•ПОБЕДИТЕЛИ•


•ХОТИМ ВИДЕТЬ•


•CHESTER• •ARTHUR• •CASSANDRA• •ANUBIS •

Добро пожаловать в Грецию, путники!
У нас на дворе 2013 год, играем в период с 1 апреля по 1 июля. Персонажи восстанавливаются после первого этапа Олимпийских игр, который проходил в царстве мертвых и который с треском провалился. Подробнее о погоде вы можете узнать здесь . Следите за обновлениями, скоро стартует новый квест!

Thousand Foot Krutch - Jingle Bell Rock


THE LAST SPELL ВЕДЬМАК: Тень Предназначения Сайрон: Осколки всевластия FRPG Hogwarts: Ultima Ratio Дом Забвения Harry Potter: Somnium DC: Rebirth †Волки: подпись кровью† X-Gen

Под небом Олимпа

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа » Флэшбек » Giveth the look of God


Giveth the look of God

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://funkyimg.com/i/2ngho.jpg♦ ♦ ♦ ♦ ♦w h y' s   t h e r e   g o t t a   b e   a   t e s t   o n   e v e r y   b r e a  t h
I' m   h o l d i n g   t o   m a k e   i t?
I' l l   f i n d   a   w a y   f o r   y o u

Название: Giveth the look of God..
Участники: Orestes Piros & Kirk Piros;
Место: где-то в Афинах;
Время: в начале - май 2012;
Время суток: в начале - полдень;
Погодные условия: пасмурно, но достаточно тепло;
О флешбеке: Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое. ©

+3

2

вид;

Всегда подозревала, что неприятности липнут ко мне с невероятным упорством, а выбираться из них приходится долго и муторно, в то время как финал не всегда подразумевает по собой счастливый исход, но даже не смотря на это, последние несколько лет я все чаще начинаю понимать, что темный, мрачный шлейф проблем и разочарований тянется за мной, не отступая ни на шаг.
Даже сейчас, когда спокойно лежала в своей квартире, продавливая собственной задницей мягкий, уютный диван, запрокинув голову и свесив её с подлокотника, а левой ногой то и дело отпинывая настойчивого кота, трущегося о штанину в беззвучном требовании ласки, на подсознательном уровне я ощущала какое-то странное предчувствие. Будто должно произойти что-то, а неизвестность перед тем, каким именно окажется подарок судьбы - хорошим, или до одури плохим, - меня пугала.

- Да уйди ты, животное, - цокнула языком, приподняв голову, и в очередной раз оттолкнув от себя кота - единственное живое существо, помимо меня, обитающее в этой квартире. Еще пятнадцать, и здравствуй жизнь сильной и независимой женщины.
Кошаку, к слову, упорства было не занимать - и тут следует вспомнить всем известную поговорку, что питомец похож на своего хозяина, - и буквально через мгновение мохнатая туша, в сопровождении звонкого, но отнюдь не самого довольного мяуканья - мол, какого хрена ты меня пинаешь вообще, женщина, я тут Царь и Бог, - запрыгивает мне на грудь, начинает урчать, как древний мустанг, повидавший виды, и норовит обтереть свою шерстяную рожу об мое лицо, все еще требуя ласки и внимания. Если с первым проблем не было - потому что светлые и добрые чувства, таящиеся где-то внутри, приходилось выплескивать именно на кота, - то с вниманием зачастую выходили проблемы. Ненормированный рабочий день кидало из крайности в крайность - то удавалось неделями дома сидеть, потому что никакой работы не было, то пропадала из квартиры ранним утром, и возвращалась только через пару-тройку дней.

Моя жизнь для многих - в основном тех, кто знал меня посредственно, - казалась сказкой - просторная квартира, стабильное финансовое положение, эффектная внешность, благодаря которой потенциальных женихов хоть лопатой отгребай - любимая фраза подруги, - и все в принципе отлично. Но то, что находилось на поверхности - красивая, цветастая обложка, - это лишь иллюзия для всех, кто каким-либо образом касается моей жизни. То, что находится под всей этой мишурой, давно сгнило, почернело, и, что самое страшное, к такому не совсем приятному исходу руку я приложила самостоятельно.
То дерьмо, в которое когда-то давно мне, по собственной безалаберности - и благодаря амбициям, которые требовали, мол, давай, докажи всем и каждому, на что способна, - завели меня в пропасть, из которой выбраться оказалось невозможно. Пыталась ведь, всеми силами карабкалась наверх, и наивно поверила, что достигла вершины, когда нашла в лице Ореста не только друга, всегда приходящего на помощь, но еще и любимого человека - который, вопреки своему не самому покладистому и смиренному характеру, оказался любящим мужем, и чертовски хорошим отцом. Думала, что все наладилось, и требовать от жизни большего не видела смысла, потому как все было под боком. Но зря расслабилась, потому что криминальный мир не отпускает, не дает вздохнуть полной грудью, и не подразумевает под собой "жили долго и счастливо". А чудовище, живущее внутри, лишь подливало масла в огонь.
В итоге все пошло по пиздецу, тонкие, но цепкие щупальца прошлой жизни стремительно ворвались в настоящее, вытянув меня из привычной колеи, и вернув обратно на шаткую тропинку криминала - не по собственной воле ввязалась снова, а потому что люди, не желающие отпускать, нашли точки воздействия. Семья, к сожалению, попадает под удар в первую очередь, а я, будучи человеком, у которого отсутствовал инстинкт к самопожертвованию, впервые в жизни из двух зол выбрала наименьшее - не стала сопротивляться, когда муж взял сына, и исчез со всех радаров.
Было хреново. Было до одури тяжело. Ломало и сжигало изнутри, но по сей день я искренне верю, что поступила правильно, оградив от опасности двух самых дорогих людей, но стала подвергать не меньшей опасности саму себя.

Телефонный звонок, разорвавший повисшую тишину, разбавляемую лишь урчанием кота, вытащил меня из пучины собственных мыслей. Вибрация где-то под задницей - потому что телефон был в заднем кармане, - заставила резко выпрямиться, отчего кошак, не ожидавший такого поворота, вцепился когтями в майку - и в кожу тоже.
- Да блять, - прошипела, взяв животное за шкирку, и пока отцепляла от себя, достала телефон, ответив на звонок. Голос на том конце принадлежал подруге, которая быстро и несвязно бросалась словами, из которых я поняла лишь то, что у кого-то что-то случилось, а она застряла в пробке, и надо куда-то приехать. Пыталась возразить, сославшись на плохое самочувствие, но не успела, потому что услышала монотонные гудки.
Окей, поняла, приняла. Собралась, взяла телефон, кредитку, ключи от машины, и поехала на помощь непонятно кому, почти как Чип и Дейл, только без Дейла.

Чем ближе подъезжала к указанному в смс адресу, тем четче чувствовала какое-то странное чувство, хотя внешне оставалась все так же спокойна. Послав в далекие дали все грызущие ощущения, и вывалившись из машины, неторопливым, ленивым шагом направилась в сторону дома, а там - в поисках нужной квартиры. Намеревалась быстро решить, зачем вообще сюда приехала, и вернуться домой.
Вот только не подозревала, что неожиданные повороты в, казалось бы, мерном дне, судьба все-таки мне уготовила.
На нужном этаже, уже возле дверей, на которой были указаны нужные цифры, я немного потопталась, переминувшись с ноги на ногу, и, в конечном итоге решительно постучала, терпеливо дожидаясь, когда кто-нибудь из обитателей сего великолепия откроет дверь.
- Вымерли все что ли? Нахера приехала.. - бурчала себе под нос, цокнув языком. Встав полубоком к входной двери, скрестила руки на груди, поджала губы, и без особого энтузиазма стала рассматривать окружающее пространство. Дверь, еще дверь, идеально ровные стены, выкрашенные в светлые тона, чистота и легкий аромат выпечки, доносящийся откуда-то с верхних этажей, и улавливаемый чутким обонянием.
А тяжелые шаги по ту сторону железной преграды все-таки послышались...

Отредактировано Kirk Piros (12.01.2017 10:04:57)

+4

3

фейс;

Променял, блять, шило на мыло – Испанию на Грецию то есть. Ничего не подумайте, страна вроде симпатичная и дружелюбная, яркая и живописная, солнечная и знойная, словом, такая же, как Испания. Люди здесь приветливые – стоит только головой кивнуть или рукой махнуть, и они лезут с горячими объятьями или даже с поцелуями. Население тут куда дружелюбнее, чем в Испании, а еще намного громче – живу на пятом этаже недавно отстроенного дома и прекрасно слышу, что происходит на улице. Впервые услышав громкий ор, спохватился и с непривычки подорвался на лоджию, думал, пьяные соседи отношения выясняют и медленно переходят в режим «сука, я тебе щас зубы выбью и ребра пересчитаю». Оказалось, просто о погоде разговаривали. Громко. Очень громко. Потом мне объяснили, что в Греции принято общаться на повышенных тонах, при этом активно жестикулируя руками – и ничего страшного, если прохожему по физиономии ладонью заедут. Как только мне это сказали – сразу вспомнил о Кирк, которой определенно понравились бы Афины с этим тотальным отсутствием тишины, покоя и мира.

К слову, о девчонке.

Так и не понял – то ли я ее выгнал, то ли она дверью перед носом хлопнула, но факт остается фактом: последние три года рядом с нами девчонки не было, и сейчас тоже нет. Мы не в разводе, просто разбежались, разошлись, как в блядском море корабли. Я не смог простить ей нарушенного слова, поэтому не искал, забыл и забил – и пусть земля будет пухом воспоминаниям о тебе, Кирк. Она тоже не искала. Откуда такая уверенность? Я знаю жену, как пять пальцев собственной руки, знаю, что если она хочет, то обязательно добивается. А раз я не видел девчонку вот уже три года, значит, нежелание встречаться и сходиться вновь у нас обоюдное. Я не знаю, о чем думает Кирк, что происходит в ее пустой бесшабашной голове, и могу говорить только за себя – я действительно не хочу восстанавливать нашу небольшую, некогда счастливую семью. Кирк меня укусила так больно, что до сих пор болит. Змеи так не жалят, как она. Девчонка нарушила данное обещание – читай – клятву, и я не могу (хочу, блять, но не могу переступить через себя) простить ее. Меня и сына – семью – она променяла на ебаные гонки, на ГОНКИ, БЛЯТЬ. Как вспомню об этом – зубы от злости сводит, кулаки невольно сжимаются и просятся познакомиться с ближайшей челюстью.

Иногда мне кажется, я никогда не смогу ее простить.
И все же, вот он – парадокс – о ней я думаю. Не всегда, но часто.
Сам себя ненавижу за это, но мысли порой бесконтрольны, как чувства. Разве можно прекратить любить человека по приказу? Или полюбить по просьбе? Нет, нихуя, это тебе, Орест, не армия и даже не служба, где любое действие обрамляется приказом. Но это война – жесткая и жестокая, беспощадная и неебически болезненная. Я был на войне – знаю, о чем говорю – и вот в эти моменты затяжного одиночества, которые я провожу с излюбленной бутылкой виски, порой больно становится так, словно под снаряд пропал. Самое обидное, что есть верное обезболивающее, но я скорее сдохну, чем приму его.

Потому что спасительная пилюля – это Кирк.

Утешаюсь сыном. Пацану пять лет, и окружающие говорят, что он – моя полная копия, и речь не только про физиономию, но и про характер. Да я сам знаю, что почти все он забрал от меня, правда, блондин пиздец, как мать. Я в этом смысле потемнее буду. Сейчас он в частном детском саду, а я, блять, под внеплановым душем, хотя нахожусь в гостиной комнате. Топят и прекращать не хотят – сколько я не долбился к соседям сверху, едва дверь не выломал, и все напрасно. Пришлось звонить арендодателю – Чаре – весьма симпатичной гречанке, с которой, кстати, сегодня вечером свидание. Ага, щас, погоди, плавки и ласты найду. Она сказала, что приехать не сможет, но вышлет кого-нибудь на подмогу. Нахрена, Чара? Дай мне контакты соседей или номер телефона человека из управляющей компании, и я сам разберусь. Ладно, человек так человек, твоя взяла, пусть этот таинственный человек разбирается, пока я буду готовить себе крепкий черный кофе, обязательно – горячий.

А вот и человек. Проходитеразлагайтесь.

— Тут я, — откликаюсь, расслабленно сидя на диване. Ноги – на журнальном столике, с потолка капает вода в тазик, который гнездится рядом с пятками. Нуачо делать, не паниковать же бегать, к тому же, выходной у меня, не буду я напрягаться и тужиться. Вообще не хотел лишних телодвижений совершать, но соседи сверху рассудили иначе. Приглушив ящик, по которому крутят матч, который я вчера пропустил из-за дежурства, подношу к губам кружку с кофе и делаю смачный глоток. С места не встаю – никаких лишних телодвижений по выходным, помните? — Вон, топят меня, — кричу, не отлипая от плазмы, — сверху. Дверь не открывают. Иди и разберись, Человек, — последние слова скорее просмеиваю, чем проговариваю, и сразу возвращаю плазму на прежнюю громкость и залипаю в экран.

+4

4

Проститеизвините, но у меня как-бы свои дела есть - на самом деле нет, нету, - и проблем, которые телепаются за спиной, тоже хватало. Надо бы их решить, разложить по полкам то, что должно на этих полках лежать, и выкинуть весь мусор и ненужных хлам - и здесь имеется ввиду далеко не пустые коробки от пиццы, валяющиеся на журнальном столике в моей, с виду чисто холостяцкой, квартире, и на которых нашел себе место кот, сворачиваясь своим меховым клубком, и чрезмерно громко сопя; здесь имеется ввиду мысли, чувства, мешающие спокойно жить, и выполнять свои прямые обязанности человека, имеющего достаточно уверенное, но некогда пошатнувшееся положение в криминальном мире, и переживания, потому что забыть о человеке, который когда-то стал не просто близким, а необходимым, я, увы, не могла, и совершенно неважно, сколько сил к этому прикладывала.

И вот, вместо того, чтобы заниматься своими делами, между делом впадая в приступы неконтролируемого самобичевания, я стою возле непонятной квартиры, в каком-то непонятном доме, и бездумно изучая труды местных строителей, возводивших все это дело. Нахера, спрашивается? Понятия не имею.
Зная прекрасно, какой доставучей бывает подруга, отправившая меня сюда, я давно усвоила урок, что лучше быстро согласиться на просьбу, чем пытаться убедить её, что своих дел хватает, и нихрена никуда ехать я не хочу. То ли предчувствие у нее было отменное, вкупе с тем, что меня так хорошо знала, потому что зачастую звонила или появлялась на пороге с очередными историями, или делами, требующими моего непосредственного участия, в те моменты, когда единственным увлекательным занятием для меня было лежать на диване, да шаги секундной стрелки на часах высчитывать; то ли у меня скилл игнорирования был прокачен не до нужного уровня, потому что умело увиливать от просьб у меня почему-то не получалось. Прервать словесный поток со стороны девушки не представлялось возможным, вставить туда какое-либо возражение - тоже. А если и удавалось, то на мою голову обрушивалось такое праведное негодование, растягивающееся на долгие часы, что средневековые пытки показались бы легким развлечением. В общем, поняла и вкурила, что противиться не стоит.
Именно поэтому я вот уже несколько минут стою под дверьми, которые никто открывать не собирается, и не ухожу - хотя давно бы следовало, потому что ну че за херня?

- Че бл? - в откровенном ахуе скривилась, вскинув бровь, и повернувшись в сторону все еще закрытой двери. Голос, раздавшийся с той стороны, принадлежал мужчине, и тут мысленно ахуела еще раз, потому что.. какого хрена вообще я тут по этажам должна скакать? С четко и не прогибаемой решимостью послать в далекие дали все вот это вот, нарочито громко фыркнула, и уже хотела было двинуться к лифту, как внезапно остановилась, и невольно нахмурилась, сжав губы в тонкую полоску.
Мне показалась слишком знакомой интонация, с которой говорил мужчина. Мало того, мне и сам голос показался слишком знакомым. Не сдвинувшись с места, но повернув голову в сторону квартиры, я пристальным взглядом прожигала железную преграду, отказываясь верить собственному четкому слуху. Никогда ведь не подводил, а сейчас что? Решил злую шутку сыграть? Хреновая идея.
Сердце предательски забилось в грудной клетке, гулко ударяясь о ребра, дыхание в момент стало глубоким и я понятия не имела, как с этим состоянием справиться: разум настойчиво твердил о том, что по ту сторону, не желая поднимать задницу с дивана, сидит именно Орест, который до лишних телодвижений всегда был слишком ленив - особенно когда рядом находился тот, кто работу может сделать за него - и тут совершенно неважно, какая именно подразумевалась работа - сварить кофе, или сгонять к соседям, которые внезапно решили устроить незапланированный душ; на подсознательном же уровне поймала себя на мысли, что хотела бы увидеть его снова, заглянуть в льдистые глаза, и почувствовать, как прежде, эту нерушимую защищенность, которую испытывала всегда, когда мужчина находился рядом.
Но все-таки хрень все это - Пирос в Испании, на приемлемом расстоянии от меня, и тех проблем, которые несет за собой нахождение в непосредственной близости с Носителем Химеры - то есть, со мной.

Хрен бы его знал, сколько времени прошло, пока я вот так стояла, и смотрела на дверь, как баран на новые ворота, но когда собралась уходить, то уловила легкий запах знакомых духов, за которым в поле зрения незамедлительно появилась девушка - та самая подруга, застрявшая в пробке. Смотрите ка, добралась вон как быстро, а я толком ничего и не делала. К слову, и не собиралась.
- О, Кирк.. - увидев меня, заулыбалась Чара, и развела руки в стороны, видимо намереваясь заключить в объятья - постоянно пыталась это сделать, и постоянно пролетала, как фанера над Парижем, - но заметив мое неоднозначное выражение лица, руки опустила, но кривить губы в странной улыбке не перестала. - разобрались..? - заметила, что я отрицательно мотаю головой, и продолжила. - ты не торопишься? Подбросишь меня до работы, а то там такие пробки, а ты ведь в курсе, где можно объехать, и куда свернуть, - снова словесный понос, на который я лишь опять глаза закатила, и нарочито громко фыркнула. О моем роде деятельности она не знала, но не раз мне приходилось возить её, потому что "ой да ладно тебе, тут не далеко". - я сейчас быстро разберусь, что случилось.. - потоп, - вставила свои пять копеек в её бесконечную речь, - успокою мужчину.. - он мудак, - потому что сам разобраться не может, а девушка, тем временем, будто и не слышала меня, продолжая говорить. - и поедем.. - у тебя пять минут, - все это я говорила с совершенно флегматичным видом, в то время как Чара не унималась. - кстати, пойдем я тебя познакомлю, он такой... - мечтательно протянула она, открывая дверь, и напрочь игнорируя мой недовольный вид. - у нас сегодня свидание. - тихо произнесла, и шагнула вглубь квартиры, а я в очередной раз закатила глаза, скрестила руки на груди, и шагнула следом.

- Милый, - нараспев промурлыкала Чара, подошла к дивану и наклонилась, видимо обнимая того самого мужчину, которого мне увидеть не довелось, потому что обзор благополучно закрыло женское тело. Я же, поджав губы и изогнув бровь, остановилась, упершись плечом в стену. И вроде бы все не так плачевно, но, божмой, никогда так не ошибалась.
Стоило подруге отдалиться, а моему взгляду, до этого прикованному к тазу, что стоял на журнальном столике, переместиться на того, кого она ласково называла милым, как дыхание предательски сперло, а сердцебиение, успевшее прийти в норму, снова ускорилось. Руки непроизвольно сжались в кулаки, когда в мужчине я узнала собственного мужа, которого все еще обнимала Чара, теперь усевшаяся с ним рядом. Нахмурилась, до боли прикусив губу - но даже это не заглушило то неприятное, тянущее и скручивающее болезненное чувство, граничащее с ревностью.
- Знакомьтесь.. милый, это Кирк, - подруга увела от него взгляд, и посмотрела на меня. - Кирк, это.. - Орест.. - закончила я за нее, прикрыв глаза, и сглотнув ком, подступающий к горлу.
Еще несколько секунд простояв, тяжело дыша, и в итоге, кинув что-то несвязное о том, что подожду Чару в машине, развернулась, неуверенно зашагав в сторону выхода, но зачем-то остановилась у самого порога.
Дожидаться её я, конечно же, не собиралась.
Оставаться здесь - тоже.
Почему стояла - хер знает.

+4

5

А я голоса, топчущегося в коридоре, совсем не узнаю: то ли подсознание, сука, барьер выстраивает, чтобы отгородить от очередных неприятностей, которые владелица голоса обязательно доставит в будущем, то ли ящик слишком громко трещит, то ли я должного внимания тупо не уделяю – и такое бывает. Действительно, подумаешь, заваливается очередная бабенция, да их тут пруд пруди – и все на одно лицо: худые и смуглые, темноволосые и черноглазые, если еще в одно шмотье оденутся, то вообще различить невозможно. Инкубатор, ей богу. И Чара такая же, как они, только глаза не черные, а темно-зеленые. Красивые. Но, блять, не синие, не синие.

Кстати, а Чаре. И о бабенциях.

Заваливается моя ненаглядная арендодательница в квартиру – и с ловкого прыжка, как голодная пантера, бросается на диван, садится рядом, устраивается удобнее, старательно облюбовывая место возле правой руки. А в ней, межпрочим, кофе горячий, который едва не летит знакомиться с белым диваном, с белым полом, но что самое важное – с моими многострадальными коленями. Фыркаю, мол, че за дела, подруга, давай аккуратнее? – с меня же потом вычтешь бабло за испорченную мебель. И снова не обращаю никакого внимания на третье лицо, что тушуется в гостиной комнате, ну, кто там может быть интересный? Гспди, да никого и ничего, занимательнее матча, что крутят по ящику, в этой квартире быть не может, поэтому, дамы, захлопнитесь, пожалуйста, пока футбол не кончится.

С характерным звуком отхлебываю кофе и, упершись машинальной ладонью в плечо Чары, отодвигаю женщину от себя, чтобы не мешалась. Нет, не подумайте, она мне симпатична  – красивая и пахнет вкусно, еще хорошую скидку дает и блинчики с черникой по выходным утрам готовит, Джонасу она тоже нравится, но БЛЯТЬ, не во время матча, женщина! Успокойся, блять, и вообще, возьми свою подругу и пиздуйте на кухню, кофе сварите там, пироженкой побалуйтесь, только не мозольте глаза. И от плеча моего отцепись уже, а то присосалась, как пиявка. И это в мой законный выходной! И вообще, ты сюда пришла с соседями разбираться или дальше будем топить твою квартиру, в которой мне еще жить и жить?

Ай, ладно, хуй с тобой, сиди, только молчи.

— Орест.

Знакомое имя звучит слишком громко, да и хуй с ним, с именем этим, намного важнее голос, который произносит роковые пять букв. Он оглушает, и даже комментатор стихает, футболисты, что орали и пинали мяч, замирают. Останавливается все, ощущение такое, словно чья-то невидимая рука выжала большую красную кнопку «стоп». Птицы – и те перестают ворковать, густая темно-зеленая листва кипарисов не шелестит под дуновениями ветра и стрелки наручных часов не тикают больше. Все стихает, замирает – а что-то внутри умирает. Сдыхает жестоко и безжалостно, душит, сдавливая озлобленными, обиженными локтями горло. Блять. БЛЯТЬ.

Резко подрываюсь с места – и теперь совершенно плевать на кофе, который вместе с кружкой переезжает на пол; топаю в сторону девчонки и через несколько широких шагов нависаю над ней, словно неизбежная грозовая туча, которая вот-вот обрушится разъяренными молниями и оглушительным громом, смертельным градом. Хуле ты тут делаешь? Хуле ты тут делаешь, сука?! Смотрю ей в глаза, не в силах побороть эмоций, и хочу убить. И овладеть прямо здесь, прямо сейчас. Кирк всегда вызывала во мне неоднозначные чувства, но сейчас они как будто в сто крат сильнее играют, беснуются и кипят в крови. С чего бы это, ха.

— Вон отсюда, — рычу слишком спокойно для человека, который вот-вот сорвется и бросится, разорвет добычу подобно хорошо выдрессированному бойцовскому псу, — обе. Пошли отсюда нахуй. Быстро, — слышу, как недоуменная Чара сглатывает испуганно и, подобрав сумку, уходит из квартиры. Она что-то бросает про соседей, с которыми надо прямщас разобраться. И бросает Кирк, которая разворачивается и ступает следом. И шла бы, блять, подальше, но нет же – захлопываю дверь прямо перед девичьим носом, хватаю за плечи сильнее, чем нужно, и рывком разворачиваю, заставляя стоять к себе лицом.

И в глаза смотреть. В мои бешеные, доведенные до белого каления, глаза.

Я остановил ее, чтобы что-то сказать, выплеснуть все, что накопилось, вылить ведро ледяной воды, а потом укусить, ужалить, задушить. И не могу – просто стою, смотрю, ненавижу.

Какого хуя, зачем, почему ты снова оказалась в моей жизни, Кирк?
Я только научился жить без тебя.

Отредактировано Orestes Piros (13.01.2017 16:46:24)

+3

6

Зачем я остановилась в дверях, когда должна была в очередной раз стремительно исчезнуть со всех радаров, завидев перед глазами знакомое, такое родное, но в то же время успевшее стать чужим, лицо? Почему до сих пор стою в проеме входной двери, упираюсь взглядом в ровную, белую стену напротив, и прислушиваюсь к тишине, которая воцарилась буквально несколько секунд назад? Когда я успела стать человеком, которому не подчиняется - а сейчас был именно такой момент, - собственное тело?
Слишком много вопросов, слишком много неизвестных, а решения не видела, и, что самое стремное в этой ситуации, понятия не имела, найду ли их вообще - решения эти.

До сегодняшнего дня, до этой злоебучей секунды я была целиком и полностью уверена, что смогла забыть Ореста, смогла справиться со всеми чувствами, которые испытывала к этому человеку, вырезала их - пусть и чертовски сложно было, - выбросила в мусорное ведро, и навсегда сожгла все те мосты, которые с виду казались нерушимыми и неприступными - а ведь раньше, когда все было хорошо, когда семья наша была в полном составе, и ничего, как говорится, не предвещало беды, я могла заявить с уверенностью в двести процентов, что никакая херня, норовящаяся влезть в счастливую, мерную жизнь, все то дерьмо, которое не раз пыталось развести нас по разные стороны баррикад, не сможет разрушить то, что строилось не месяцами даже, а годами. Потому что в Оресте - пусть вспыльчивом, заводящимся с пол-оборота, - я видела не только человека, за которым чувствовала себя не как за каменной стеной даже, а как за бронированным укрытием, но еще и человека, который целиком и полностью сумел стать родным и до остервенения нужным. Он с феноменальной ловкостью умел выводить меня из себя одним только неаккуратным действием - разлитое на ковер пиво, рассыпанные в кровати хлебные крошки, - но вместе с тем он точно так же ловко умел успокаивать: один короткий, но правильный взгляд, одно, с виду незначительное, прикосновение, и я успокаивалась, остывала, и готова была сделать все, что угодно, лишь бы этот человек всегда был рядом.
А потом он внезапно исчез, и я прекрасно понимала, что виновата в этой ситуации была сама. Понимала, признавала, но ничего, к сожалению, сделать не могла, потому что те, кому потребовалось вернуть меня в пучину криминального мира, воздействовать решили именно через семью. Если в Оресте я была уверена, и понимала, что с ним справиться не так то просто, то по поводу сына, которому только-только два года исполнилось, была не уверена вовсе. Потому и сделала этот единственный, неебически болезненный шаг - отпустила любимого человека, отпустила любимого сына, и, в свою очередь, исчезла сама.

Не раз, за эти долгие три года, представляла, что бы было, если бы мы случайно встретились. В собственных мыслях все казалось таким простым, таким легким и спокойным - ничего хорошего не ждала, того, что Орест будет рад этой встрече, не ждала тем более, но, блять, как же ошибалась в собственных предположениях.
Вот она, та самая случайная встреча, а сломало как-то по-новому; вот они, те ощущения от взгляда в льдистые глаза, а больно стало просто невыносимо; вот он, человек, который был - и, пожалуй, остался, - для меня всем, но которому я ни в какие ворота не уперлась.

И вот она, та ненависть, которую я вижу, когда мужчина догоняет меня, и нависает, а мне не остается ничего, кроме как смотреть на него, замечать эту нескрываемую злобу, видеть тот огонь в ледяных глазах, не предвещающий ничего хорошего, и чувствовать, что с каждым его тяжелым, глубоким вдохом, внутри меня что-то безнадежно ломается. Снова.
- Этим и занимаюсь, - на выдохе произношу я, еще раз скользнув неторопливым взглядом по его лицу - за три года и не изменился вовсе, - и, зацепившись им за стремительно промчавшуюся мимо нас подругу, разворачиваюсь, решительно шагая следом за Чарой.
Далеко, к слову, так и не ушла. Решительность та исчезла вместе с громким хлопком двери, которую Орест закрыл прямо перед моим носом. Вот, блять, какого хера, Пирос? Всегда знала, что тебя из крайности в крайность бросает, но не думала, что все настолько запущено.
Почувствовала грубые ладони на собственных плечах - а вместе с тем болевые ощущения, концентрирующиеся там же, - и оскалилась. Нахмурилась, когда снова оказалась лицом к лицу с мужем, рывком ударила внешними сторонами запястий по внутренним сторонам его предплечий, и сделала шаг назад, упершись спиной в закрытую дверь.
- Какого хера, Орест? - единственное, что выговорила я, прежде чем в пределах четырех стен повисла гробовая тишина, разбавляемая лишь глубоким и шумным дыханием мужчины, и моим дыханием - таким же глубоким, но тихим.
Он молчал, испепеляя меня ненавидящим взглядом. Я молчала тоже, и тоже смотрела на него, но ни с ненавистью, а, скорее, с раздражением, природу которого, честно говоря, понять не могла. Разум настойчиво горланил о том, что прямо сейчас следует уйти, снова исчезнуть, и никогда не появляться вблизи этого дома, обходя его за километр - а лучше за десять. Сердце же, вопреки своему безудержному ритму, спокойной мелодией просило остаться, потому что даже спустя три долгих года - когда единственным понимающим созданием был кот, - мужчина не перестал быть необходимым, как глоток свежего воздуха после душного помещения. И где-то на перипетии всего этого находилась я, искренне не понимая, к каким именно доводам стоит прислушаться.
Впрочем, Орест, решительно настроенный на волну ненависти и злости, заставлял чашу весов склоняться в пользу разума.
В итоге именно туда они и склонились.

Очередной тяжелый вдох, следом, теперь уже шумный, выдох, и я, еще раз скользнув взглядом по мужскому лицу - остановив его на губах чуть дольше, чем планировала, - сделала уверенный шаг вперед, сократив между нами расстояние до недопустимого уровня. Находясь совсем рядом, теперь чувствуя на себе его горячее дыхание, я не двигалась - но не потому, что не хотела, а потому что рукой, которую увела себе за спину, не могла нащупать блядскую дверную ручку. И не понимала, что этим действием делаю хуже в первую очередь себе, потому что все еще хочу коснуться ладонью колючей щеки, хочу, как и прежде, почувствовать его требовательные губы на своих губах. Хочу его, целиком и полностью, всего и без остатка, но разумно понимаю, что этого не будет.
И внутри что-то ломается. Опять.
- Не напрягайся так, - спокойно, ровно произнесла, когда наконец-то нашла злоебучую ручку, за которую дернула, почувствовав, как в открывшуюся дверь торопливо ворвался сквозняк, а вместе с ним тот самый запах выпечки, который теперь стал каким-то ненавистным. - я ухожу. Ты меня больше не увидишь, - кажется, нечто подобное промелькнуло в моей голове тогда, три года назад, в момент, когда шасси самолета оторвались от нагретого испанским солнцем асфальта взлетной полосы.
Почему сейчас этот шаг сделать так сложно?

+4

7

Та невыносимая тяжесть, что висит под гладким белым потолком, сравнима с роковой гильотиной, острие которой смертельно блестит в беспечном свете солнца. Солнцу ведь абсолютно плевать на то, что здесь и сейчас разгорается очередной семейный скандал, грозящийся вылиться в убийство – а то и не в одно. Лягут все, а кто не ляжет, того заботливо уложим. Солнце светит ярко и ласково, беззаботно и весело, лобзая щеки и шею, плечи и руки; мягкие золотистые лучи отражаются в глазах – в ее глазах – которые ненавистны так же, как необходимы. Блядский парадокс, обрубить бы на корню, вырубить под корень, но черта с два, бери самую большую лопату и разгребай ту кашу, которую заварили вместе. Я ненавижу эту женщину ровно так же, как люблю. И все же ненавижу сильнее. Или люблю. Блять. Слишком сложно, слишком много чувств и эмоций, да еще таких бесконтрольных и хаотичных, что сдавливают горло, душат, убивают. Мне хочется провалиться сквозь землю, чтобы быть где угодно, но только не здесь; мне хочется отмотать время назад, чтобы отменить звонок и самому разобраться с соседями; мне хочется послать весь мир нахуй – и собственную самолюбие тоже – и вернуть Кирк. Я бы простил ей гордость, не задень она мою, а она не просто задела, она взяла и сжала ладонями, кулаками, сдавила, изничтожила и задушила, а потом бросила под ноги и потопталась, а вместе с гордостью под подошвами хрустело сердце. Сука. Как же больно ты мне сделала, когда нарушила данное обещание и променяла семью на гонки, НА БЛЯДСКИЕ ГОНКИ. Даже если я тебя прощу, а это вряд ли, я не смогу жить с мыслью, что когда-то ты послала меня и сына нахуй ради собственного удовлетворения. Я бы никогда так не поступил, Кирк. Я все делал для тебя и для сына, для нашей семьи. А ты?.. Даже спустя три года больно так, словно это было вчера. И обидно. Нет, нахуй, проваливай из этой квартиры, проваливай из этой жизни и больше никогда не попадайся на глаза, иначе собственными руками придушу. Раз уж не суждено быть моей – а моей ты точно не будешь – то будешь ничьей, и земля тебе осыплется пухом, Кирк. И никто, кроме тебя, в этом не виноват.

Стиснув скрипучие зубы, сжав раздраженные кулаки, отдаляюсь резко, не сводя ненавидящего взгляда с девчонки. Кажется, глаза темнеют, мрачнеют, чернеют – становятся под стать мыслям. Пожалуй, если бы взглядом можно было убивать, то Кирк давно была бы мертва. И совсем не стыдно за мысли об убийстве жены и матери моего ребенка. Она это заслужила. Отпрянув, словно Кирк чумная, тяжело наклоняю голову к правому плечу и резко разворачиваюсь, жмурю глаза, как будто от сильной головной боли, продолжаю сжимать зубы так, что желваки на небритом лице ходуном ходят от злости и раздражения. Ухожу к дивану и с силой пинаю стул, который так некстати преграждает путь; стул, взвизгнув от неожиданности, отлетает к противоположному углу комнаты. Ножка ломается, да и хуй с ней, с ножкой этой, когда ломается собственная жизнь – и ломает ее не кто иной, как Кирк. Снова.

Тяжело валюсь на диван и, продолжая злиться – ничего не могу с собой поделать, извинитепростите, хладнокровие – не моя сильная сторона – утыкаюсь взглядом в ящик. Я не вижу, что происходит на экране, просто цепляюсь сердитым взглядом за фигурки футболистов, бегающих из угла в угол, чтобы не смотреть на Кирк. Сам напряжен, натянут, почти наэлектризован и в любой момент готов сорваться с места и ебнуть, если не током, то кулаком. Расставляю ноги в стороны, на колени кладу согнутые в локтях руки, скрещенные в замок ладони подношу к губам и прожигаю отупелым, остервенелым взглядом ящик.

— Не напрягайся так, я ухожу. Ты меня больше не увидишь, — ровно, спокойно, показательно холодно констатирует факт Кирк. И че? Я должен броситься тебе в ноги и умолять этого не делать? Собралась валить – вали, и нехуй сопли на кулак наматывать. ВАЛИ.
— Ага, тебе не привыкать. Проваливай, — голос звучит на удивление спокойно, вот только внешне я похож на быка, перед мордой которого красной тряпкой взмахни – и наступит тотальный пиздец. — Аривидерчи, — на нее не смотрю – смотрю в ящик, невольно сжимая руки в замок сильнее.

+4

8

Я не знала, что именно творилось в голове у человека, в котором я когда-то нуждалась - и сейчас нуждаюсь, без сомнений, просто нужда эта, спустя долгие три года, успела заржаветь, покрыться толстым слоем пыли, и остаться где-то на задворках души; я хотела бы узнать его мысли лишь коротко взглянув в глаза - быть может, тогда бы стало проще разрешить всю эту ситуацию, и расставить все точки, - но на подобные действия у меня не хватит ни способностей, ни решительности - зато я, замечая в льдистом взгляде собственное отражение, прекрасно видела все те тяжелые эмоции и чувства - ненависть и злоба, - которые бурлили в мужской груди; мне хотелось бы, чертовски хотелось, обернуть время вспять, чтобы не совершать ошибок, последствием которых стала потеря любимого человека, но и на это я, к сожалению, не была способна.
Единственно, что сейчас было мне по силам - это уйти, как того хочет Орест, и больше никогда не появляться в его жизни. Тяжело, страшно, больно. Но мне, благо, хватало смелости, чтобы признавать собственные ошибки - пусть зачастую не говорила об этом напрямую, всем своим видом показывая сопротивление, но на подсознательном уровне всегда понимала и принимала все те косяки, которые собственноручно совершала.

Сердце продолжало твердить о том, что следует уступить, следует попытаться объяснить все, потому что наши взгляды на одну и ту же проблему кардинально различались: Орест видел в этом предательство - отчасти оно им и было, как бы прискорбно это не звучало; я же видела единственный логичный исход - и неважно, каким тяжелым он является, главное, что дорогие люди живы и здоровы. Я, вопреки собственной гордости - и характеру, который не подразумевал подобные действия тоже, - готова была целиком и полностью капитулировать перед мужчиной, но стоило заглянуть в глаза, полные решимости - и разве что неоновой вывески о том, что прощения мне нет, не горело, - как желание пропадало. Не потому, что какие-то барьеры возникали, а потому, что знала Ореста так же хорошо, как знала и себя. Его прощение - это что-то сродни вере в привидений: вроде бы есть, но мало кто был тому свидетелем.

Проследив за тем, как мужчина резко отступает назад, а затем и вовсе уходит, я тяжело, прерывисто - будто что-то мешает, - выдохнула, и, зажмурившись, опустила голову, отчего волосы тут же стали чем-то вроде импровизированной ширмы.
Не видела мужа, но слышала, как какой-то предмет обо что-то ударяется, а затем диван раздражается скрипом. Все еще чувствовала это немыслимое напряжение, воцарившееся в квартире. А вместе со всем этим ощущала еще и то, что внутри медленно, но верно ломается все, что, думалось, уже давно было сломано - хрустит, скрипит, втаптывается и доставляет прост безмерное количество дискомфорта. И снова больно.
Мне всегда казалось, что я - человек сильный, не сломленный духом, и способный пройти через множество проблем, при этом по минимуму выставляя эмоции напоказ. На деле же оказалось, что либо я была не такой железной, либо у Пироса мастерски получалось выводить меня на проявление чувств - что,  впрочем, так и было. И Орест был единственным мужчиной, кому довелось видеть самое, пожалуй, искреннее проявление эмоций - слезы.

Сейчас чувствовала, как эти самые слезы начинают давать о себе знать, отчего приходилось жмуриться сильнее. Просто было слишком тяжело. Просто Орест был нужен.. дико нужен.
Запрокинув голову назад, поджав губы, и вздохнув, я несколько раз быстро моргнула, отгоняя от себя это наваждение, и уставилась в потолок, скользя по нему взглядом, возвращая себе былое состояние, приближенное к похуистичному. С трудом, но все-таки сделать это получилось, и я уже хотела было уходить, уже переступила одной ногой порог злополучной квартиры, намереваясь навсегда оставить любимого человека, но слова, услышанные вслед, заставили резко замереть, нахмуриться, и сжать губы в тонкую полоску.
"Тебе не привыкать" - эхом повторялось в голове, болезненным молотом ударяя по вискам.
Наверное, стоило бы и правда валить куда подальше, пока до греха дело не дошло, но вместо этого я бодро развернулась на сто восемьдесят градусов, в несколько широких шагов преодолела коридор, и оказалась в гостиной, где сидел Орест. Не подходила к нему - прекрасно знала, что лезть, когда он находится в таком состоянии - себе дороже, - держалась на приемлемом расстоянии, но почувствовала острую необходимость сказать ему то, что все эти годы тяжелым грузом лежит на плечах, склоняя к земле. Не ждала, что Пирос поверит, что примет, и уж тем более не ждала, что все это каким-то образом изменит ситуацию, но... хуже ведь все-равно уже не станет, верно?
- Не привыкать.. - повторила я слова, сказанные мужчиной несколько минут назад. - а знаешь почему не привыкать? Знаешь почему я ушла.. или ушел ты.. не суть в общем, - сделала еще несколько шагов, сокращая расстояние. Руку, вместе с тем, сунула во внутренний карман куртки, вытащив оттуда небольшую карточку - визитку того автосалона, в котором работала я, когда все было отлично. И в котором работал Макс - человек, севший в тюрьму - вместо меня, - с легкой подачи Ореста. Зачем-то таскала эту бумажку с собой. Возможно, как напоминание того, в какое дерьмо по собственной неосторожности вляпалась. Бросила её на журнальный столик, что стоял возле мужчины, нарочно обратной стороной. На светлом, будто матовом, фоне обычной черной ручкой, жирным шрифтом было написано всего четыре слова: "Или ты. Или их." Под "их" подразумевались, как раз таки, муж и сын.
- Уверена, что тебе похуй, - перевела взгляд с визитки на мужчину, который на нее не смотрел вовсе. - но.. Макс, сидя в тюрьме, нарыл целую папку не только на меня, но и на тебя тоже, - говорила совершенно спокойно, не обращала внимания на тяжелое дыхание, не задумывалась и о том, слушает Орест, или нет. Просто говорила, потому что хотела сбросить хотя бы часть той тяжести, которая нависает вот уже три года. - в тот день, когда он вышел, под дверью нашла вот это, - кивнула на визитку, и замолкла на несколько секунд. - он обещал отправить всю эту хрень копам, если я не вернусь обратно. Тогда бы посадили не только меня, но и тебя.. сам понимаешь.
Стало ли мне легче? Немного. Совсем немного.
Оставаться в этой квартире смысла больше не видела, потому, еще раз скользнув взглядом по лицу мужа, развернулась, но сделав несколько шагов, остановилась снова, добавив: - прости, но из двух зол я выбрала наименьшее, - потому что лучше сын останется с одним из родителей, чем останется без них вовсе.

Когда во мне проснулось это самопожертвование? Хер знает.
Видимо семейная жизнь все-таки людей меняет.

Отредактировано Kirk Piros (16.01.2017 19:26:24)

+4

9

Раздражает буквально все: эта комната, эта квартира, эта улица, эта страна и, безусловно, эта женщина. Хочется сквозь землю провалиться – только бы не здесь, не сейчас и не с ней. О прощении, хотя я вовсе не уверен, что Кирк его ждет, и речи быть не может – я слишком обижен, а тот, кто сказал, что мужчины не обижаются, наверное, работал затворницей в женском монастыре. Я обижен. Я оскорблен. Я унижен. И я ненавижу Кирк всем сердцем, а оно у меня, к несчастью, большое и объемное. Я впустил эту женщину в собственную жизнь и пожалел, потому что она ворвалась, перевернула все с ног на голову, мебель переставила и решила, что холодильнику все же лучше стоять на кухне, а не возле кровати. Сам виноват в том, что позволил девчонке переставить не только стулья, но и собственные приоритеты. Нет, понимаю и принимаю, что и с ее жизнью дел натворил не меньше, но ведь она не против была, впрочем, как и я тогда. А сейчас все, что я могу делать – сидеть и злиться, обижаться и думать, как Кирк меня унизила и обидела.

Раскайся она сейчас, бросься в ноги и начни молить о прощении, все равно не простил бы: во-первых, слов и покаяний мало, во-вторых, знаю, что ей легче плюнуть и сбежать, чем все толком объяснить. Не в теории знаю, а на практике, именно это и убивает.

Как и следовало ожидать, Кирк разворачивается и сваливает в небытие. Давай, дорогая, там тебе самое место – нехуй глаза мне мозолить и тем более – нашему сыну. Джонас, наверное, и вовсе матери не узнает, если увидит, только это  и радует. Не позволю ему повторять моих ошибок: привязываться к человеку, который в итоге безжалостно, беспощадно и бессердечно нахуй пошлет. Все же я не маленький мальчик – перебешусь и успокоюсь, смирюсь с мыслью, что меня кинули, размазав о ближайшую стену, а как ребенку объяснить, что родная мать променяла его на блядские гонки? Да никак. Он всю жизнь будет чувствовать себя ущербным и неполноценным, в конце концов, не каждого мальчишку мать променивает на собственное удовольствие. Встречаются, канешн, и такие случаи – мне ли не звать? – но это, как правило, шлюхи и наркоманы, а наша семья, пусть и маленькая, но нормальная – и стала она такой не благодаря тебе, Кирк, а благодаря мне. Это я возился с сыном, пока ты сиськами на гонках светила, я приучал его к горшку, отмывал стены от дерьма и не спал ночами; я кормил его несъедобными детским питанием со вкуом моркови и брюссельской капусты, я менял подгузники и пытался придумать адекватный ответ на вечный вопрос: «а мама где?». Тебя рядом не было.

И рядом тебя не будет.  Я так решил.

Я все еще сижу и не двигаюсь, не смотрю на нее, а смотрю в никуда, когда Кирк начинает говорить. Я слушаю ее, но не слышу – не могу и не хочу, потому что все слова априори приравниваются либо к херне первосортной, либо к оправданиям. И все же невольно цепляюсь сознанием за имя Макс – и прислушиваюсь. Наверное, впервые за долгое время слушаю кого-то так внимательно, мысленно рассуждаю, анализирую, делаю выводы и формулирую ответ, который озвучиваю сразу, стоит Кирк заткнуться.

― И ты решила рассказать об этом мне только сейчас? ― после этих слов поднимаюсь и подхожу к девчонке, равняюсь и жду, когда развернется, посмотрит в глаза, а в моих – холодная ярость. Я не подниму руки – это видно, я даже голоса не повышу, сейчас мы поговорим с тобой, Кирк, спокойно, но отнюдь не мирно. Прости, но на мир я не согласен – не сегодня, возможно, никогда. ― Ахуенно, что ты решила назвать корень проблемы. Если бы ты сделала это раньше, то мы бы вместе расхлебали кашу, которую ты заварила. А сейчас я сыт по горло той болью, которую ты мне доставила. Поэтому жри сама, Кирк, и не подавись.

Жестко, холодно, равнодушно.
И только одному мне известно, как тяжело даются эти слова. Ножом по сердцу, солью на раны, иголками под ногти. Наверное, по глазам все же видно, ведь они – зеркало души. Но я все еще обижен и озлоблен. Признание Кирк является для меня боржоми, когда печень отказала. Мне не легче. Я уже мертв.

+3

10

Очень ахуенно смотреть на человека, которого всем сердцем когда-то любила, который был способен лишь своим нахождением рядом заменить весь блядский мир, и в котором чувствовала искреннюю необходимость, не боясь при этом зависеть от него не на сто процентов даже, а, как минимум, на все четыреста;
Очень ахуенно смотреть на человека, и видеть, что он живой, здоровый, а все то дерьмо, которое тянулось темным шлейфом за мной, невольно забирая в свои цепкие лапы и тех, кто находится в непосредственной близости, его теперь никаким боком не касается;
Очень неприятно и чертовски больно смотреть в светлые, льдистые глаза, и видеть там не только ненависть, злость, раздражение, но еще и такую же поглощающую боль, медленно, но верно уничтожающую изнутри.

Я не почувствовала того облегчения, которое хотелось бы почувствовать, когда рассказала истинные мотивы своего поступка. Прекрасно зная Ореста, мне не приходилось рассчитывать на то, что он вот так просто примет всю эту информацию, и все снова вернется на круги своя. Но то, что с этой самой секунды он в курсе всего, во что мне, не по собственной воле, "посчастливилось" влезть снова, чуть ослабило удавку, покоящуюся на моей шее с того самого момента, как объявили посадку на рейс Барселона - Афины.

Как только мужчина встал, оказавшись совсем рядом, я повернулась к нему, но сделала уверенный шаг назад, увеличивая между нами расстояние. Не потому, что боялась его, а, скорее, потому, что боялась саму себя. Точнее, всего того, что грозится взбудоражиться в душе, стоит посмотреть в родные и все такие же необходимые глаза. И все же взгляд подняла, хотя искренне боялась видеть ту ненависть, с которой он сейчас прожигал меня взглядом.

На протяжении всего того времени, что я нахожусь в этой квартире, мне невольно вспоминались слова отца. Он никогда не был любителем травить байки, или рассказывать поучительные истории, но все-таки одну из подобных поведал в тот период, когда мне жизненно необходимо было вправить мозг, чтобы в итоге все не перевалило за черту, переступив которую, обратно вернуть ничего не получится - и тут совершенно не важно, что в итоге этот короткий, но решающий судьбу шаг я все-таки сделала.
Он показал мне автомобиль - Форд Мустанг 1965 года. С первого взгляда казалось, что он будто только вчера сошел с конвейера: отполированный до идеального блеска, без единой царапины, приковывающий к себе взгляд. Но потом отец показал мне фотографию того, что с ним было буквально полтора года назад: один единственный каркас, покореженный, проржавевший, и, на первый взгляд, безнадежный. А следом, пожав плечами, произнес лишь короткую фразу: "если безнадежно сгнившему металлолому можно вернуть жизнь, то и с собственной есть вариант сделать то же самое".

Сейчас, стоя перед Орестом, и слушая то, что он говорит, я окончательно убедилась - все-таки не всему можно вернуть былое состояние. По крайней мере семье нашей приобрести былой вид уже не удастся.
Каждое слово мужчины болезненными, острыми иглами впивалось не сердце даже, а в душу. Его слова ломали, сжигали, уничтожали все, и на развалинах этих, к сожалению, построить что-то новое не представлялось возможным. Нет, крест на себе я не ставила, и, честно говоря, не собиралась даже. Но это чувство, будто в один момент чего-то важного и нужного лишили, будет преследовать меня, кажется, на протяжении всей жизни.

И все-таки мне в очередной раз было страшно.

- А что я, по-твоему, должна была делать? - спустя некоторое время молчания - после того, как замолчал Орест, - которое сопровождалось лишь взглядом, так же удушающе-спокойно спросила, неотрывно глядя на мужа. И снова тягучая тишина, смешанная с чувством, что справляться со сдержанностью, выводя на передний план холодный и равнодушный тон, я больше не в состоянии. Потому что тяжело. Потому что неебически больно.
В общем-то, когда все уже итак к херам полетело, стоит ли вообще сдерживаться? Если Пирос, вопреки своему взрывному характеру, умело себя контролировал - и лишь взгляд выражал то, что творится у него на душе, - то я не могла и не хотела этого делать.
- Что мне оставалось, когда этот мудак четко дал понять - если расскажу, то все к херам полетит, - впрочем, все равно ведь полетело. - я за вас боялась, Орест. Я. блять. боялась, - с каждым сказанным словом тон становился все громче, а дыхание чаще и глубже. - думаешь я не искала варианты, а сразу решила свалить? Да хуй там, я пыталась все разрулить, пыталась выбраться из этого дерьма.. Ты прекрасно меня знаешь, и прекрасно знаешь, что собственную жизнь я никогда не берегла, поэтому когда поставили перед выбором, прости, но выбрала меньшее дерьмо, - лишь бы, блять, с вами нормально все было.
Сделала глубокий вдох, и тут же шумно выдохнула, на мгновение зажмурилась и поджала губы. Пыталась утихомирить разгорающийся в душе пожар, но не могла. Хотелось высказать все, что копилось где-то глубоко внутри, и вот-вот грозилось перевалить через край.
Масла в огонь подливал еще и Орест, который внешне был спокоен, но каждое слово которого было с избытком наполнено тем негативом, который пугал меня, который безжалостно ломал, прогибал, и вдавливал в землю.
- И перестань стоить из себя мученика, Пирос. Думаешь мне не больно было терять любимого человека? Ты нужен был мне, ты всегда знал, что я чертовски зависима от тебя, и... 
- Кирк? - со стороны коридора послышался нерешительный голос Чары, а затем и сама она появилась в поле зрения - правда замерла на приличном расстоянии, переводя взгляд то на меня, то на Ореста. - С соседями решилось, ты едешь? - теперь она смотрела лишь на меня.
- Еду, - не переставая, в свою очередь, смотреть на мужчину, на выдохе произнесла, услышав, как подруга переминулась с ноги на ногу, и ушла.

- Ты изначально знал, на что идешь.. еще тогда, когда влез в банду, - и предал - не тем, что оказался копом, и воспользовался нашим знакомством, чтобы добиться собственных целей, а тем, что скрывал, не рассказал сразу, а вместе с тем, зная итог всему тому дерьму, позволил мне заново почувствовать необходимость, - доставив боли не меньше.
А я, между тем, позволила себе показать слабость, потому что нашла силы, чтобы переступить через себя, через собственные принципы и гордость, простив то, что на первый взгляд прощения под собой не подразумевает.
Не жалела, потому что лишь рядом с Орестом смогла научиться расставлять приоритеты.
Тогда в приоритете было сохранить наши отношения.
Теперь в приоритете снова научиться жить без человека, чувства по отношению к которому дали о себе знать еще в тот момент, когда увидела его снова.

+2


Вы здесь » Под небом Олимпа » Флэшбек » Giveth the look of God


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC