцев, любимых посетителей и пейзажей окрестностей за все время существования ресторана, сделаны они были в пятьдесят седьмом году и запечатлели, уже немного выцветшие, патриарха-основателя "Калимэра" и "дорогого друга", с легко узнаваемыми чертами лица, если допустить, что и через пятьдесят лет кто-то может не измениться ни на йоту, за добросовестным распилом несусветных объемов бревна. "Отголосками" было без требования выставленный на кружево салфетки запотелый графин темно-бордового, почти черного холодного гранатового вина, пара бокалов, без учета, что некоторые еще не выглядят на разрешенные двадцать один и теплое влажное полотенце, принесенное специально для умывания этих "некоторых". Новым веянием в знакомой истории стал человек, вином угощающий.
- Йоргос Папазоглу. Гражданский муж Айолы.
- Юклид Натхайр. Старый друг семьи.
- Знаю, Айола много о вас рассказывала.
- Много странного, полагаю?
- Не без этого. «Должен остаться только один» и страстный любитель магиритцы?
- Оу. Вы знаете про меня все. Так как? Найдется у вас две порции самой вкусного в этой части Греции супа?
- К сожалению, нет. Летом это блюдо не пользуется особым спросом, а в наше тяжелое время...
- Резать баранов на потроха не целесообразно, если они не в парламенте. Понимаю. Что предложите?
- Из первых блюд есть факес, есть котосупа, есть псаросупа...
- Что угодно, кроме рыбного... Дерек, закажешь что-нибудь?

Вино в бокалах светлее не стало и черные глаза с безучастного лица смотрели без злой зелени, да и не видел Йоргос этих больных болотных огней никогда, но отчего-то ему стало неуютно и захотелось как можно скорее вернуться в душную кухню. Погреться. Поджаркой на сковороде оставить посетившее ощущение ошибки.
Змей рассматривал зал.
Ранняя весна сорок третьего года. Госпиталь. На серой койке под серыми простынями серый мальчишка без левой ноги. Серые губы и серые проваленные от боли глаза. Серый горячечный шепот.
- .. когда все это закончится, слышишь, ты обязательно должен прийти к нам домой. Знаешь, моя мама готовит самый вкусный на свете пасхальный суп. Я хочу чтобы ты его попробовал, он готовится по очень старому рецепту... мы соберемся всей семьей, как раньше, и мама разольет по тарелкам магиритцу... только тогда я смогу поверить, что все это прошло... Обещаешь?
- Обещаю, Тэо. Ты же знаешь, поесть я всегда горазд.
Пасха сорок седьмого. Вместо баранины тощий жилистый заяц - невиданное богатство! - и совершенно пустой бульон. За столом из шестерых детей только искалеченный Тэодорас и приемная девочка Ирис. Остальных нет и уже не будет. А седая женщина все равно умеет улыбаться и добавлять в трапезу самую бесценную в мире приправу - пожелание добра.
- Ну и? Я же говорил? Ты ел магиритцу вкуснее?
- Никогда, Тэо.
- Вот! Клянусь, Юклид, в этом доме для тебя всегда найдется тарелочка супа. Пока я жив, пока дом стоит, клянусь!
- Ай, Тэо, стерегись. Я тебя за язык не тянул...
- Не смейся! Хочешь кровью поклянусь?!   
- Ай, Тэо...

Молодое гранатовое вино кислое, с едва уловимой горчинкой, нековарно-хмельное, на кровь человеческую не похожее вовсе.
- Знаете ли, молодой человек, боги очень суровы в своем консерватизме. Допустим, вы из года в год приносите в жертву своему идолу, скажем, черного петуха. Так вот, если по какой-то прихоти вы замените его на белую курицу или, пусть щедрее, ягненка, будьте уверены - ваш бог этому не обрадуется. Петуха и ягненка - пожалуйста, но ни в коем случае, не лишайте его привычной требы, не проявляйте такого явного наплевательства на божественные привычки. Боги за это обычно мстят, - он поднялся навстречу вышедшей с кухни женщины, но проигнорировал исходящий сытным духом и золотом гренок поднос в ее руках, бросил на скатерть и плату за неподанный ужин и чаевые, - Оставь, Айола, мы уходим. Я стал слишком большой роскошью для этого дома.
И действительно ушел, не оглянувшись, отринув разом более чем полувековое гостеприимство.
В жизни драконы куда более жестоки, чем их сказочные прототипы. Они могут позволить себе не прятаться за ширмой мнимой любезности и не играть в приличия, если им того не охота.
- Итак, юноша, есть ли у вас враги, которых можно съесть?

Отредактировано Euclid (09.01.2015 22:22:15)

+3

22

[audio]http://pleer.com/tracks/158639A6cG[/audio]

Oh no, I see,
A spider web is tangled up with me,
And I lost my head,
Thought of all the stupid things I said,
Oh no what's this?
A spider web, and I'm caught in the middle,
So I turned to run,
Thought of all the stupid things I've done,

Нерукотворное покрывало сумрака полностью накрыло Афины, лишь редкими фонарями подсвечивая улочки города, не давая ему полностью погрузиться во тьму. Именно таким мир был особенно прекрасен, удивителен и волшебен, именно красоту ночи воспевают творцы и влюбленные, считая ее временем, когда невозможное, становиться возможным. Дерек, вне всякого сомнения, был и творцом, и влюбленным, и для него в этот час мир открывался совершенно с иной стороны. Вернее не весь мир, а та его часть, что называлась «Юклидом» и оставалась самой огромной загадкой на свете. Как будто бы со стороны юный Двуликий наблюдал за всем, происходящим: за тем, с каким радушием встретили бессердечного змея эти, в общем-то, совершенно простые люди, как он был приветлив с хозяевами, не выказывая ни малейшего неудовольствия по поводу вторжение в собственное личное пространство. Решись Дерек так приобнять дракона, точно бы остался бы без рук, радуясь сохраненной жизни.
Он с любопытством, смешанным с острой ревностью, наблюдал за всеми этими милыми беседами, общими воспоминаниями, милыми фразами, которые ничего не значат для посторонних, но для говоривших имеющих огромное значение. Лишь две вещи за все это время сумели отвлечь мальчишку от наблюдения за совершенно иным Юклидом, чем он привык видеть – это вино, и теплое влажное полотенце. Он наспех вытер лицо, покрытое подсохшей кровью змея, которая противной коркой стягивала кожу, придвинув к себе графин с темной жидкостью, пахнувшей невероятно притягательно: летом, юностью и сладостью. Он успел осушить добрых три стакана, прежде чем понял, что вино куда крепче, чем он думал изначально, что, впрочем, энтузиазма не убавило. Уютная обстановка, запахи с кухни, милые скатерти и гудящая на заднем плане беседа слегка усыпляли Дерека, который прекрасно понимал, что терять бдительность полностью сейчас никак нельзя. Мало ли что взбредет в голову его безупречному с точки зрения внешнего облика, и устрашающему, с точки зрения сути, спутнику. Тот теперь говорил с Двуликим, объясняя ему некоторые тонкости жертвоприношений богам, и в речи его, пусть и короткой, таилось явное предупреждение. Жаль, что молодому и вечно пьяному человеческому существу таких тонкостей было не понять, как не понять и скорый побег из ресторана. То, что это был именно побег, было видно даже невооруженным глазом, но в чем причина того, что змей так резво ретировался, прихватив своего молчаливого спутника – было загадкой.
Здесь, на свежем воздухе, дышалось куда легче, чем в приятном глазу, но тесном для свободолюбивого подростка, зале. Он все никак не мог надышаться, ощущая в своем сердце светлую грусть, по поводу оставленного недопитым прекрасного вина. Дионис бы не оценил столь бесцеремонного обращения со своим, несомненно, волшебным, даром.
- Вы можете перекусить всем моим классом, если пожелаете – я по ним тосковать не стану. Но если этот вариант вас не устраивает, я могу обзавестись новыми врагами. Много времени мне для этого не нужно.– Он обернулся к дракону, залихватски взмахнув челкой, блеснув синевой глаз из-под ее черных волн. – А вы не такой, каким кажетесь. С другими людьми вы вполне способны вести себя по-человечески, не показывая своей истиной натуры, не пугая их, не пытаясь угрожать. В чем же дело? В том, что они сами по себе достаточно хороши для того, чтобы иметь возможность безнаказанно касаться вас или в том, что конкретно я не достоин этого? – Юноша помолчал с минуту, прежде чем снова открыть рот, не решаясь ни сделать шаг к дракону, ни оторвать взгляда от его лица. – И почему вы ушли оттуда так спешно? Даже вам на все требуется причина, пусть и понятная только вам. – Стоит ли лезть в душу тому, кто душу эту самую спокойно может вытрясти из любого?

+2

23

- Потому что они продали мою дружбу, - промолчал дракон, не зная, стоит ли объяснять человеку себя. Ночь обнимала за плечи, словно мать ребенку дула летним ветром на свежую ссадину. Змей чувствовал, слышал, как женским плачем рвутся нити, связавшие его с этим домом, с этой семьей, как все призрачней становится причудливая вязь бесценных воспоминаний. Еще чуть-чуть старания, еще несколько шагов вдоль освещенной улицы и можно будет с уверенностью сказать: "Это было". Можно будет начать все заново с кем-то другим. С Элагабалом? Вряд ли. Этот юноша, чью радужку почти поглотил пьяный зрачок, не предназначался дню, где даже полутени станут слишком резки для его чувствительной натуры. О, эта натура была беспощадна! Одним своим присутствием делала город плоским, одногранным, как скомканную простыню стягивая к себе цвета волшебства, сотворяя из многообразия палитры скучную черно-белую картинку личных предпочтений. Змей же жил в глубине и нисколько не собирался в угоду чьим-то амбициям становиться шкурой на пыльной дороге человеческой жизни.
Юклид перевел взгляд с его лица на руки и опять ничего не ответил, как не отвечал ему юноша, делая ставку только на своей персоне. Ладони Дерека не принадлежали несмышленышу, коим парень хотел казаться. Любовно ухоженные пальцы не топорщились заусенцами, не прятали стыдливо траурные ободки грязи под неровно обрезанными ногтями, тыльную сторону кистей не пятнали ни шрамы, ни царапины, а мозоли, если где и были гитарными струнами набитые, но только ни на гладких аккуратных костяшках. Змей помнил прикосновения этой кожи, унизанных фенечками и браслетами не пластичных бессмысленных рук существа, не работавшего ими ни дня. В этих руках не было дела, так же как не было его за голубыми стеклами глаз. И Натхайр не обманывался в том, что оно может там поселиться.
Если бы что и захотел забрать с собой дракон, так это тень человека, что корчилась в пляске на асфальте под аккомпанемент света фар проезжающих мимо автомобилей. Графитово-черная, четкая, молчаливая, она иглой прошивала пространство обыденной действительности, где-то в макушке своей, гипертрофированно вытянутой, несла крупицу понимания, что вторая тень, чуть более широкая в плечах, чуть более статичная, но столь же густая, столь же монохромная - что только эта тень подобна ей. Те же, кто отбрасывал их не окажутся в одной вселенной, в одном уровне бытия никогда. Больше никогда. И он бы хотел присвоить себе эту тень, чтобы в одну из грядущих майских ночей выпустить ее, бестелесную, в старый задумчивый сад, туда же, где до сих пор блуждает средь развалин и статуй, средь древесных стволов и медоносных цветов голос Певца. Голос и тень - мог ли человек предложить любознательной химере больше? Тепло? Когда к теплу прилагаются прочные путы чужих нелепых капризов, ценность его становится слишком преувеличенной.
- Враги, которыми легко обрасти столь же пусты, как друзья, которых забываешь наутро. От тех и других бывает изжога. Попробуйте хоть раз обзавестись кем-нибудь настоящим. Вам понравится.
Его настоящее плакало на душной кухоньке над черепками битой посуды, видя в них свое утраченное детство. Его настоящее дулось в кладовке, жаром юности плавя первую любовь в насквозь надуманную, но яркую ненависть. Его драконье настоящее становилось очередным прошлым и кто осмелится спросить хладнокровную гадину, было ли ему от этого больно.
Юклид взмахнул рукой, подзывая такси.

+1

24

[audio]http://pleer.com/tracks/5334935UQ77[/audio]

But you didn't have to cut me off
Make out like it never happened
And that we were nothing
And I don't even need your love
But you treat me like a stranger
And that feels so rough

Он чувствовал такой взгляд тысячу раз от случайных знакомых, от одноклассников, от тех, с кем волею судеб ему пришлось столкнуться за всю свою жизнь – неприятный, холодный, липкий, совершенно ничего не означающий. По лицу дракона невозможно прочитать ничего, лишь покорно и смиренно ждать, когда он вынесет свой вердикт, впрочем, так и не прозвучавший вслух. Пусть ни один мускул Юклида и не дрогнул, но подсознательно молодой Двуликий понял, что все, что он способен вызвать в душе этого странного существа – это легкое пренебрежение, даже не раздражающее, но утомляющее. Дерек все еще ощущал своей кожей этот невидимый взгляд, скрытый темными очками, даже когда змей потерял к нему всякий интерес. И почему-то это оскорбляло и ранило куда больше, чем любые слова, чем любые поступки. Чем даже откровенная насмешка, замечаемая каждый раз в глазах с нечеловеческими продольными зрачками, что впору видеть в кошмарных снах, а не сладостных грезах юного и невинного разума, не обремененного жизненным опытом.
- Я бы и рад обзавестись кем-то настоящим, но вот печаль – большинство сторонится меня, даже не пытаясь узнать ближе. А держать таких пугливых слишком близко мне не хочется. – Это было чистой правдой. Практически все, с кем Дереком доводилось сталкиваться, не давали ему шанса, сразу ставя на нем клеймо, вешая ярлык, не пытаясь заглянуть глубже. Другое дело, что решись кто-то копнуть глубже, нашел ли он там хоть что-то,  кроме ненависти, обиды и россыпи осколков сердца. Мальчишке остро не хватало внимания, признания, душевной близости, да и просто участия. Его странная натура то мечтала полностью исчезнуть, став невидимкой, то взорваться очередной идиотской выходкой, чтобы Дерека, наконец, заметили.
Пауза, длившаяся лишь несколько секунд, позволила змею взмахнуть рукой, обрывая начавшуюся ночь, унылым очертанием такси, пустого и бессмысленного в этот час. Зачем и для чего дракону понадобилось это? Отослать от себя юношу, оставив того наедине со своими тараканами, вышвырнуть его из своей жизни, как делали люди не раз, забыть об унылом Двуликом, что видом своим способен погасить даже самую искреннюю улыбку? Нет уж, на этот раз он не позволит так просто избавиться от себя, чего бы ему это не стоило.
- Пойдем со мной. – Дерек взял дракона за руку и потянул за собой: сквозь переулки, темные фасады домов, редкие яркие фонари, ослепляющие зрение живущих в ночи, ценящих мрак больше всего на свете, туда, где свежесть афинского сумрака мешалась с ароматами маленьких забегаловок и кофеен, названия которых мало что скажут рядовому обывателю, привыкшему к чему-то изысканному. – Никаких морепродуктов, я обещаю. – Он ухмыльнулся, увлекая своего раздраженного собеседника сквозь двойные двери в странного вида посещение, где витали приятные для общей обстановки ароматы, где прямо у стойки можно было заказать все, что угодно голодной и не очень душе, где не спрашивали документов, не смотрели на возраст, не осуждали и не мешали. Только не уходи.

+2

25

[audio]http://pleer.com/tracks/12928045z96K[/audio]
Όλα ένα ψέμα ένα τέρμα
μία πόλη δίχως ρεύμα
ξέρεις φοβάμαι το σκοτάδι
δεν μπορώ

… во рту становилось солоно, будто океан накрыл тебя – и притих. Удар прошел по касательной, сорвал очки, мазнул по губам, до крови ссадил об зубы кожу кулака. Рассказать кому – не поверят, что в заведении, в котором находилось на тот момент более трех десятков нетрезвых душ, слышно было как на полу, постепенно замедляясь, вращаются очки – разумеется, стеклами вниз, -  «шурх, шурх, шурх». Греция культурная страна, а Афины ее сердце, здесь даже в третьесортном кабаке, в окружении людей самых сомнительных призваний, не принято бить инвалидов. Даже если они сами на это напросились. Впрочем, об этом знали только трое.
Ему даже не пришлось лицедействовать. Свет действительно ослепил, а поворачиваться приходилось к его источнику, и нет ничего удивительного в том, что не довернул до физиономии противника градусов пять, безучастно уставившись куда-то в стену.
– Это было грубо, - заметил, стирая ребром ладони чужую кровь с лица, а затем лягнул стол. Вроде бы и промазал, но тяжелое столярное детище возомнило себя шаолиньским горным козлом и выдало серию ошеломительных киков, уладив конфликт исключением из дебатов одного участника. Хорошей драки не получилось. «Жаль», - подумал Юклид.
А так все хорошо начиналось.
- .. большинство сторонится меня, даже не пытаясь узнать ближе, - пробил пенальти по жалости Элагабал и вцепился в руку дракона как краб в дохлую устрицу.
«Убудет с меня, что ли?» - вздохнул мысленно ископаемый гуманист, знакомый с понятием жалости через энциклопедический словарь, и поплелся следом в хитросплетение не самых оживленных улиц, - «Все-таки я должен ему ночь».
Стеклянные двери ввели Натхайра в заблуждение. Высокие, двойные-распашные, чистые как слезы родильного дома, с блестящим хромом ручек – эти двери вызывающе сияли в темноте, обещая за собой респектабельный уют, изысканную кухню и приятную негромкую музыку. Змей удивился даже, что юноше знакомы подобные места, и еще больше тому, что регулярно инспектируя фешенебельные заведения столицы, он сам об этих дверях не слышал ни разу. Голод и раздражение свили семейный клубок в желчном пузыре и замерли в предвкушении хорошего ужина. Их не смутила даже разбитая в нескольких шагах от входа стоянка разношерстных мотоциклов, среди которых чей-то потрепанный временем внедорожник выглядел как слон среди цирковых лошадок – это столица, и с парковочными местами в ней с каждым годом все хуже. Их не насторожил запах, далекий от причудливых смесей специй и амбре благородных вин – это старые кварталы, в них пахнуть может чем и кем угодно. Им очень, очень хотелось кушать. Заглядывая в будущее, стоит отметить, что потрапезничали они и в самом деле славно.
Дурные черты характера подступили к горлу, стоило переступить порог. Двери это единственное, что облагораживало место, в которое Дерек так настойчиво вел дракона, а их неопороченная целостность казалась чем-то невероятным для собравшегося контингента. И пусть в жизни Юклид множество раз встречал подобный сброд «страшных снаружи и добрых внутри» - где-то очень глубоко внутри, но вот творческому юнцу среди подобной нательной росписи и прочих изысков самовыражения делать было совершенно нечего. Никогда. Парень этого не понимал и по проторенной неоднократно дорожке настойчиво тянул спутника за руку к стойке бара. «Ну-ну» - коварно подумал верный товарищ неприятностей  и не стал вертеть головой, едва заметно добавляя себе в походку настороженной неуверенности незрячего.
Динамики стереосистемы интимно и прозорливо шептали бармену о лжи.  Не слушая их, бармен принял заказ: «Дерек, дорогой, все на твой вкус». Понял ли Двуликий, что это относилось и к столику, и к ужину, и к соседям, и к самому, в миг оказавшемуся чрезмерно покладистому, собеседнику? Следующие полтора часа Натхайр хулиганил или, как могло бы показаться, то ли старался быть вежливым, то ли тонко издевался. Впрочем, верны были оба варианта. Пластичный, наблюдательный хищник дотошно, до мельчайших особенностей поведения, «зеркалил» своего юного спутника, мимоходом при этом изображая из себя слепца. Гад был предупредителен, внимателен, галантен и разговорчив. Он ни на мгновения не разрывал телесного контакта с Певцом, то держа его за руку, то целуя холодными сухими губами в исполосованное шрамом запястье, то пальцем выводя круги и петли по его ладошке. Он в полголоса ворковал двусмысленные скабрезности, делал намеки на грани пристойности. Он ел то же, что и Дерек, он пил то же, что и Дерек – разве что в три раза больше, он смеялся над тем же, что и Дерек и впадал в нирвану над теми же песнями, хоть и не очень уважал ни американскую, ни греческую рок музыку, а от панкрока едва уловимо вздрагивал и бледнел скулами. А еще он безмерно раздражал кого-то крупного, резко пахнущего бензином, маслом и мускусом, аборигена  за соседним столом, то и дело неловко смахивая ему что-то под ноги, оборачиваясь на звук падения, слепо шаря по могучему плечу и с едва уловимой манерностью прося: «Вы не могли бы мне помочь?» Имитируя опьянение, Змей облил соседа пивом, пытаясь найти уроненное самостоятельно, тщательно измерил объемы бедра несчастного, но последней каплей в терпении подопытного стал щипок за задницу и доверительный комментарий в сторону Элагабала: «Мясистый, кобелек». Вот тут-то провокатор и получил свой удар. Ну что поделать, если с первого мгновения эти злосчастные двери не давали дракону покоя. Не от громкой музыки, не от простого, но сытного блюда из разогретых полуфабрикатов, не от пива и проперченных фисташек, а от привносимой этими стеклянными полотнами дисгармонии у дракона во рту становилось солоно…

Отредактировано Euclid (17.01.2015 17:43:32)

+4

26

[audio]http://pleer.com/tracks/2830108J2Qz[/audio]

Made me learn a little bit faster
Made my skin a little bit thicker
Makes me that much smarter
So thanks for making me a fighter

Что ожидал от этого вечера мальчишка? Он и сам не знал, но получил он точно куда больше, чем мог рассчитывать. Ни одна оперная ария не могла идти в сравнение с тем, что произошло на самом деле, как развернулся этот вечер, который просто обязан был быть скучным, томным, слишком «взрослым». Обязан, но не был. Возмутитель спокойствия, укравший покой слишком уж впечатлительного Двуликого, снова поставил все с ног на голову, превратив душную летнюю ночь в цирковое представление для всех.
На что надеялся мальчишка, таща за собой на буксире Юклида, в своих очках похожего на Кота Базилио? Что змей согласиться и не станет снова вставать в позу, отгораживаясь от навязчивого внимания подростка и тяготясь им. И он согласился, отдав свое тело временно на откуп Дереку, который не просто затащил его в забегаловку, но и усадил за более-менее чистый стол. Надо отдать должное этому странному месту, где запахи алкоголя, табака и кухни смешивались во что-то причудливое, не вызывающее отторжения, а, скорее будоражащее чувство. Кормили тут отменно, и поили всех желающих. Вопреки вероятно сложившемуся у змея стереотипу, меню на этот вечер для мальчика и дракона не включало в себя алкоголь: быть может, того гранатового вина, похожего на кровь, было уже достаточно или же Двуликий был уже опьянен лишь одним присутствием рядом с ним мужчины, к которому все его существо тянулось, как цветок к солнцу. Все было просто, вкусно, сытно – пусть только этот голодный тип перестанет рассматривать самого Дерека как плохо прожаренный и говорливый стейк, к которому просто не хватает уместного гарнира.
Пусть по меркам ископаемого морского гада юноша и был глуп и неопытен, но даже его затуманенный эмоциями и чувствами разум заметил разительную перемену в поведении спутника: он был слишком вежливый, слишком обходительный, слишком улыбчивый и слишком внимательный. Дерек прекрасно чувствовал всю фальш, сквозившую в жестах и словах Юклида, но всем сердцем желал сейчас обманываться, чтобы просто насладиться моментом. Когда еще этот бессердечный тип будет держать его за руку, целовать ему запястья, смотреть на него сквозь темные стекла очков, смотреть на, а не мимо. Пусть все это и не правда, но это было невыносимо приятно, причем настолько, что мальчонка охотно втянулся в игру, улыбаясь, поддерживая беседу, краснея от двусмысленных намеков, и с интересом наблюдая за тем, как усиленно змей нарывается на физический контакт с сидящим поблизости качком, чья фигура вполне могла быть прототипом символа «Мишлен». Юношу до безумия веселило то, как его жестокий спутник умело разыгрывает роль слепого, коим он ни в коей мере не являлся. Все его плавные движения приобрели скованность и резкость, причем сыгранную настолько натурально, что молодой певец невольно восхитился. Месье знает толк в развлечениях…
В то мгновение, когда громадная мясная туша не выдержала издевательств змея, решившего, что ущипнуть качка за мягкое место – это отличная идея, весь мир вокруг замер. Замер даже Дерек, переставший даже дышать. За состояние самого дракона он не опасался, а вот за парня в наколках переживал всерьез: всего один удар, и все, кто были вокруг синхронно ахнули, как настоящий хор, наблюдая за крутящимися по полу темными очками, которые и не думали останавливаться, описывая круг за кругом с тихим шорохом. Туша в растерянности замахнулась вновь, но проворный подросток, подхватывая на ходу очки, подскочил к Юклиду, вновь бесцеремонно хватая его за руку с криком:
- Валим, быстрее!  - Все было как в глупом боевике, когда главные герои улепетывали, от преследователей, прячась за углом темного здания, метрах в 100 от гостеприимного кабака. За слепым и ребенком никто не гнался, так как завсегдатаи пребывали в легком шоке, и скорее всего, добивали качка, который на глазах у всех истязал немощного. И только здесь, отдышавшись, в тишине, в темноте, Дерек оперся ладонями в колени и рассмеялся так счастливо и по-детски, что в уголках подкрашенных глаз выступили слезы. Возможно, со стороны могло показаться, что это очередное проявление эмоциональной нестабильности Двуликого, возможно, так оно и было, но в этот раз он ревел хотя бы не от жалости к себе и несправедливости этого мира.
- Шикарное выступление, я почти поверил. И зачем вам понадобилось провоцировать этого парня, который и так переживал из-за того, что вы держите меня за руку? Впрочем, так вышло даже лучше, все равно платить мне было нечем, и пришлось бы бежать. Я планировал упасть в обморок, но ваш сценарий куда эффектнее.– Юноша, все еще продолжая смеяться, вытер багряный развод от крови на безупречном лице змея, возвращая ему совершенный облик.

+2

27

Стол еще не отпрыгал свое, не отбрыкался, а Юклида уже тащили с вещами на выход, будто он сам был вещью. И он тащился, перебирал ногами все реже, густо-густо обертываясь в щит как в плащ, уподобляясь невесомостью воздушного шарика, захлебываясь яростью, воздухом и этим нахальным, победительным блеском двойных-распашных, стеклянных, неуместных дверей. Афины становились тесными ему и кожаный пояс вновь начинал зловеще скрипеть на поджаром до впалости брюхе. Змей держал лицо – буквально держал, впиваясь пальцами в виски до розовых ямок полукружий от посиневших злобой ногтей, прикрывая ладонью глаза. От света редких фонарей и автомобильных фар. От черной пиджачной спины впереди, ходко работающей в беге костистыми лопатками. От лютости своей разрушительной, в единый миг перемахнув градусную шкалу от теплого язвительного удовольствия в льдистое не рассуждающее бешенство.
Дракон терпеть не мог расходовать энергию на голодный желудок. С него вполне было достаточно Аминты, с ее выверенным диетическим питанием, чтобы вот так, бездумно, сжигать в топке отощалого организма скудный нынешний ужин. Но не объяснять же это человеку: «Слышишь, дурень, как за тобой мягко стелет каблуками по асфальту смерть?» Дурень не поймет, а умный бы не стал вмешиваться во все это. Умный сбежал бы от него еще в ботаническом саду, едва завидев слишком болтливую для своего тысячелетнего посмертия голову. Амулет на шее казался горячим. Или это он так выстыл, до хрусткости? «Орфей, ты видишь, паскудник, к чему все это привело? Его надо было убить! Надо было убить и химеры с ним, с талантом!»
Они остановились в ближайшей подворотне, едва-едва свернув за угол, костюмно-богемные возле каких-то вонючих контейнеров, полных отбросов, будто незадачливые жулики из низкосортной криминальной драмы. И Дерек смеялся, а Натхаир все медлил отнять замерзшую руку от онемевшего бесчувственного лица, ее холодным компрессом прикрывая круглые, без проблеска черные, безнадежные глаза. Дышал редко. Так редко, будто сидел в раскаленной до сухого звона сауне и каждый лишний вдох грозил выжечь ему легкие. Теплая южная ночь конденсатом оседала на коже, размачивала свежие ссадины. «Нарывать завтра будут», - подумал Змей и осторожно убрал руку с лица. И другую убрал, которую «талант и непризнанный гений» все же выпустил. Убрал за спину, даже манжету не оправив, что ни случалось с ним без большого душевного волнения, сцепил там тонкими морозно-ломкими пальцами правую с левой – взял себя в руки. А то так хотелось взяться не за себя, а за лацканы черного пиджака, приподнять над полиэтиленовыми пакетами и прочим мелким городским мусором, да швырнуть метров на десять в бок, под колеса какого-нибудь пижонистого быстрохода – исправить, так сказать, горную театральную оплошность – так хотелось, что просто очень. До сведенных лицевых мышц. До преступного отказа от горячей юношеской крови и сочной, циррозом пока не изъеденной, печенки.
- Вам значит, понравилось, - спросил весело и, пожалуй, немного угодливо, делая аркой брови и глаза выразительно безжизненными блюдцами. Будто заискивающе справлялся у Хаоса, того самого Нетленного и всегда Предвечного, а нынче звездного в целомудренной парандже урбанистического смога, не все ли еще потеряно? Есть ли надежда какая, может самая завалящая, что все образуется, а? Мало ли, что его, редкого, насквозь мифического, иные вдохновленные водили в прекрасное, в удивительное, иногда предлагали волшебное и весь мир в придачу, а этот притащил в грязную подворотню голодным похваляться своей жуликоватой удалью, да еще лезть при этом со своей жаркой очищающей заботой? Мало ли, что вмешался в то, во что не прошено и в итоге неуместные, не должные двери будут и впредь смущать его драгоценный драконий покой? Право, это же все такие не стоящие внимания цивилизованного, со всех сторон современного молодого человека глупости, что ему, нелюдю, может и не нужно потакать своим желаниям и древним замшелым инстинктам? Хаос благой, ведь со стороны это же все так потешно, правда же?Любите дармовое удовольствие и мелкое воровство?
Теплые воздушные массы летнего средиземноморья смешивались с малыми, но очень холодными, массами Змеиного дыхания, как-то там преобразовывались, беспорядочно двигая разноколебательными структурными частицами вещества, и рождали между собеседниками предчувствие бури. Любопытно, если сейчас очень злой дракон станет очень большим и очень злым драконом, его арктической наследственной злости хватит для того чтобы зачать с душной июльской ночью небольшое такое столичное торнадо, силой равному одним разнесенным в дребезги дверям?

Отредактировано Euclid (03.02.2015 17:39:23)

+2

28

[audio]http://pleer.com/tracks/23784pp6P[/audio]

Все настроение исчезло: ссохлось, скукожилось и спряталось в самый уголок души, забыв, что вылезло на свет божий, зажечь пусть истеричную, но все же улыбку, на вечно печальном лице. Да даже окати сейчас кто-то Дерека ледяной водой, стылой как горный ручей, он бы не вздрогнул так явно, не застыл, будто изваяние, все также, чуть согнувшись от недавнего смеха. Тянущая боль в мышцах живота – вот и все, что осталось от всего того веселья, что завершило совершенно сумасшедший побег, который спас их от драки, от чего-то серьезного, возможно и драматичного. Он нахмурившись смотрел на спутника своего, раздраженного до невозможного, аж звенящего от ощущения мерзости своего окружения и ситуации в целом. Мальчонка лишь на секунду поймал себя на мысли, что не может определить, кто ему неприятнее – тот неестественный весельчак или этот ненавидящий все и вся сноб.
Без вечных темных очков Юклид был куда интереснее, уже не походил на слепого и нуждающегося, не обманывал своей мнимой беспомощностью. Что же так быстро разозлило мужчину, что вмиг он вернулся к своему привычному ледяному недовольству.
- Мне нравится, когда все заканчивается без физического ущерба для меня, так что да, мне понравилось. Редкий человек не любит бесплатных удовольствий, а вот на мелкое воровство мне приходится идти по необходимости! – При всем своем желании, обиду в голосе юный Двуликий скрыть не мог – не те актерские данные, не тот случай, да и возраст, собственно, не тот. Может, ему это только казалось, но кажется, весь воздух вокруг нагревался все больше, превращая парадный костюм в настоящую сауну, скрывающую внутри зарождающуюся бурю, клокочущую праведным негодованием и возмущением. Да как смеет этот меломан, осуждать его, когда сам беззастенчиво оскорблял человека в ресторане, затеял драку, да еще и прикинулся слепым! Как он смеет давать оценку его поступкам, когда самого у него моральных принципов не наблюдается, да и не наблюдалось никогда.
- А вы, удовольствие получать привыкли, только лишь оплачивая ее ровно по счету? И сколько бы стоило унижение того парня, что сейчас осуждаем всеми за то, что тронул человека немощного! Это ведь, конечно, дело совершенно иное, ведь то было развлечение для вас, чтобы потешиться глупостью и наивностью окружающих! – Лопатки острые сомкнулись, спина выпрямилась струной, а мальчик весь как будто выше ростом стал. Точеный нос раздувался ноздрями, всегда болтливый рот сжался в тонкую линию: не дать, не взять – молодой бычок, раздухаренный и упрямый.

+2

29

- По необходимости, - задумчиво повторил дракон, будто и не слышал всего дальнейшего. Просунул руку под приталенный мальчишечий пиджак, пощупал орубашечный мальчишечий бок - от пояса до подмышек. - Странно, ребра с голодухи не выпирают. - Та же рука, пронзительно белая на фоне черной тонкошерстной ткани, сняла с нее мелкую соринку и ретировалась обратно, за затянутую в другую черную ткань спину, - Пиджачок хороший. Вы в нем, видимо, в оперном театре просили подаяние на лечение вашей тяжело больной маменьки? Или папеньки, у которого систематически тащите элитную выпивку? А работать в свои - сколько вам там, шестнадцать? - по необходимости, не пробовали никогда? Увлекательнейшее, между прочим, занятие.
Змей говорил это ровным тихим голосом, таким же равнодушным и мало живым как и его взгляд, которым он упирался куда-то в прикрытый крашенной челкой лоб. Его ярость ископаемая по-прежнему вымораживала теплый летний вечер, но с человеком Змей говорил не зло - даже на раздражение не тратился. Не потому, что хотел унизить, а потому, что как раз от этого юнца он больше ничего не хотел. Потому что Натхайр прекрасно понимал: чтобы не сказал он, это ничего не изменит. Бесполезно словами объяснять базовые принципы жизни глухому, как никогда похожему на потомка не Бога, но обезьяны. Вместо этого он засмеялся - тоже тихо и как-то не по-живому, впрочем, этот смех был самым уместным именно здесь, в этой гостеприимной грязной изнанке города.
- Ай, глупости какие! - белозубо, белоклыкасто щерился мужчина, бликуя белейшими на фоне дегтярности зрачков белками, - Ай, наивности! Будто Вам, маленький, не известно, что я вовсе не человек, а, значит, и принципы, и морали у меня совсем не человеческие. Что мне тот бедолага? Я дал ему выбор: он мог не заметить, он мог попросить прекратить, он мог пересесть, он мог ударить. Я дал выбор Вам: Вы могли меня разоблачить, тоже попросить прекратить, заступиться за того "парня" действием. Вы оба много, что могли, но вы выбрали то, что выбрали. Каждый выбирает по себе, а я смотрю и делаю выводы. - Черно-белый смех оборвался шипением, будто на бобине диафильма закончился негатив. - Быть может, Вы желаете обсудить мои права на данные забавы?
В ночной столице разгорались фонари. Афины одевались в освещенные окна кварталов, полнились бледно-рыжим, голубовато-белым сиянием. Без очков идти домой будет неприятно, - решил дракон и не подумал просить у Дерека свою собственность обратно. Ни просить, ни требовать, ни отбирать. Ну его, этого скучного, предсказуемого до черточки, мальчишку, этого не блестящего воплощения Орфея, героя, который никогда не был мелочным. Змей вернется в свою лавочку под утро, когда небо станет сереть и экономный муниципалитет погасит лишние огни. Но до этого он навестит одну забегаловку, просочится в нее под самое закрытие, застигнет хозяина за подсчетом дневной выручки, спровоцирует его, по обыкновению, на хиленький конфликт и вместо ограбления расплатится сполна за нанесенный ущерб и за все, что съели-выпили ранее он и его душевно нечистоплотный спутник. И смущенно отщипывая тонкими бледными пальцами металлические зубья вилки, посоветует умиротворенному хозяину все же сменить эти свои вызывающие двери

+1

30

[audio]http://pleer.com/tracks/4448725ZCXu[/audio]

I can fly
But I want his wings
I can shine even in the darkness
But I crave the light that he brings
Revel in the songs that he sings
My angel Gabriel


Наверное, во всех Афинах разом пропал воздух, раз стало так сложно дышать: невыносимо сделать глубокий вдох, чтобы успокоить закипающую ненависть, что уснула в душе мальчика лишь ненадолго. Этот существо, этот человек или кем он там был, умел несколькими движениями и словами щелкнуть Двуликого по носу так ощутимо, что воткни ему сейчас в спину гарпун – не заметил бы малец его древко, засевшее между лопатками. Почему бы не пощупать своего спутника, как кусок мяса в лавке, выложенный на витрину? Почему бы не пробежаться пальцами по ребрам, проверяя, много ли на них наросло мышц? И все это с такой невыносимой бесцеремонностью, что на это было просто нечего сказать, да и незачем – все, что сорвется с губ мальчишки, потонет в густо-черной ночи, не тронув Юклида, не заинтересовав. Открывшийся было в возмущении, весьма оправданном, рот, тут же захлопнулся, почти клацнув зубами. Мало того, что этот Змей по юнцу проехался, так еще и всю родню приплел, для пущего эффекта.
- Вы ведь всегда думаете, что правы? С высоты своего безгранично жизненного опыта имеете право судить остальных, тыкая их лицом в их ошибки, как нашкодивших щенков в лужу? Вы так безгрешны, что считаете должным учить других, как им жить? – Слишком тихо для клокочущей ярости, слишком сдержанно для неуравновешенного подростка. Может потому, что в чем-то дракон был прав? Зажатый в своем тесном мирке комплексов, ненужных страданий и глупых влюбленностей, Дерек еще ничего в своей жизни стоящего не сделал. Не пытался как-то повлиять на свою жизнь, плывя по течению, но при этом считая себя борцом с обстоятельствами. Очередная мелкая рыбешка в огромном пруду, считающая себя чем-то уникальным, а на самом деле лишь никому не нужный малек, не годный ни в качестве наживки, ни в качестве улова.
Для себя Двуликий не мог решить, что же было обиднее: бесцеремонное ощупывание  или совершеннейшее безразличие, сквозившие в речах его собеседника. Очередная мелкая сошка на его пути, испортившая вечер, не желающая отставать, не дающая ничего взамен. Будь Дерек немного старше, возможно, он бы понял такого отношения к себе, но сейчас ему все это казалось до боли обидным, и до боли же справедливым.
- Весьма разумный подход ко всему: не принимать особенного участия, лишь наблюдая со стороны за тем, что выберут люди. Второго шанса, как мне кажется, вы давать не привыкли? Сделали для себя выводы и поставили крест на каждом, кто поступил не так, как должен был? Каждый имеет право развлекаться так, как ему вздумается, вы же предпочитаете забавы с ущербом для окружающих – ваше право. – Он протянул ему лежащие на своей ладони темные очки, о которых напрочь забыл, сжимая их пальцами во время беседы. Ему не нужны были добытые таким способом трофеи, которые будет напоминанием о его собственной глупости. И без них напоминаний об этом в его жизни хватает – к чему пополнять коллекцию еще одним?
- Я мог бы много чего сделать, но не сделал. Много чего сказать, но не сказал. Я всегда выбираю не то, и не тех. Видимо, судьба у меня такая. – Он усмехнулся, скорее печально, чем действительно насмешливо, вглядываясь из-под челки в лицо своего спутника. – Я расплачусь с хозяином, он меня знает, и с матерью моей знаком – так что свои обвинения в мелком воровстве можете снять. Хотя, вы ведь уже сделали свои выводы. – Сейчас Дерек был готов на все, чтобы его собеседник – такой желанный и такой невозможный, не исчез в темном покрывале ночи. Пожалуй, единственное, чего он хотел сейчас – заслужить хотя бы немного заинтересованный взгляд, хоть одно слово, отличное от упрека. Но куда там: разве взбалмошный мальчишка стоит того, чтобы тратить на него свое время?

+1

31

Перемене в горении пламени всегда есть видимые причины: сквозняк, подброшенное топливо или, напротив, прогорающие дрова. Всегда видимы причины и всегда видимо это изменение. Вода противоречива. Под белой пеной крутой волны зиждется ленивое равнодушное колыхание. Под зеркально гладкой лентой реки скрываются бешеные водовороты и глубокие омуты. Течения бывают не только теплыми или холодными - на одном участке они могут быть друг другу совершенно противоположны.
Морской дракон не просто физиологически частью состоял из воды - частью себя он и был стихией. Предопределение поступков или реакции было противно самой природе его.
Кто бы сказал еще в начале вечера, когда в ладонях неги их укачивал бессмертный Гендель, когда Змей был настолько благодушен, что позволял интимное шепчение в ухо при всем честном народе, что едва за полночь, всего через несколько часов, толстая серебряная цепь артефакта будет давить его шею: "Угомонись!"? Любой, кто хоть сколько-нибудь часто встречался с черно-белым ценителем прекрасной музыки.
- Вы все же хотите обсудить мои права, - очень тихо, как-то придушенно, и очень удивленно резюмировал Юклид того, кто танцевал сейчас перед ним босой наглостью да по острым кораллам очень человеческих доводов. Он стал очень бледен, пожалуй, еще бледнее, чем был до этого, хотя казалось, что дальше выцветать уже некуда. А если хорошо присмотреться, то легко можно было заметить, как... Впрочем присматриваться было некогда и некому: Поэт вещал, сраженный стройностью своих умозаключений и плавно скатываясь в них на очередную жалобную оду горькой своей судьбе, а Нахайр слушал, не сводя с него круглых, омутом черных, внимательных глаз. Слушал, и расстегивал запонки на манжетах. Слушал, и распускал узел галстука. Слушал, и убирал запонки, галстук, булавку галстука и часы в карман. Слушал, и одну за одной поддевал аккуратными, но отчего-то воронеными, ногтями сначала пуговицу пиджака, затем меленькие пуговки жилета - плавно, не спеша. Смотрел глазами темными, ресницами густыми кокетливо обведенными, под челку черную крашенную, будто тщился разглядеть в озлобленных снежинках что-то для себя очень ценное, надежное. Смотрел, и выбирал из-под пояса сорочку свою, и расстегивал ее - сверху вниз. Тоже медленно, тоже не спеша. А когда расстегнул все, то повел плечами и выскользнул из одежки, как росток из скорлупки семечка. За последнюю декаду с Аминтой Юклид исхудал, иссох. Сквозь тонкую кожу отчетливо прорисовывалась каждая сухопарая длинная мышца, каждая жила. В драконьем теле по-прежнему чувствовалась сила, но эта сила стала иной, болезненно-агрессивной, не перекатывающейся упруго, а пульсирующей, будто в такт мерцанию серебра артефакта. Прежде чем взяться за ремень брюк, Натхайр осторожно, успокаивающе, погладил подвеску, чуть потревожив этим толстую цепь и вот теперь уже не приглядываясь стало понятно, что не отросшие темные пряди отдельными волосками касались плеч - от загривка вперед, на ключицы, по внешней стороне рук, по ребрам, одевая их в ажурный корсет, как угольным рисунком по грунтованному холсту бежала крупноячеистая сеть. Бежала или проступала? Если бы Дерек в эту минуту мог зайти своему собеседнику за спину, он бы дал однозначный ответ. От лопаток, от ребер, с боков к хребту кожа наливалась чернилами, становившимися вовсе графитно непроглядными, глянцево блестящими к позвоночнику, там, где в драконьем обыкновении располагался страшный острый гребень. Но у юноши не было этой возможности, как и многих других, потому как когда левая драконья рука расстегивала и ослабляла в шлицах ремень, правая, должная ей помогать, неожиданно зажила самовольно, сцапала паренька за лацканы и потащила его вверх от земли. Тоже медленно, будто имел самые серьезные опасения порваться кожей до прозрачности истончившейся. И шел к противоположной стене узкого междудомного проулка медленно и плавно, и прижимал ношу свою к каменной кладке почти нежно, словно расплескать его боялся движением неосторожным. Достаточно и того, что под ботинком уже хрустела оправа очков.
- Несносный вы мальчишка, - тело уже не вибрировало - откровенно содрогалось, стремясь целиком ворваться в танец изменения. Это дрожь была такой осязаемой, чувственной. Если бы Змей не был в таком бешенстве, то не постеснялся бы отметить, что подобное балансирование на грани сущностей приносит ему мало с чем сравнимое удовольствие, - Не играйте в миссию. Это вам не по плечу.
Электрический свет фар на мгновение выхватил из темноты экзотическую картинку, вполне уместную на страницах какого-нибудь американского комикса, а не в живом воплощении на тихой афинской улочке. Впрочем, знают ли те фантазеры, что вообще происходит на тихих афинских улочках?

+1

32

[audio]http://pleer.com/tracks/33759MW0e[/audio]

Воздух вокруг вибрировал, будто в предчувствии грозы. Спешащие по домам редкие прохожие на улицах Афин вряд ли могли заметить это, но Дерек сразу почувствовал что-то не то: опасность, исходившая от человека напротив, ощущалась физически. Он во все глаза смотрел на того, кто пугал его до смерти и волновал до безумия одновременно, поеживаясь от липкой, как застывший холодный пот, неизбежности. Никогда мальчишка не мог предугадать дальнейшее действие змея, не мог предположить его реакцию ни на что, путаясь в собственных мыслях и поступках, как мелкая мошка в паучьей сети. Увязал, дрыгая лапками в сплетенной сети,  пытаясь выбраться, становился все ближе к своей гибели. Детская обида уступила место паническому ужасу, сковавшему гибкие было суставы, заставив фигуру Двуликого почти окаменеть, как под взглядом Горгоны. Кому, право дело, сейчас до доказательств правоты?
О, Дерек желал этого мужчину, его тело, обласкивая каждым брошенным ранее взглядом его фигуру с нечеловеческой статью, иной природой. Его юношеские ощущения бесновались, сплетаясь в груди в тугой комок, сотканный множеством чувств, половине из которых и название подобрать было сложно. Но сейчас все было иначе: разоблачение, медленное, почти церемониальное, даже при всем желании нельзя было назвать интимным. Эротичного и соблазнительного в нем не было ни на йоту: люди чувствительные могли разглядеть в этом действе затишье волн, что через секунды обрушатся смертоносным цунами. По привычке, цепкий взгляд мальчишки охватывал всю эту картину, сглатывая судорожно, будто горло его тонкое сдавила чья-то невидимая ледяная рука, не восхищаясь красотой ее, а страшась ее.
Менялось все в эту ночь, и самая явная метаморфоза происходила с тем, немного раньше с упоением изображал слепого, играя на слабостях человеческих, теша себя и свою сущность. Сквозь кожу, мраморно-матовую, проклевывался странный рисунок, темной вязью охватывающий тело, столь желанное когда-то, и столь страшащее сейчас. Беги! – Клокотали остатки не оцепеневшего разума, но ноги не слушались, прирастая к месту ровно до того мига, пока не оторвались от земли. Выпутаться из сильных, до невероятности сильных пальцев не было никакой возможности. У него был шанс удрать в густую, как чернила ночь не раз и не два, но упрямство и глупость заставляли Дерека вновь и вновь следовать за тем, чей гнев куда страшнее, чем можно себе представить. В испуге, он ухватился руками на обнаженное предплечье, уловив своими ладонями подрагивание нечеловеческой плоти, но лишь крепче вцепившись в нее. Сложно совладать с инстинктами, природой заложенными: цеплять до последнего, до победного, до спасительного. Язык, прилипший намертво к небу, отказывался шевелиться, да и огрызаться в ситуации подобной этой было равносильно смертному приговору. Но и без слов по широко раскрытым льдистым глазам, по приоткрытому рту инфантильного подростка, по скачущему галопом сердцу все и так было ясно – заяц, пойманный с силок, прекрасно знал, что будет дальше. Скорее всего дальше не будет уже его самого.

+1

33

Было. Все было. Между ними этой ночью. Было. И ничего не осталось.
Ни надежды. Ни иллюзий. Ни сродства.
Тени корчились в тенях. Тени бились. В ритме танго? В агонии.
Было. Влечение. Да, и оно тоже было.
Была. Жалость. И она тоже была.
Был. Голод.
Только он и остался.
Расхожие истины облетали шелухой: не говори с незнакомцем. Не доверяй незнакомцу. Слушайся своего инстинкта. Не гуляй по темным улочкам. Беги.
Был. Обруч горячей ладони на холодной коже. И стремительно чернеющая вязь рисунка под ним, как ожог.
Были. В черном омуте распластанные раны зелени. Не рассуждающие. Не думающие. Не видящие.
Действительности - не было.
Миллионы лет назад все началось с биения. С пульсации одной частицы в ритме другой. Все началось с резонанса. Все началось миллионы лет тому назад со стука живого сердца в жадных лапах вечности.
Стоило сердцу забиться как тут же объявился тот, кто захотел его съесть.
Рыбы начинают трапезу с головы, крысы предпочитают хрящи, кошачие лакомятся мягкой требухой, а волки стреножат конечности. Дракону импонировало закованное в клетку ребер говорливое сердце.
Был же, кажется, этот момент ожидания, был. Когда, вздрогнув прикосновением, Змей замер, нерешительно прянул назад, на четверть скользящего шага. Когда, будто потерявшись, неловко, не человечески передернул оплетенными чешуйчатым узором плечами, склонил, по-птичьи, бескостно голову, словно не туго охваченная короткой цепью шея у него была, а гибкая лоза. Когда лицо его опять потеряло возраст, чертами лишь обозначенное, так же, как чуть обозначены были под кожею щек ни тридцать два людских, а многим больше острых изогнутых зуба. Когда левая, вдруг тоже самовольная рука, оставила терзать ремень и двинулась на сближение с побледневшим мальчишеским лицом, будто пробуя его на ощупь, будто дракон враз перестал доверять глазам, будто ослеп, как при ярком дневном свете...
Был же этот момент? Был. И теснили холодные, черными острыми ногтями увенчанные, пальцы друг друга на вороте чопорного пиджака Дерека. И спорили меж собой руки - одна его жаркими ладонями оканадаленная, другая сиротливая, замерзающая - обе веса юноши совсем не замечающие, поднимающие его все выше. Спорили за права владения, пока не определились где право, где лево, где светлое цепляется к черному. Спорили пока сами себя не развели под град осыпающихся пуговиц, под треск рвущейся ткани.
Был же у Дерека шанс?
Нет. Не было.
Даже если бы он сам не держался за предплечье Юклида, не успел бы он выскользнуть из своей одежды, не успел бы утечь весенним ручейком, оставив хищнику на память лишь пиджак с рубашкой. Если добыча травоядная, то перед близкой хищной тварью она цепенеет. Такова предопределенность.
А может виной бешеное змеиное обаяние?
Тем не менее, когда тканные крылья распахнулись, когда створки портняжьей раковины отворились, руки холодные не медлили, к живому горячему телу потянувшись. Подхватив и вновь вздернув верх, к животу голому доступ открывая, к груди худенькой, не загорелой, к сердечку частящему под тонкими реберными арками.
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
Кто слышал хоть что-то прекрасней?
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук?
Припав щекой и ухом к груди человека дракон слушал, щурился счастливо, и слушал. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Вдыхал пряный запах людского страха, облизывал нетерпеливо пересохшие губы, порыкивал тихо, для себя незаметно, в такт выдохам, но медлил. Слушал. Как бьется она там, частица нетленного вкусного бытия, под тонкой бледной кожей, под несолидной жировой прослоечкой, под плевральной оболочкой, в объятиях сладкой легочной ткани, в сетях бронхиол. Тук-тук. Тук...
Не наслушаться. Не пресытиться.
Черные когти экстатично сжимались, впиваясь в плоть человеческую белую, бренную, до крови.
Тук-тук. Тук-тук.. Так же, покорно затухая, будет биться оно в змеиной ладони и это уже повод не спешить с трансформацией. Тук-тук, тук-тук, так же будет биться оно если прикоснуться к нему языком из груди еще не вынимая. А если вскрыть эту грудь изнутри, по одному отгибая реберные лепестки, буро-сизое сосредоточение ее будет трепетать: тук-тук, тук-тук. И вздрагивать будет, если острым когтем по нему осторожно вдоль вести, мышцу вспарывая. И содрогаться непримиримо, если одну за одной артерии да венки не спеша перекусывать, а потом чашей ладони поддеть, в ночь, в темноту извлекая.
Юклиду казалось, что ждал он этого момента вечность, вслушиваясь в торопливое биение. Терпел бесконечность, принюхиваясь, пробуя кожу солоноватую языком в такт, урчал голодно.
Всего лишь казалось.
Не утерпел.
Провел языком от диафрагмы до соска левого, вдохнул жадно, вновь спустился чуть ниже, ртом припал, целуя тонкие косточки да и вгрызся, по живому, ровно во второе снизу ребро.
И были губы, кровью опаленные.
И рык довольный был.
И крик был.
И звон лопнувшей цепи амулета.
И раздавшееся из-под ног высоким не героическим дискантом:
- Помогите!
Ребро тонкое, кость безмозглая, так на зубах и не хрупнула, не вырвалась из тела тощего вместе с мясом диетическим. Разжались челюсти. Надолго ли?

+3

34

[audio]http://pleer.com/tracks/214960dkke[/audio]
These wounds won't seem to heal
This pain is just too real
There's just too much that time cannot erase

Все, что чувствовал он в своей жизни до этого момента, не шло ни в какие сравнения с всепоглощающим ужасом, что мальчишка испытывал сейчас. Оцепенение, пробежавшее по всему телу, аккурат от позвоночника, вмиг заставило еще недавно так активно сопротивляющееся тело обмякнуть покорной тушкой, загипнотизированной хищником, что твердо решил сегодня полакомиться свежатиной, чье сердце пугливым зайцем металось в груди от всплеска адреналина. То, во что превратился импозантный и загадочный мужчина, уже ничем не напоминало человека: зверь, древний, как некоторые народы, от одного вида которого персона нервная могла просто потерять дар речи стоял перед ним. Бескостный темнокожий демон, в тело которого по лоскутку вплетается ночная тьма.
Уйди сейчас Юклид, брось свою добычу, живую, нетронутую, возможно, юнец не стал бы больше искать с ним встреч, опасаясь за свою хрупкую, но, кажется, ценную шкурку. Но все не бывает так легко, когда детская глупость переходит разумные пределы, а инстинкты, что должны оберегать от таких вот случаев, сладко спят, мягко свернувшись в растущей влюбленности. Гулкий ритм в груди все ускорялся, и казалось порой, что костяная клетка не выдержит того, раскрошится в муку, ломаясь на мелкие куски. Шальная, совершенно идиотская мысль, мелькнула в голове юнца: прильнуть к руке, что коснулась холодом его лица, пробуя черты на ощупь, знакомясь, как впервые. Но не успел он и повести шеей, не успел: когтистые пальцы вмиг избавили его от всего, что сейчас мешалось: сквозь тишину ночную треск ткани был оглушителен как гром, и таким же, безнадежным. Ладони, еще почти детские, совсем еще не мужские, крепко сжимали предплечье, оцепенев, не чувствуя ничего. Пожелай сейчас Дерек отцепить их – не смог бы, прирастая к сильной змеиной руке на погибель. Бежать? Какая нелепость: единственная милость, на которую юноша может рассчитывать – это быстрая и безболезненная смерть, но вряд ли, истосковавшийся по плоти человеческой змей, сейчас преобразится в гуманиста.
Это было почти прекрасно, когда зверь припал щекой, рыча от предвкушения, обратясь в чистый слух. Это было почти волнующе, когда Дерек грудью ощущал чужое дыхание. Это было почти желанно, когда когти ненароком вспороли кожу, до боли, до крови. Знаете ли вы, что это за наслаждение, когда боль отступает? Когда остается лишь пульсация, тянущее ощущение потревоженной плоти? Иные находят его куда слаще ласк, иные, но не напуганный до полусмерти мальчишка.
Усыпленная на мгновение затишья, бдительность, взывала сиреной, как только острые бритвенные зубы вгрызлись в тело, еще не тронутое ранее, с фарфорово-бледной кожей, без изъянов. Крик, прекрасный, способный усладить вкус тонкого ценителя, прозвучал так громко, что его вполне могли услышать божества Олимпа: все остальное отошло назад, значения не имея больше. Осталась только боль, физическая, не душевная, что явится позже, потанцевать на осколках того, что останется от чувств Двуликого. Обмякший было в руках Змея юноша, из сил последних забился, не замечая даже, ка кровь струится по телу, во тьме почти черная, горячая. Разбуженный, выведенный из оцепенения укусом он не собирался так легко сдаваться, он вообще не собирался сдаваться.

+2

35

[audio]http://pleer.com/tracks/4559139gde5[/audio]
Серьезно?
Юноша затрепыхался, задергался, заколотил беспорядочно конечностями, попадая хаотично, но метко. Особенно ногами - острыми носками некогда начищенных туфель по бедрам, болезненно разбивая ударами напряженные мышцы. Особенно коленями - не менее острыми, чем носки ботинок, но куда более весомыми и нацеленными. На драконью печень. И почки. На незащищенный впалый живот. Впрочем, руки, отцепившись наконец-то от многострадального предплечья, немедленно озаботились сохранностью змеиной прически и однородной окраски тонкой кожи его лица. Разбуженный человеческий инстинкт самосохранения, помноженный на живучесть Двуликого, в считанные мгновения преобразовали количество в качество и действия Дерека достигли замутненного голодом драконьего сознания. "Что же я делаю, изверг?!" - спохватился ошеломленный натиском хищник, - "Что же творю, окаянный?!" И отступил, и сдался, и выпустил юношу из своей крепкой хватки. И отвернулся, пристыженный собственным малодушием, обхватывая голый, разрисованный чешуей, торс свой тонкими жилистыми руками, будто стараясь удержать в узилище плоти природные порывы.
- Извини, - сказал ночи и стене напротив, - Беги.
И не шелохнулся монстр, чудище хтоническое, беззаконное, пока торопливые шаги Певца не стихли вдали...
Серьезно?
Серьезно можно рассчитывать на то, что затянутое в бесшабашную пляску трансформации тело заметит жалкие потуги невооруженного ничем, кроме отчаянья, юнца, за всю свою жизнь не превозмогшего ни одного сколь ни было существенного боевого искусства и даже их зачатков? Что тварь, каждая клеточка, каждая жилка, каждый орган, каждая косточка которой ежесекундно тщится изменить себе размер, массу и молекулярный состав, оценит столь незначительное внешнее воздействие и отнесет ее к разряду "больно"? Да у него внутренние органы самовольно местами меняются, что ему какие-то побои!
Это ведь дело совести, правда?
- Ты что вопишь, Орфей? Совсем оглушил!
- Что я воплю?! Да ты посмотри, скотина плотоядная, что ты сам творишь! Ты что с мальчиком делаешь, червяк ископаемый?!
- А что делаю? Ем. Чуть-чуть. Кушать очень хочется, а он меня расстроил. С концерта увел, бегать заставил, кучу неприятностей наговорил. Вот я и решил его съесть. А что, нельзя?
- Нельзя! Юноша большое дарование! Да ты счастлив должен быть что вообще с ним знаком! Как часто на твоем пути попадаются настоящие, всамделишные герои, славой не испорченные? А ты некультурно пасть разеваешь! Стыдись, Натхайр, стыдись!
- Не буду. Ну, допустим, с пожиранием я и впрямь перегнул, мальчик на самом деле талантлив. Да и не виноват ни в чем, если присмотреться хорошенько. Но ведь кушать-то хочется, а он бегать заставил, морали читает, да и вообще, сказал, что видел как я на стенку лез. Солидный дракон и вот прямо таки и на стенку! Вот я его к стене и того.. И подвесил. И пока не извиниться, не отпущу, так и знай!
- Дерек, зайка, извинись, а? А то этот самодур на самом деле не отпустит..

Конечно, это дело совести. Вот только не слепку личности в артефакт замурованному дракону этику пропагандировать. Не ему, жизнь свою давно промотавшему, указывать зверю разумному что, когда и с кем тому творить. Не ему, монете разменной, недолговечной, коли взяться за него с придумкою, к совести дракона взывать. Может, и впрямь Юклид не столь голоден, чтобы нападать на человечину в центре города, чтобы не держать ни себя, ни тело свое изменчивое, под уздой разума, но если он пошел на то, чтобы извалять в пыли любимый пиджак, значит так ему было нужно. А артефакт.. Как упал под ноги, как крикнул разок, так и заткнулся, ногой змеиной лицом в грязный асфальт развернутый и ногой же на затылок придавленный. Все же неудобно это быть одной головой без рук, сколь бы ни было древней.
Бывают ситуации, в которых словами помочь трудно. А если их еще и слушать никто не желает, так тогда и вовсе не возможно.
В действительности же...
Безгранично, видимо, было желание Орфея защитить частицу своей души в мальчика прихотью богов заключенную, раз удалось артефакту, вещи простой по сути, самочинно принять иную форму. И крик его, намеренно высокой, противной тональности, во всем похожий на голос испуганной истеричной девчонки, взвился к звездному небу, чувствительно приложившись к чуткому драконьему слуху. И пока он, оглушенный, ярился, встряхивал головой, отвлекался на барахтающегося в хватке Дерека, помощь артефактом вымоленная все же пришла. И новый резкий звук разорвал тишину проулка. Звук выстрела. Первая пуля, заставив вздрогнуть и хищника и жертву, ударила в каменную кладку. Юклид вывернул голову, ощерился, но не успел предпринять ничего иного, потому как вторая пуля не замедлила себя ждать. Бок обожгло. Кусочек свинца легко прорвал кожные покровы и затерялся где-то в холодной глубине. Дракона отбросило от юноши, почти уронило. Он едва удержался на ногах, но устоял, вот только аппетит потерял мгновенно. Не до еды было, когда на сцене появился новый противник, да еще и вооруженный. Случайный прохожий, слишком сознательный, чтобы не вмешиваться в чужие приватные дела? Полицейский, находящийся на патрулировании совсем неподалеку, и первым откликнувшийся на вызов не спящих граждан? Кем бы он ни был, он был...
... без гранатомета. Трансформация в истинную форму дело доли секунды, а глубоководную броню малокалиберным оружием не возьмешь. Да и гранатомет, возможно, не поможет. Змей не мог ручаться, не было у него повода побывать на военном полигоне и вволю пострелять в щедро выделенный фрагмент своей шкуры, чтобы сказать наверняка. Но то, что пулеметная пуля не берет, это достоверный факт. Были в его бытие войны, и очереди из станковых орудий тоже были. Но это было в другое время и не в центре старого законопослушного города. В этой же действительности крик Орфея так и остался единичным призывом, да и тот затерялся среди глухих каменных стен. Это Афины, детка, а не американские комиксы. В Афинах, так уж повелось, законы природы действуют во всей красе и не бывалом где-либо еще разнообразии. В Афинах, в старом городе, ночью, несколько проголодавшийся охотник ни за что не выпустит из лап уже надкушенную добычу, как бы она не трепыхалась и как бы кто не вмешивался. Да и вмешиваться не кому: в культурной греческой столице испокон веков по ночам и не такое творилось, чтобы большинство местных жителей не выработало в себе стойкий иммунитет к пустопорожнему любопытству. В Афинах кровожадные чудища чаще всего отвлекаются не по зову совести, а на досадные помехи в виде, к примеру, наспех завязанных носовых платков, что имеют свойство съезжать на покрытом испариной боли и страха мальчишечьем теле в самые неподходящие моменты. И чудищам проще придавить добычу к стене одной рукой, чтобы развязать платочек и, предварительно лизнув, подуть на ранку, чем терпеть это досадное неудобство. После чего чудища, одарив многообещающим и совершенно разумным взглядом свою нечаянную трапезу, вновь вгрызаются в хиленькое тельце, на этот раз все же перекусывая ребрышко.
Разрезанные вены на обраслеченных руках или сожранное в подворотне сердце - какая, к химерам, разница, если жить хочет только тело?
Человек, ты же искал встречи со зверем? Ты его нашел. Так что же ты будешь делать теперь?

Отредактировано Euclid (20.03.2015 22:13:53)

+2

36

[audio]http://pleer.com/tracks/442609767Q6[/audio]

Казалось, что время замедлило свой ход, и каждое мгновение теперь длилось мучительную вечность. Для того, кому в жизни было слишком мало впечатлений, теперь их оказалось слишком много, и переживи юнец эту ночь, он не забудет ее никогда: мало кто из смертных мог похвастаться столь необычным коротанием вечера, а вот герои древнегреческие частенько пожирались живьем. Взвывший от боли ребенок пинался все отчаяннее, пытаясь оттолкнуть от себя зубастое лицо, все еще немного похожее на человеческое. И сил в нем прибавилось, и отчаянья, и желания жить и дышать, без челюстей, что вгрызаются в его ребра. Показалось, что треск ломающихся костей разнесся грохотом по улочке,  нет – показалось: лишь Дерек почувствовал, как под давлением силы древней его хрупкая грудная клетка сдается.  А дальше что? Один за одним раскрошит зубами змей все преграды, а после, как в сказках, что писаны для пугливых детей, съест его сердце, рядом с еще неостывшим телом?
- Пусти меня! – Тихо зашипел сдавленным голосом юноша, упираясь ладонями в темноволосую голову, что жадно припала к его плоти, вкушая ее голодно. Пинать эту тварь было совершенно бессмысленно, но что поделать, если инстинкты человеку даются без привязки к мозгу? Ему бы обдумать все хорошенько, а не тратить силы, но такой роскоши как время у него уже нет. Интересно, а хватит ли в Юклиде доброты, чтобы добить свою жертву, чтобы она не мучилась или он, как в парке, будет наблюдать, как медленно жизнь вытекает из этого мальца, что ничего не умел, ничего не увидел, ничего не добился. Как росток, едва проклюнувшийся из почвы, и тут же раздавленный чьим-то ботинком.
Пальцы Дерека отталкивали лицо демона, скользя по его гладкой и холодной коже, не в силах справиться с ним. Страха уже не было, было желание спастись любой ценой, продлить свое существование еще на один вдох, еще на один стук сердца, которое норовило сейчас само вырваться из груди. Слепо пальцы нащупали глаза, прикрытые веками, и шальная мысль мелькнула: а вдруг? Что там говорили про акул? Ударить в нос кулаком, а после выдавить глаза? Более омерзительного действа и придумать нельзя, но иного выхода может не быть. Но Юклид не акула, на нем такие методы могут не сработать, а лишь разозлить сильнее. Мальчишка судорожно всхлипнул от боли, что приносило каждое его движение: как только адреналин отпустит, он взвоет волком, но сейчас все это доставляло ему только очень сильный дискомфорт. Подушечка большого пальца прошлась по веку змея почти нежно, а после, лишь мгновением спустя, тонкий палец ткнулся с размаху в узкий зрачок, в последней попытке хоть как-то отсрочить свою кончину. Или наоборот, значительно ускорить ее.

+2

37

Дерека можно было похвалить: из всего многообразия действий он наконец-то применил эффективное. Вот только эффект, хоть и включал в себя прекращение поедания и даже более того - освобождение из загребущих пока еще рук, вряд ли полностью соответствовал ожиданиям юноши.
Змея прозвали змеем не столько за паскудность нрава, сколько за очевидное внешнее сходство. И как бы драконы не кокетничали, не отнекивались, с рептилиями у них было гораздо больше сродства, чем с любыми иными представителями живой природы на этой планете, даже больше чем с амфибиями или, скажем, с рыбами. Не кожа - чешуя и связанная с ней необходимость периодической линьки. Строение скелета, расположение внутренних органов. Строение глотки и некоторых органов чувств. В частности, зрения. В истинной форме у Юклида не было привычных млекопитающим ресниц или подвижных век. Было два сросшихся до одной прозрачной пленки века и одна мигательная перепонка, в совокупности вполне способные защитить уязвимое зрение ото всех превратностей глубоко подводного существования.
То, что превратности чаще всего случались на суше, не имело решительного значения.
Дерека можно было похвалить - он ткнул дракону пальцем в глаз. Пальцем, не копьем, не ножом, не деревяшкой какой, что не жаль, а родной музыкальной конечностью.
Если бы Натхайр взялся все же юношу хвалить, он бы определенно сочувственно поинтересовался: на сколько частей он свой пальчик сломал.
Полное обращение занимает не более доли секунды от принятия решения до полноценного воплощения. Это раз.
Гравитационный щит хранит зверя от угрозы быть раздавленным самим собой, то есть, в границах своего влияния снижает массу объекта не в разы - в тысячи раз. И пусть контур щита вплотную соприкасается с кожными покровами - находчивый юнец полез во внутрь. Это два.
Зрение в самом деле у дракона уязвимо, а ввиду того, что и не восполнимо, оберегаемо безмерно, на уровне безусловных рефлексов. Это три.
Но все это технические подробности, мало интересные стороннему наблюдателю, как и тот незначительный факт, что Змею уже и физически было сложно удерживаться на грани. Всему существует предел. Всему, тем более боли, а изменчивость без нее не возможна. Иное дело, что при смене облика большинство нервных окончаний блокируется чем-то гораздо более могущественным, чем самый совершенный разум, но если эту самую смену уже сознательно затягивать, если силой воли вмешиваться в отлаженный процесс, то и расплата за такое самодурство бывает велика. Юклид терпел, получая даже своеобразное удовольствие от букета ощущений, сродних с ощущениями отжимаемого в ручную белья или зерна, что отбивают цепом, или бумаги, пропущенной через квиллинг, а может то же наслаждение испытывают овощи в блендере, но когда юноша прикоснулся к его веку, терпение кончилось тут же. Лопнуло быстрее мыльного пузыря, придавленного увесистым инстинктом самосохранения.
Змей честно пытался удержаться, пытался отстраниться, сразу как только осознал к чему может привести невесомое поглаживание, пытался отвернуться, но не успел. Тонкий мальчишечий палец устремился в самый зрачок и не было шансов спасти от него стекловидное тело глаза. Спасти и одновременно удержать баланс сущностей. Дракон сорвался в метаморфозу как канатоходец срывается в пропасть.
Зрелище вышло фантасмогоричней некуда.
Из черных, со отутюженными стрелочками, мужских костюмных брюк, попирающих асфальт начищенными туфлями, в миг единый выросло нечто. Нечто до самых крыш. До самого звездного неба.
Все что Юклид успел - задрать подбородок, скидывая мальчишечьи руки с себя. Скидывая ли? Соскользнули они, когда вместо лица, оказалась исполинская чешуйчатая морда, когда мягкие - для дракона мягкие - мелкие чешуйки зоба наждаком прошлись по оголенному торсу Дерека, когда всеми силами стараясь не размазать юнца по кладке кровавой соплей от земли до самой крыши, Натхаир прижимался затылком и хребтом к противоположной стене узкого, слишком узкого проулка. Рога и гребень определенно не умещались, обозначая снопами искр и кирпичной крошкой глубокие борозды протеста рамкам. Со стоном, с утробным рыком, драконья морда взвилась к небу, клацнула острыми зубами на бледный диск луны и нырнула обратно в городские оковы, в статичный плен хрупкой человеческой плоти.
Брюки, что радует, не порвались.
В клубах пыли, под шелест осыпающихся кирпичей, кутаясь в резкий запах окалины как в рубашку, взъерошенный темноволосый мужчина с легким тремором бледных, но совершенно лишенных каких-либо рисунков, рук сказал, обращаясь к столь же взъерошенному, изрядно помятому, окровавленному подростку:
- Это было забавно. Продолжим?

+2

38

[audio]http://pleer.com/tracks/4605217IK4A[/audio]
Tell me would you kill to save a life?
Tell me would you kill to prove you're right?
Crash, crash, burn let it all burn
This hurricane's chasing us all underground

Вдох – это первое, что делает только что родившийся человек. Без такого простого и такого естественного дыхания выжить не удастся никому, какой бы вызов этой особенности организма не бросали смельчаки. Дерек никогда не был ни сильным, ни смелым, и он совершенно не собирался ставить рекорд по количеству времени, проведенного им без кислорода, но, кажется, он его все-таки поставил. Все события последних нескольких секунд смешались перед его глазами в гротескное чернильное пятно, разливаясь ручьями, собираясь каплями, преображаясь раз за разом. Он не дышал, ни когда его тонкий палец коснулся влажного змеиного глаза, ни когда лицо, все же похожее на человеческое, исказилось чертами морского животного, а сам недавний спутник среднего роста, занял своим телом весь проход переулка.
Широко открыв рот и распахнув черные теперь очи из-за зрачков, расширенных испугом и действием адреналина, он напоминал маленького ребенка, заставшего у елки Санта-Клауса. Только перед двуликим сейчас был не пухлый добрый бородач, а зверь размерами колоссальный, искры пускающий, темнеющий тушей. Возможно, прошла целая вечность, прежде чем узкая бледная грудь мальчишки снова повторила привычное движение, делая вдох, тут же болью прошедшийся по телу: сломанное ребро отчаянно пульсировало, так и разодранная голодными зубами твари плоть. Инстинктивно, неосознанно Дерек прижал к ране обрывки своего некогда чистенького пиджачка «на выход», не для того, чтобы остановить кровь, а для того, чтобы сделать хоть что-то. Резанные дуростью юношеской вены ни в какое сравнение не шли с тем ощущением, когда тебя пытаются съесть живьем, и теперь, только теперь юнец это понял. Место для прозрения было на редкость удачное: грязный переулок, пыльный, нечищеный годами, постыдный, как внебрачный ребенок, спрятанный от посторонних глаз. И теперь всю его тривиально нарушали два человека, изрядно помятых и всклокоченных. Обратную метаморфозу Дерек благополучно пропустил, или просто не запомнил, или же не уследили за ней: еще секунду назад теснясь у стен, томился гад, подобрать название которому было невозможно, а сейчас на ее месте пребывает Юклид, в шкуре своей людской. Не менее страшный, чем исполинский змей, а может и более.
Но не могло же все так просто вернуться на круги своя? Мальчишка моргнул раз, потом еще раз, потом тряхнул челкастой головой, отгоняя видение: картина не изменилась. Вполне возможно, но перепуганный от боли он вполне мог вообразить своей натурой впечатлительной бог весь что. А возможно, красивый меломан с тяжелым характером в свободное время превращается в исполинского змея и снабжает пациентами все инфарктное отделение городской больницы. Каждый развлекается, как умеет.
Зажав ладонью бок, Дерек в упор смотрел на мужчину перед собой, сжав губы в линию, настороженный, как пуганый звереныш. Вместо ответа он лишь показал Юклиду средний палец – детская глупость и невозможность подобрать слова для поддержания светской беседы. Закончив с церемониями, он начал слепо шарить за спиной, в надежде найти хоть палку, хоть кусок кирпича, лишь бы не оставаться безоружным сейчас.

+2

39

- Это намек или предложение? - светски поинтересовалась припорошенная пылью химера, с любопытством разглядывая сложенную Дереком комбинацию пальцев. Увы, с современной англофицированной трактовкой этого интернационального жеста Юклид ознакомлен не был - не в тех кругах вращался плотоядный меломан, чтобы быть в курсе всех новинок в сфере неформальной коммуникации, и по тому несколько недоумевал, отчего юноше взбрело в голову повторно уведомлять дракона о своих пристрастиях. И ладно бы оттопыренный пальчик был недвусмысленно направлен на Натхайра, это еще можно было бы расценить в качестве попытки оскорбления. Но юнец указывал в небо, и даже, в некоторой степени, с уклоном на себя, - Позвольте, воздержусь. Сношение в подобной обстановке меня прельщает только в редких случаях. К сожалению, эта, в данном контексте, не возбуждает.
Руки дрожали от пережитого напряжения. Ноги, кстати, тоже чувствовались неустойчиво. Плечи сводило судорогой недавней частичной трансформацией, спина застыла так, будто пока Змей отсутствовал в шкуре ее заменили на деревянный макинтош в натуральную величину и раскраску. Дышать было тяжеловато, а сердце в груди металось как заполошное, достигая почти шестидесяти ударов в минуту. В носу свербело и тянуло чихнуть, но обручи ребер болезненно мешали, глаз, атакованный Двуликим, чесался неимоверно. Наклоняясь за серебряно поблескивающим в крошеве артефактом, Змей чуть не потерял равновесие. Дракону, определенно, было не до утех. Больше всего его тянуло сейчас прилечь, желательно на прогретом солнцем мелководье, и не двигаться ближайшие несколько сезонов. Или лет, пока водорослями и ракушками не обрастет.
Но как художнику, ему было интересно, ровно ли легли на юноше, что противоречиво сопел, благоухал кровью и страхом, и при этом еще шебуршился, тщась нащупать что-то надежное, раны. К сожалению, за спиной Дерека не было ни эсминца, ни танковой дивизии, задержавшие бы приближение истязателя, только стена и вариации мелкого пакостничества, которые Юклид мягко говоря, не приветствовал. Настолько не приветствовал, что вполне мог передумать дорисовывать шрамописью лишь на боку человеческом букву "дельта" - дракон, право, - и занять себя, к примеру, гравировкой по черепной кости. Витиеватой, с вензелями.
- Покажи.

+1

40

[audio]http://pleer.com/tracks/130572Xia5[/audio]

Видимо, трансформирующиеся в гигантских малопривлекательных тварей люди, говорили на каком-то особенном языке, только с виду напоминающий греческий. Не сразу, далеко не сразу Дерек понял, что именно имел ввиду змей, и уж тем более не через минуту или две смог осознать, к чему все это было сказано. Надо же, оказывается существует обстановка, располагающая плотоядного дракона к интимной близости! Кто бы мог подумать! Как бы не был зол и испуган мальчишка, он отчего-то покраснел, по прежнему настороженно гладя на мужчину перед собой. Как то ни было, ему явно было слегка не по себе: даже с расстояния было видно, что выверенные и текучие прежде движения даются Юклиду с трудом, а удержать равновесие после цирка удивительных превращений ему было откровенно сложно. Но не стоит обманываться кажущейся беспомощности змея: Двуликий уже знал, на что он способен, и не тешил себя иллюзиями на этот счет.
Слепо ручонкой он ощупывал пространство за собой, но вот беда: ладонь находила лишь мелкий гравий и какой-то мусор, который не спасет мальчику жизнь. А вот разозлить мужчину может, и кто знает, сколько вздохов сумеет сделать Дерек до своей безвременной кончины. Загнанно, испуганно, он смотрел на того, кто смотрел на него, слишком шумно втягивая воздух, пытаясь не отвлекаться на мучительную боль. Теперь, когда сердце уже не так бешено стучало, он мог каждым нервом ощущать разорванную плоть и поломанную кость, что пульсировали, пропитывая горячей вязкой и отвратительно пахнущей кровью грязную пиджачную ткань.
Принято считать, что убийцы, маньяки, душегубы – все они любят любоваться на свои «творения». Кто-то проведывает выброшенное тело, кто-то навещает любовно украшенную родственниками могилу, кто-то в восхищении перебирает забранные сувениры. Может в этом драконе тоже есть что-то человеческое? Темное, неприятное и страшное, но человеческое? Вряд ли ему хочется оказать Дереку первую помощь, заботливо держа его за холодные бледные пальцы. А вот полюбоваться на недоеденный десерт – это вполне в стиле змея. Еще более бледный чем обычно, юнец, живучий и надоедливый, он раз за разом сегодня делал неверный поступки, что в итоге и привели его сюда, сотворили с ним это, руками и зубами зверя древнего и ужасного, что и в кошмаре не привидится.
Зашипев и зажмурившись от боли в растревоженной ране, что снова выставлена на обозрение в душную афинскую ночь, Дерек отнял обрывок своей самой приличной одежки, демонстрируя свой бок, продегустированный явным эстетом.
- Нравится? – Понять, чего в юном и звонком голосе было: обиды, злости или разочарования, определить было решительно невозможно. – Вкусно было? Лучше чем младенцы, с которых стакана крови не нацедить? – Слишком глубокие вдохи причиняли мучительную боль, пробегая судорогой по бледному лицу, которое становилось все бледнее и бледнее, почти до прозрачности.

+1


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Весь мир театр, а люди в нем актеры


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC