Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Сентябрь 2013 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
295 : 284
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Miracle Of Sound – Forever Blue от Честера!


ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Завтра была война


Завтра была война

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://savepic.su/5166668.png

Название: Завтра была война.
Участники: Дилан, Честер.
Место: особняк Эгейнста, спальня Честера.
Время: 10 марта 2012.
Время суток: около восьми вечера.
Погодные условия: тепло и солнечно.
О флешбеке: Можно забрать кота с улицы, но забрать улицу из кота невозможно (с)

+2

2

внешний вид


[audio]http://pleer.com/tracks/4829607oNZX[/audio]

«Поставить цель и добиться ее», – даже эхо в пещере не рикошетит от склизких стен с такой резвостью. Одна единственная мысль, паническая и мятежная, носится по черепной коробке испуганным зверем. Дилан на секунду прикрывает глаза и прикасается средним пальцем к переносице. Через мгновение она с досадой понимает, что на ее теле отсутствует кнопка, способная отключить умение размышлять и заниматься самокопанием.
«Поставить цель и добиться ее», – повторяет собственный голос. Вернее, им говорит внутренний демон, имя которому Геркулес, чтобы науськать свою любимую марионетку на совершение большого-большого греха. Одного из тех, что она не успела опробовать.

– Мы не делаем аборты на таком сроке, – очередной врач с очередной классической репликой. Голос невозмутим, в глазах – осуждение, белый халат чуть ли не слепит глаза. Они, эти выпускники медицинского университета, настолько непоколебимы, что начинает создаваться такое ощущение, будто имеешь дело с роботами.
– Даже за деньги?
Тут многие расходились по швам. Медленно и со скрипом гнулись, кровоточили грехом жадности, сомневающимся взглядом давали надежду на что-то. Но никогда не ломались. Никогда.
– Девушка, это незаконно.
– Я знаю, – и ты знаешь, гребанный доктор. Только одного тебе понять не дано: не убивая некоторых детей, ты не даришь им безоблачное будущее. Это тот самый случай, когда лучше согрешить и пойти против закона, чем обречь невинное существо на годы несчастья. Ведь его не хотели. И когда оно вырастет, станет девочкой или мальчиком, – отношение своих родителей почувствует обязательно. Тебя не передергивает, когда ты представляешь эту картину? – Но… – голос сипит, смешивается с прозрачным воздухом и на каком-то слове исчезает вовсе. ДжейДи не знает, что следует сказать для пущего убеждения. И говорит только:
– Пожалуйста.
Умоляю, ради всего Святого.
По-жа-луй-ста, помоги мне.

– Нет! – громко и весело отзывается Дианта . Эта розовощекая женщина – новая повариха второсортного кафе «Сердце Афин». Она немолода, высока и обладает нескромными размерами, но из-за своих недостатков явно не парится: всегда приходит на работу в прекрасном настроении и делится им с коллегами. – Ну что я, зверь какой? Такую худенькую и не покормить? Обижаешь тетю Дианту, милая! Обижаешь! – ее звонкий голос, громкий топот и тягучая тяжесть жестов не раздражали. Почему-то они поселяли в груди приятное тепло, благодаря которым редкие перекусы становились еще более уютными.
Живот ДжейДи набивала по трем причинам: во-первых, последние несколько дней она отказалась от нормального питания, потому что свободное время посвятила поискам врача, который не будет терзаться муками совести,  убивая трехсантиметровое существо у нее в животе. Во-вторых, дремавшая совесть нашей жопорукой идиотки внезапно пробудилась давеча вечером и попросила ее, аккуратно и ненавязчиво, покормить то, что находится внутри нее, апеллируя фактом «как-то нехорошо получается». В-третьих, она собиралась навестить Беннинтона для чрезвычайной важной миссии, требующей много энергии, жиров и углеводов на расход. Всего три причины. Всего...

«Поставить цель и добиться ее», – талдычит заевшая пленка.
А поставленная цель, тем временем, являет собой незатейливую схему.
Нужно найти врача и разобраться с проблемой по-своему. Но при этом очень желательно сплести талантливую ложь для Честера,  чтобы Дилан осталась не виновата.
Уставшая после работы и хитро отпросившаяся, она неуверенно и мягко ступает по паркету подошвами кед, прокручивая в голове главную реплику снова и снова. С нужной интонацией, без излишнего волнения, не выдавая обмана даже нерешительностью жестов. И когда бледная тонкая рука оказывается на дверной ручке, открывающей проход в спальню (здесь, кстати, мы еще не были), ДжейДи начинает казаться, что она давно позабыла, как лгать.
Тук-тук?
Этот тихий звук он услышал. Не мог не услышать со своим волчьим арсеналом способностей.
Девчонка проходит внутрь и закрывает дверь, прислоняясь спиной к холодной ее резьбе.
«Добейся своей цели, мать твою».
– Отличная у тебя комната, – Демосфен рыдает кровавыми слезами, глядя на это чудо ораторского искусства. Ни тебе «привет», ни тебе «как дела», ни тебе «извини, помещением ошиблась». Дилан несет пургу и не парится, потому что до того, как они подойдут к самому главному, она имеет право генерировать любую неуместную чушь. Серо-зеленый взгляд с любопытством обводит спальню, тем временем как в груди вспыхивает секундное возмущение. Твою мать, отца и дядю! Это не имеет никакого смысла, но почему нельзя было потрахаться на кровати, а не на жестком столе? «Мысль года, блять. Браво». – Ладно, не обращай внимания. Вообще-то я пришла поднять тебе настроение, – бледные губы расплываются в какой-то неизящной, абсолютной дурацкой улыбке. Дилан на секунду замолкает, стараясь поймать лиричную ноту. – Ты теперь свободен, как птица в... хотя, не, как волк в лесу. Ни обязанностей, ни проблем, ни долга, ну не клево ли? – быть может, и клево, только нихрена не понятно. Хочешь врубиться в происходящее? Прямо серьезно, без шуток? Что ж… Девушка снова выдерживает небольшую паузу, мысленно погружаясь в потенциально возможное будущее. Нет Честера. Нет Греции. Нет ребенка, и жизнь идет на лад. Ощущение свободы, которой веет со стороны ее личных желаний, получается таким настоящим, что она начинает верить в собственную ложь сама. – Увы и ах, не быть нам с тобой вместе.
Пожимает плечами и убирает прядь каштановых волос за ухо. И потом, почти сожалея:
– Выкидыш, – сердце бьется ровно. Она верит в то, что она говорит. Да, немного боится, но не настолько, чтобы своим страхом испортить идеальную фикцию. Дилан не понимает, откуда черпает спокойствие и почему не злится на Честера за то, что он такой… просто такой, какой есть. И посмел не только приказ ей выдать, но и сделать так, чтобы в какой-то момент она захотела ему подчиниться. Хотя… нет, постойте… Что-то кольнуло. И этот легкий укол заставил Оакхарт вербально и почти неконтролируемо выместить зло на Беннингтоне. Это будет не удар, это будет загадка, которая Честеру не понравится.
– Ну, я сама виновата в том, что это случилось, конечно… – уже без сожаления говорит юная американка, дотрагиваясь пальцами до ключиц. Сердце бьется ровно.
И бьется оно для того, чтобы достигнуть поставленной цели. Как же иначе?

+4

3

Выглядит. Ну и джинсы с кедами где-то внизу

https://pp.vk.me/c622026/v622026739/185ec/bznYERJPPro.jpg

Устало закинув лохматый затылок на подушку, он лежит на лопатках и равнодушным взглядом мажет по гладкому потолку собственной спальни. Не думает ни о чем, точнее – пытается не думать, но мысли, как десятки советских резиновых мячиков, неустанно прыгают по пустому пространству бестолковой башки. Прыгают долго и упорно, из одного угла черепушки и к другому – то разлетаясь в разные стороны, то с оглушительным перестуком сталкиваясь в центре и снова стремительно разлетаясь. Мячики не перестанут бешено скакать до тех пор, пока не найдут ворота, которые их и тормознут. Проблема в том, что ворот в голове Честера нет.
Палящее греческое солнце вновь выглядывает из-за лохматых облаков, и Честер щурится от режущих ярко-желтых лучей. Сука, прям до слез по глазам ебашат. Хранитель Ареса недовольно жмурится и гортанно выдыхает – ему не нравится такая погода – душно ужасно, даже намека на ветер нет. В такие дни хочется забраться в холодильник или даже в морозилку, нажать большую красную кнопку, которая отвечает за сон и впасть в спячку. Желательно до осени, когда можно будет свободно дышать, не обливаться реками пота при малейшей нагрузке и адекватно соображать. В жару Беннингтон почти теряет способность рационально мыслить, а все действия, слова и звуки сводятся к «дайте воды», «дайте водки», «дайте тазик» и «идите нахуй».  Сейчас адепт Ареса не отказался бы от воды и водки, но, бля, это же надо встать, выйти из комнаты, спуститься на кухню, найти заначку, найти собутыльника и периодически ебашить тост  – в общем, слишком много энергозатратных телодвижений – так что просто идите нахуй.
На сжатом выдохе грек отворачивается к стене – чтобы гребанное солнце светило в спину. Тишину комнаты вдруг нарушает подозрительный хруст – мужчина неспешно садится на кровати и проверяет собственные карманы – так и есть, мать вашу, пачка винстона помялась. Хорошо, что только пачка, а сигареты целы, иначе ваще подстава со стороны мироздания. Зажимая одну из верных никотиновых подруг зубами, Честер убирает остальные выехавшие обратно в пачку и небрежно, но метко бросает картонную коробку с жирным посланием от Минздрава «мертворождение» на тумбочку рядом с кроватью. С каким-то смутным наслаждением он подкуривается и сразу прикрывает глаза – бля, как хорошо, а. На мгновение Честеру кажется, что он собственными глазами проследил весь путь втянутого дыма в организме – от гортани и до легких. И обратно. Рваное серое кольцо серого дыма медленно уходит  вверх, а потом еще одно. Не отрывая взгляда от уже рассеянного облака под потолком, Честер ложится обратно на лопатки и заводит правую руку за лохматую голову, которую, если честно, не мешало бы помыть.
― Идите нахуй, ― недружелюбно рявкает Честер в едва приоткрывшуюся дверь. Он сейчас не хочет никого и ничего кроме сигареты и ведра ледяной воды. ― А, это ты, ― он не опускает головы даже – так и продолжает гладить бестолковым взглядом клубы дыма под потолком. Еще одна затяжка и два кольца вверх. ― Ну заходи.
– Отличная у тебя комната, – бросает словно невзначай, заходя в спальню.
― Можешь забрать, если хочешь, ― нет, он не обкурился. Да, он это сказал.
– Увы и ах, не быть нам с тобой вместе. Выкидыш.
Честер хотел сигарету и ведро ледяной воды. Честер получил и то и другое. Передаем привет мирозданию – бессердечной суке и хотим пожелать сдохнуть в самых страшных мучениях. И чтобы обязательно было невыносимо больно. Примерно так же, как сейчас Честеру.
И больно ему не столько от того, что у Дилан выкидыш, что убит человек, пусть и маленький еще, не родившийся. Честеру куда больнее от того, что она – девушка, мягкость и цвет волос которой он не забудет уже никогда, сообщает об этом с нескрываемой радостью. Собственными руками она вырывает ему сердце и обливает чистым спиртом, а потом тушит сигареты – не выкуренные даже. Она тушит их не потому что надо потушить и под рукой нет пепельницы, а потому что нравится. В душе она улыбается. В душе она смеется. Она счастлива, что не счастлив он.
Бессердечная сука.
― Пошла нахуй, ― он садится на кровати и смотрит так, словно перед ним не человек, а кусок свежего мяса, ― иначе я за себя не ручаюсь, ― Честер тяжело сглатывает, сжимая кулаки и зубы. Желваки на его скулах ходуном ходят от животной ярости, которая стремительно пеленает рассудок.
Она счастлива, что ему больно. Он счастлив, что будет больно ей.
Невыносимо больно.

+5

4

Это называется «елозить друг друга лицом о бетонную стену» (с)

Это как удар током – ляпнуть что-нибудь не подумав и тут же об этом пожалеть.
Дилан, еще две минуты назад мечтающая соврать Честеру так, чтобы он лишь осуждающим взглядом ее проводил, по каким-то невидимым мотивам меняет тактику: она начинает намекать ему, что виновата сама; и только лишь потому, что его запреты ни в грош не ставит, как и не смеет делать то же самое по отношению к ребенку. Подсознательно ДжейДи прекрасно понимает ту причину, из-за которой снова начала привлекать к себе внимание. Опустим дурной характер, импульсивные решения и изменчивость  настроя, связанную с метаморфозами гормонального фона. Главная причина любого самого непонятного с точки зрения психологии выпада – это Геркулес. Разумеется, наличие мужской сущности вовсе не оправдывает всю Оакхарт разом и не превращает ее в святошу, но объясняет отдельные случаи ее удивительного поведения. Поверьте! – просто поверьте, как родной матери верите, – нашей юной американке только об одном мечталось: о гладком обмане, после которого она найдет доктора, сделает аборт и сможет остаться в глазах Чеса не ослушавшейся приказа дрянью, а жертвой Божественного проведения. Это не она перерезала нить их болезненной и вынужденной близости, это мироздание решило, что им не стоит быть вместе. По крайней мере, не в статусе родителей; пусть сначала решат, чего они хотят друг от друга. А Геркулес, полностью поддерживающий планы любимой подопечной, перекроил ситуацию таким образом, чтобы Честер возненавидел Дилан всеми фибрами души. Хитрый герой вызвал эмоциональный выброс, заставляя девчонку почувствовать острое желание усугубить ситуацию. За что-то наказать Беннингтона. Она и раньше на него злилась, даже могла в сердцах херни наговорить, но теперь будто контроль над собой окончательно потеряла.
Геркулесу Честер не нравился. Потому что Честер являл собой угрозу. А в жизни Дилан имелось место только для одного мужчины – ни больше ни меньше. И его крайне не устраивало то, что сознание маленькой бунтарки начало меняться. Плевать, из-за чего именно – из-за беременности ли (возмутительной и несвоевременной, по его мнению), из-за сопливой детской влюбленности ли. Нельзя ей ни рожать, ни думать о серьезных отношениях, а то еще с мужицкого поводка сорвется.
Поздно пить боржоми, когда уже почки отказали. Оакхарт прекрасно осознает, что не хочет влипать в неприятности. Господи, кто бы знал, насколько прекрасно она это осознает, не имея шанса сказать себе «остановись немедленно». Внутри формируются давно позабытые чувства опасности, адреналина, азарта – всего того, чего ей так не хватало с ноября или даже с момента переезда. Ей не хватало прежней Дилан, не думающей о том, что будет завтра и наступит ли оно вовсе; перебегающей из одного злачного места в другое, не волнующейся о другом человеке и не строящей планы. ДжейДи Оакхарт, а не простецкой Дилан, которая толком-то и не нужна никому. Или нужна только в виде инструмента для достижения какой-то цели. В нашем случае, наверное, цель являет собой искупление грехов Честера одной жизнью, которую он дал, а не отнял.
Она делает глубокий вдох. В груди, вместо сердца, бьется жгучее желание. Того, что есть, недостаточно; тебе нужно ненавидеть меня сильнее, Честер. Я знаю, ты можешь.
– Идти на хуй? – едва слышно переспрашивает девчонка, в наигранном изумлении поднимая одну бровь. Да не уйдет она никуда и никогда, друг. Смирись. – Твою мать, Беннингтон, – к горлу, помимо одержимости идеей довести Хранителя до точки кипения, подступает обида. Детская и несерьезная, от которой глаза чуть ли щипать не начинает. Вот был ребенок – «давай, Дилан, вместе жить и вообще», нет ребенка – «пошла к херам отсюда». Как будто их общая проблема – это единственное, что убеждает Чеса изредка проявлять к ней интерес. Она может уйти, честное слово, если не сейчас – то чуть позже. Но после этого она – понимаешь? – уже никогда не вернется обратно. – Я тебе объяснила, что из меня выйдет паршивая мать. И нечего из себя тут огорченного строить. Да, я в усмерть накидалась водкой, а твой отпрыск не выдержал и помер. Вот такая я дрянь. Но не надо себя вести так, будто ты не знал, что всё завершится именно этим, – вообще-то, это вранье. Вообще-то, тут и грамма правды нет. Неконтролируемое второе «я» бьет девчонку под дых, выжимая из нее мерзкую, болезненную и грязную ложь. Дилан видит, понимает и чувствует ту грань, за которую опрометчиво вышла, однако не собирается останавливаться. И не может.
Потому что Честеру надо ее ненавидеть.
Ненавидеть ее намного сильнее.

+4

5

Настенные часы, подаренные коллегами на один из невнятных праздников, нервно тикают – каждый рваный тик-так отдается в висках сочным хрустом костей – ее костей. Внизу живота зарождается неконтролируемое желание переломать суке руки и ноги, свернуть шею и скормить мясо голодным бомжам и собакам. Кажется, еще никогда Честер не испытывал такой ярости – животной, неутолимой, безудержной. Он медленно выдыхает через округленные губы и тяжело прикрывает глаза – хочет успокоиться, но не может: сознание мгновенно рисует разорванное на части ненавистное тело, гнилое мясо которого жадно жрут черви и крысы. А он смотрит и улыбается, потому что так ей и надо – этой тупой суке, что продолжает провоцировать, когда нужно заткнуться и уйти, нет, убежать. Она ведь прекрасно знает, что Честера нельзя злить – в ярости он способен на убийство. Способен сожрать не только тебя, а всех, кто в этом особняке – твоих знакомых, твоих друзей и родственников, твою любимую собаку. Так что ты творишь, дура? О чем ты думаешь, но что важнее – чем ты думаешь? Нахрена все это говоришь?
Бешено бьется сердце, в прикрытых глазах пляшут пестрые пятна, воздух застревает в легких, словно вязкая тина. Честер до скрипа стискивает зубы, до хруста сжимает кулаки. Он не хочет поддаваться жажде крови – не потому что ему жалко девчонку, а потому что он выше этого. Честер боролся с Аресом с семнадцати лет, прошел через огонь и воду, через десяток невинных жизней – и он не может сломаться сейчас. Только не из-за нее. Она этого не стоит.
Ярость сменяется сожалением. Брови больше не сдвинуты, глаза не зажмурены, желваки на небритом лице не ходят – Честер почти расслабляется, мысленно рассуждая о том, что зря он познакомился с этой девчонкой тогда, под раскатистым дубом в парке, зря не устоял и коснулся пальцами каштановых волос, зря потом принял ее в группировку и поддался соблазну. Зря. Она не нужна ему в Эгейнсте. Она не нужна ему в спальне. Она не нужна ему в жизни. В жизни, где было так много дерьма и так мало света. Испытывая острую необходимость в последнем, Честер слепо потянулся к девчонке, надеясь, что она принесет в его невыносимо мрачные будни немного лучей – пусть и неясных, каких-то мутно желто-серых, но теплых и успокаивающих. Он ошибся. Он ошибся не в Дилан, а в собственном представлении о ней. Он воображал себе золотые горы, а получил вонючий кусок дерьма. И она не виновата в этом. Виноват он – не понял сразу и до последнего пытался оправдать. Дооправдывал. Получи и распишись, Честер.
Сожаление сменяется безразличием – теперь все это неважно, ведь главное, что он успокоился и взял себя в руки, противостоял, казалось бы, неконтролируемой жажде убийства. Он пересилил собственные инстинкты и темперамент, он пересилил себя. Что ж, вот он – луч света во мраке будней. И этот луч – такой необходимый, словно воздух, принес сам Честер, а не кто либо другой.
Сигарета быстро зажимается зубами, Честер подкуривается и, вбирая в легкие больше табачного дыма, прикрывает глаза и отводит лохматую голову в сторону. Одно серое кольцо срывается с губ, другое. Надо же, а он думал, что в скором  времени пойдет в ювелирный за такими же кольцами. И хорошо, наверное, что не пойдет. И безусловно хорошо, что Дилан показала сущность сейчас, а не через полгода, через год, когда их жизни были бы окольцованы.
Пепел летит на пол – он потом все уберет, смахнув ботинком под кровать. А она еще что-то говорит – Честер слушает даже, но не обращает никакого внимания. После отрицания, после гнева, торгов и депрессии всегда наступает принятие. И Честер все принял.
― Я все понял, ― он выдыхает рваный клок дыма, ― делай, что хочешь.
Потому что он больше ничего не хочет.
В этой комнате, кстати, тоже не хочет оставаться, поэтому уже в следующее мгновение неспешно встает с кровати, ловко закидывает мятую сигаретную пачку в карман джинсов и идет к двери. И мягко останавливается возле косяка так, что их плечи соприкасаются.
Он слышит, что ее сердце бьется. И он слышит второе сердце – оно тоже бьется.
Она ему лгала. Все это время она ему лгала лишь для того, чтобы спровоцировать, чтобы заставить ненавидеть, чтобы трястись от ярости и жажды. Она доводила его до белого коленья во имя собственного лицемерия, если хотите. И знаете, он вновь хочет хотеть переломать ей руки и ноги, свернуть шею и скормить мясо собакам. Хочет и не может.
Потому что он уже принял. Потому что ему безразлично.

+3

6

Мать твою, Дилан, что же ты делаешь?
У нее даже зрачки от ужаса расширяются, когда она понимает, сколько лишнего наговорила Честеру под давлением геркулесовского авторитета. Дура, черт возьми, какая же бестолковая и безнадежная дура, не умеющая держать рот закрытым и не контролирующая своего сраного героя. Думает – говорит, злится – бьет, умирает от страха – усугубляет ситуацию и начинает бояться еще больше. Вот чем, спрашивается, она мотивирована? А мы вам скажем, чем именно: тягой к свободе, любовью к признанной всеми силе и жаждой ненависти, направленной на нее лично со стороны кого-то, кто меньше всего хочет ее ненавидеть. Девчонку ведет едва слышный шепот, сплетающийся с извилинами мозга так просто и естественно, что она не воспринимает его на слух; ДжейДи его только чувствует: в голове, в мышцах, в дыхании, в движениях… и ментально, и физически, и духовно – вот как сильно этот шепот смешался с личностью обычной девчонки из Америки. Стал ненавязчивым и родным, заставил ее думать, что любое решение – оно ее собственное. Но сейчас, остановившись на секунду и осознав разницу между желанием наврать и желанием разозлить, Оакхарт секундно пугается. И ловит себя на мысли, что ей бы очень хотелось долбануть кулаком об стену, чтобы дыру нахрен в ней пробить. БУМ! – ты меня подставил, ублюдок! – БУМ! – не вмешивайся в мои дела! – БУМ! – дай мне свободно дышать, черт тебя подери! – БУМ! БУМ! БУМ! – окровавленный кулак бы медленно съехал вниз по стенке, оставив в покое покореженный бетон. И все-таки она не вымещает агрессию на ближайшем неодушевленном предмете. Она поднимает глаза на Честера – совсем не такие злые, как прежде, не горящие огнем – и почти говорит ему: «это не я; слышишь? – это за меня кто-то», однако в последнюю секунду, открыв рот, одумывается и наполняет легкие кислородом лишь наполовину. Она не будет оправдываться. Она будет ждать, когда случится хоть что-нибудь.
Но ничего не случается.
Оакхарт видит напряженную челюсть и побелевшие костяшки пальцев. Оакхарт чувствует волну острой, резкой ярости, накрывающей кровать, стол и двух совершенно не понимающих друг друга людей – того, кто борется, и того, кто бороться никогда не пытался. Честер – он первый, конечно; настоящий боец, чью силу уважает даже Геркулес, пусть и нехотя, а Дилан – она вторая. Потому что никогда не шла против природы своего героя. Честер шел против Ареса. Он боролся, прежде всего, за себя; и делал это всю жизнь – тогда и сейчас.
Эта мысль почему-то поразила ДжейДи. Она наконец поняла, почему однажды не ушла из центрального парка. Ей на пути встречалось много сильных мужиков, но Беннингтон стал особенным. Не таким особенным, когда девчонки закатывают глаза и рисуют сердечки на фотографии предмета симпатии, а особенным в том смысле, что он выделился среди всех, кого юная американка когда-либо знала. Его сила заключалась не в мощном ударе по челюсти (хотя, чего греха таить, и тот укладывал на лопатки), а в чем-то более важном. В сердце или в духе, не в мышцах. Мощь в нем была повсеместно. Он это доказывал и раньше, но сейчас и Дилан представилась возможность в этом убедиться. Жаль только, время и место совпали неподходящие.
Нет ничего страшнее и безжалостнее, чем равнодушие. Дилан действительно страшно понимать, что ее стараниями Чес скатился в безразличие. Был огонь, а теперь – ледяное море, не штормящее. Был фейерверк, а теперь – звездное небо, накрывающее поля и леса, где-то за пределами шумных городов. Была бомба, а теперь – тихое кладбище. Наверное, то кладбище, земля которого забрала усопших, погибших от взрыва упомянутой бомбы. И ДжейДи не знает, что делать. Точнее, она знает, что сделать ей хочется: вжать его в стену, дать по башке и выругаться от всей оакхартовской души. Назвать Честера мудаком, козлом или придурком; рассказать, как дико он ее бесит своими постоянными сменами приоритетов. И в конце горько выплюнуть: «Да пошел ты на хрен, ублюдок, жив твой сраный ребенок, и я не могу от него избавиться!» Всё это ей очень хочется сделать. Но она молчит. Потому что понимает: один неверный шаг – и ничего исправить уже не получится. Тогда… как действовать дальше?.. Ведь извиняться – не катит. Устраивать скандал – не катит. А он уходит. Уходит из своей комнаты, черт подери, лишь бы не видеть ее никогда больше.
ДжейДи сглатывает, когда их плечи соприкасаются. Грудную клетку распирает от безысходности и от желания совершить всё и сразу. Мысли залезают друг на друга, путаются и транслируют в голову мельтешащие картинки, от которых начинает тошнить. Она тяжело дышит, упираясь взглядом в пол, и пытается удержать внутри единственный вопрос, который желает задать в данный момент. Она правда прикладывает все усилия. Но…
– То есть Дилан без ребенка тебе не нужна?
Конечно же, не нужна. Зачем ты ему?

+4

7

Он выдыхает терпкий серый дым и медленно прикрывает глаза.
― Вы оба мне не нужны, если на то пошло, ― отвечает холодно и ловит себя на мысли, что кулаки больше не чешутся. ― Я пытался сделать нужными для себя и ребенка, и тебя. Но был послан нахуй, ― уходит в сторону, прикладываясь плечом к прохладному косяку, потому что ее рука слишком горячая. И речь не только о руке. ― Твою мать, Дилан, у меня и без тебя дохренища проблем. Я не эгоист и прекрасно понимаю, что и у тебя без меня тоже. Поэтому вот конкретно здесь и сейчас я тебе предлагаю избавить друг друга от мозгоебки. Ты идешь своей дорогой, а я своей, ― в любой другой ситуации Беннингтон бы искренне обрадовался из ниоткуда взявшейся способности складывать отдельные слова в цельные и осмысленные предложения, а не в «ммм» и «ну, эээ», но вот сейчас нихрена не радостно. Ему тяжело далось это решение и намного тяжелее даются эти слова. Но Честер почему-то уверен, что все делает правильно. Так или иначе, но на его плечах сидят, в нетерпении свесив ноги и воинственно скрестив руки на груди, несколько десятков злобных мстителей, с каждым днем все сильнее порывающихся стереть Кестлера с лица Афин. И черт бы с ними, с этими мстителями, но для Честера именно они стали семьей – людьми, за которых он пасть порвет и яйца на глаза натянет. И восемьдесят процентов времени он уделяет именно им, еще пятнадцать – работе и только всего лишь пять – пабам, пиву, женщинам и себе. И как бы он не хотел, как бы не старался – ему не впихнуть в этот круг еще одну семью. Когда он запрещал Дилан делать аборт, то свято думал, что они вместе разгребут эту кучу дерьма и найдут время для всего, что нужно и даже не нужно. ВМЕСТЕ. Но получилось все в точности да наоборот, и Честер не находит другого выхода, кроме как дать ей то, чего она так яро просит, добивается кулаками и соплями – свободы.
Получи и распишись, Дилан. Я больше не буду тебя ограничивать. Ты ведь этого хотела? И на пороге этой комнаты наши жизни разойдутся, как в злоебучем море корабли. Кто-то из нас  потонет, кто-то собьется с курса, кто-то сядет на мель, кто-то останется в порту навсегда. И мне неважно теперь, что будет с твоим кораблем, а ты не должна беспокоиться о моем. Потому что мы даже в морях разных плавать будем. Это тяжело, но правильно.
― Так правильно, ― повторяет он собственные мысли, зажимая сигарету зубами. На пол летит пепел, да и хрен с ним – с пеплом этим, когда вместе с ним вниз летит жизнь.
Но это правильно. Это правильно. Правильно. Честер, покинув собственную спальню, продолжит обучать новобранцев и сторожил, целыми днями зависая с ними на тренировочной площадке. Потом он будет разгребаться с бумагами и в край охуевшими счетами и раздражаться, когда та или иная неопытная хранительская физиономия в очередной раз засветится в СМИ. Каждый вечер он будет ходить в паб: пить прохладное пиво, играть в дартс и снимать на ночь самых красивых девушек, которым по утру будет заказывать такси, потому что садиться за руль ему впадлу. И все, как всегда. Ничего лишнего, ничего нового, ничего выходящего за рамки привычного.
И почему тогда так паршиво?
Он медленно поворачивает голову в сторону Дилан и испытующе смотрит на ее волосы, щеки и дрожащие губы. Глядя на длинную белую шею, он все еще испытывает острую потребность коснуться ее губами, а потом придушить собственными руками. И сразу спохватывается – нет, блять, нет – он не настолько глуп и ничтожен, чтобы наступать на грабли. А она именно грабли – острые, больно бьющие куда-то в самую голову, больно, блять, бьющие и нихуя не помогающие. А потом еще ссадины и синяки нихрена не заживают.
Но грабли – они и есть грабли. Они созданы для того, чтобы на них наступать. Даже тогда, когда не хочешь и, если честно, уже заебался серпом по яйцам и между глаз.
― Как же ты меня заебала, ― на выдохе говорит он и вытягивает руку в сторону, прижимая Дилан к стене и отрезая ей пути отступления. Он никуда не уходит. Остается в собственной спальне и в жизнях – в ее, в своей и в жизни еще не родившегося ребенка. В конце концов, чувак не виноват, что у него не родители, а первосортные ебланы.

+4

8

«Вы оба мне не нужны», – звучит его голос. Режет.
Что он говорит дальше? Честное слово, даже если Дилан к виску пистолет приставить – она не вспомнит, потому что первая фраза уничтожила впечатление от последующих. Диафрагму будто обвязывают тугой тканью, вдавливая ребра внутрь; по виску будто бьет молот, вбивая в него последний гвоздь; глаза начинают слезиться, но не от того, что ей обидно, конечно нет, как вы могли даже подумать о таком, Господи. Она аккуратно уводит подбородок в сторону, сжимает челюсть и опускает веки, словно ей в солнечное сплетение воткнули штырь, и последние силы уходят на то, чтобы не унизиться и не попросить у первого встречного помощи. А спасать ДжейДи есть от чего.
Она ему не нужна. Окей, ладно. Ладно. Хорошо. Никаких проблем, да. Ладно. Не нужна, пф! Это не трагедия, нет, совсем не трагедия, абсолютно не трагедия! Вообще! Ага, хорошо, ладно… супер клево и замечательно. И не обидно ни разу. С чего вы взяли, что ей обидно? Неа, Дилан в восторге, вы просто пока не поняли.
Стоит она такая, беременная и ненужная, не имеющая возможности сделать аборт, и слышит, что в действительности Честер плевать хотел на ее незаурядную персону. Это было бы не так страшно узнать, если бы каждый третий врач не отказывал ей. И это в сто раз страшнее узнавать сейчас – не зная, есть ли шанс избавиться от долбанного ребенка. О чем Дилан думала, когда слепо повелась на красивые глазки? Именно глазки, не глаза, понимаете? Потому что глазами называют то, в чем видишь глубину, эмоции, переживания; то, в чем есть что-то для тебя, чем ты можешь насытиться и насладиться одним лишь способом – не убрав встречный взгляд.  Ты любуешься не только их красотой. А глазками можно панибратски звать любые очи – чужие, свои, детские, взрослые… сколько ни смотри – они будут самыми прекрасными на свете, но бесповоротно чужими, холодными и отчужденными. Не больше. И вот вроде радужка у Честера кофейная, теплая, а ДжейДи мерзнет, как выкинутая на мороз псина. И спасает ее только то, что она панически старается отыскать подтверждение тому, что она не идиотка и поступила правильно, когда сказала ему: «никакого долга», а про себя подумала: «но я не против тебе задолжать».
Дилан сдерживается раз –дцать: отвечает поэтапно на каждую фразу не вслух. Мы тебе не нужны? – ну и пошел ты к черту, ублюдок. Ты пытался сделать нас нужными для себя? – что из твоих действий я могу засчитать за попытку? У меня дохренища проблем? – до встречи с тобой всё было прекрасно. Ты предлагаешь избавить друг друга от мозгоебки и разойтись? – я согла… я прот… да… нет… не знаю. Он прав: так будет правильно. Они расстанутся – и никому больше не будет больно. Ну, в смысле, Дилан больше не будет; ведь Честер, такой суровый и серьезный, не тот человек, которому понятны нефизические увечья. Да и Оакхарт, в принципе, тоже, но… кто бы знал, да?
Ей только страшно, что «мы» и «нас» никуда не денутся из ее повседневной речи. Что придется из какой-то нелепой мелкой херни формировать личность, когда она – навеки недоформированная. В одиночестве. Сейчас Дилан, конечно, уверена, что без труда откажется от ребенка; зачем он ей сдался, этот долбанный отпрыск, если нет ни мужика, ни денег, ни образования, ни желания им заниматься? Но неизвестно, что случится через шесть месяцев. Ее крыша едет с таким воодушевляющим темпом, что к августу может съехать совсем.
И злость ДжейДи чувствует тоже. Она накатывает волнами, от одной точки в груди расползается вибрациями по солнечному сплетению. Нервная сеть  искрится, колется, и здравый смысл уходит на второй план. Перекрыв боль самой мощной эмоцией из существующих, девчонка поступает так же, как поступает любой импульсивный, горячный и  взрывной тип. Она позволяет агрессии решить за нее, что последует дальше, и обрубить любые важные беззлобные ощущения на корню: и симпатию, и привязанность, и сожаление, и сочувствие… Жгучий сгусток хочет, чтобы Дилан не печалилась о потраченном времени и приняла сделку. Неважно, каким образом она вырастит ребенка, если не сделает аборт. Неважно, что ей будет трудно, а иногда – и абсолютно невозможно. Неважно, что ей двадцать пять, и она ничего не может дать маленькому существу. Неважно, что Честер ей нравится. Это неважно. Иногда, выйдя из себя, мы рвем связи со всем, что делает нам больно, даже не думая о том, что когда-нибудь они нам пригодятся. И что в конце концов мы станем презирать себя за собственный выбор.
– Ты прав. Именно так будет правильно, – вторит ему с улыбкой, направленной куда-то в пол вместе с затуманенным взглядом. Она мягко, но настойчиво отодвигает руку Беннингтона, ловким движением выскальзывая и подаваясь вперед. – Обещаю, что ты меня больше не увидишь. Нигде. Никогда, – ситуация драматичная, сопливая, а голос звучит слишком отчужденно и неестественно. Злость перемешалась вместе с обидой и сожалением, превращаясь в умиротворенную эфемерную массу. Дилан грустно и почему-то спокойно. Так бывает, когда ты точно знаешь, что… всё. – Пожалуйста, – она подходит двери, хватает ручку и решается посмотреть ему в глаза, хотя, по правде говоря, не понимает, что она произносит. Она не слышит своих слов. Не осознает их толком, – не засыпай больше в парке. А то вдруг… – «наткнешься на еще одну меня», – … медальон кто-нибудь украдет.
Или твое сердце. Если по-глупому и по-банальному выражаться и до конца разводить сопли.
Вот тогда будет обидно. Потому что кто-то смог, а я – нет.

+2


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Завтра была война


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC