•ПОБЕДИТЕЛИ•


•ХОТИМ ВИДЕТЬ•


•CHESTER• •ARTHUR• •CASSANDRA• •ANUBIS •

Добро пожаловать в Грецию, путники!
У нас на дворе 2013 год, играем в период с 1 апреля по 1 июля. Персонажи восстанавливаются после первого этапа Олимпийских игр, который проходил в царстве мертвых и который с треском провалился. Подробнее о погоде вы можете узнать здесь . Следите за обновлениями, скоро стартует новый квест!

Skillet - Feel Invincible


THE LAST SPELL ВЕДЬМАК: Тень Предназначения Сайрон: Осколки всевластия FRPG Hogwarts: Ultima Ratio Дом Забвения Harry Potter: Somnium DC: Rebirth †Волки: подпись кровью† X-Gen

Под небом Олимпа

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа » Флэшбек » Giveth the look of God


Giveth the look of God

Сообщений 1 страница 30 из 30

1

http://funkyimg.com/i/2ngho.jpg♦ ♦ ♦ ♦ ♦w h y' s   t h e r e   g o t t a   b e   a   t e s t   o n   e v e r y   b r e a  t h
I' m   h o l d i n g   t o   m a k e   i t?
I' l l   f i n d   a   w a y   f o r   y o u

Название: Giveth the look of God..
Участники: Orestes Piros & Kirk Piros;
Место: где-то в Афинах;
Время: в начале - май 2012;
Время суток: в начале - полдень;
Погодные условия: пасмурно, но достаточно тепло;
О флешбеке: Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое. ©

+4

2

вид;

Всегда подозревала, что неприятности липнут ко мне с невероятным упорством, а выбираться из них приходится долго и муторно, в то время как финал не всегда подразумевает по собой счастливый исход, но даже не смотря на это, последние несколько лет я все чаще начинаю понимать, что темный, мрачный шлейф проблем и разочарований тянется за мной, не отступая ни на шаг.
Даже сейчас, когда спокойно лежала в своей квартире, продавливая собственной задницей мягкий, уютный диван, запрокинув голову и свесив её с подлокотника, а левой ногой то и дело отпинывая настойчивого кота, трущегося о штанину в беззвучном требовании ласки, на подсознательном уровне я ощущала какое-то странное предчувствие. Будто должно произойти что-то, а неизвестность перед тем, каким именно окажется подарок судьбы - хорошим, или до одури плохим, - меня пугала.

- Да уйди ты, животное, - цокнула языком, приподняв голову, и в очередной раз оттолкнув от себя кота - единственное живое существо, помимо меня, обитающее в этой квартире. Еще пятнадцать, и здравствуй жизнь сильной и независимой женщины.
Кошаку, к слову, упорства было не занимать - и тут следует вспомнить всем известную поговорку, что питомец похож на своего хозяина, - и буквально через мгновение мохнатая туша, в сопровождении звонкого, но отнюдь не самого довольного мяуканья - мол, какого хрена ты меня пинаешь вообще, женщина, я тут Царь и Бог, - запрыгивает мне на грудь, начинает урчать, как древний мустанг, повидавший виды, и норовит обтереть свою шерстяную рожу об мое лицо, все еще требуя ласки и внимания. Если с первым проблем не было - потому что светлые и добрые чувства, таящиеся где-то внутри, приходилось выплескивать именно на кота, - то с вниманием зачастую выходили проблемы. Ненормированный рабочий день кидало из крайности в крайность - то удавалось неделями дома сидеть, потому что никакой работы не было, то пропадала из квартиры ранним утром, и возвращалась только через пару-тройку дней.

Моя жизнь для многих - в основном тех, кто знал меня посредственно, - казалась сказкой - просторная квартира, стабильное финансовое положение, эффектная внешность, благодаря которой потенциальных женихов хоть лопатой отгребай - любимая фраза подруги, - и все в принципе отлично. Но то, что находилось на поверхности - красивая, цветастая обложка, - это лишь иллюзия для всех, кто каким-либо образом касается моей жизни. То, что находится под всей этой мишурой, давно сгнило, почернело, и, что самое страшное, к такому не совсем приятному исходу руку я приложила самостоятельно.
То дерьмо, в которое когда-то давно мне, по собственной безалаберности - и благодаря амбициям, которые требовали, мол, давай, докажи всем и каждому, на что способна, - завели меня в пропасть, из которой выбраться оказалось невозможно. Пыталась ведь, всеми силами карабкалась наверх, и наивно поверила, что достигла вершины, когда нашла в лице Ореста не только друга, всегда приходящего на помощь, но еще и любимого человека - который, вопреки своему не самому покладистому и смиренному характеру, оказался любящим мужем, и чертовски хорошим отцом. Думала, что все наладилось, и требовать от жизни большего не видела смысла, потому как все было под боком. Но зря расслабилась, потому что криминальный мир не отпускает, не дает вздохнуть полной грудью, и не подразумевает под собой "жили долго и счастливо". А чудовище, живущее внутри, лишь подливало масла в огонь.
В итоге все пошло по пиздецу, тонкие, но цепкие щупальца прошлой жизни стремительно ворвались в настоящее, вытянув меня из привычной колеи, и вернув обратно на шаткую тропинку криминала - не по собственной воле ввязалась снова, а потому что люди, не желающие отпускать, нашли точки воздействия. Семья, к сожалению, попадает под удар в первую очередь, а я, будучи человеком, у которого отсутствовал инстинкт к самопожертвованию, впервые в жизни из двух зол выбрала наименьшее - не стала сопротивляться, когда муж взял сына, и исчез со всех радаров.
Было хреново. Было до одури тяжело. Ломало и сжигало изнутри, но по сей день я искренне верю, что поступила правильно, оградив от опасности двух самых дорогих людей, но стала подвергать не меньшей опасности саму себя.

Телефонный звонок, разорвавший повисшую тишину, разбавляемую лишь урчанием кота, вытащил меня из пучины собственных мыслей. Вибрация где-то под задницей - потому что телефон был в заднем кармане, - заставила резко выпрямиться, отчего кошак, не ожидавший такого поворота, вцепился когтями в майку - и в кожу тоже.
- Да блять, - прошипела, взяв животное за шкирку, и пока отцепляла от себя, достала телефон, ответив на звонок. Голос на том конце принадлежал подруге, которая быстро и несвязно бросалась словами, из которых я поняла лишь то, что у кого-то что-то случилось, а она застряла в пробке, и надо куда-то приехать. Пыталась возразить, сославшись на плохое самочувствие, но не успела, потому что услышала монотонные гудки.
Окей, поняла, приняла. Собралась, взяла телефон, кредитку, ключи от машины, и поехала на помощь непонятно кому, почти как Чип и Дейл, только без Дейла.

Чем ближе подъезжала к указанному в смс адресу, тем четче чувствовала какое-то странное чувство, хотя внешне оставалась все так же спокойна. Послав в далекие дали все грызущие ощущения, и вывалившись из машины, неторопливым, ленивым шагом направилась в сторону дома, а там - в поисках нужной квартиры. Намеревалась быстро решить, зачем вообще сюда приехала, и вернуться домой.
Вот только не подозревала, что неожиданные повороты в, казалось бы, мерном дне, судьба все-таки мне уготовила.
На нужном этаже, уже возле дверей, на которой были указаны нужные цифры, я немного потопталась, переминувшись с ноги на ногу, и, в конечном итоге решительно постучала, терпеливо дожидаясь, когда кто-нибудь из обитателей сего великолепия откроет дверь.
- Вымерли все что ли? Нахера приехала.. - бурчала себе под нос, цокнув языком. Встав полубоком к входной двери, скрестила руки на груди, поджала губы, и без особого энтузиазма стала рассматривать окружающее пространство. Дверь, еще дверь, идеально ровные стены, выкрашенные в светлые тона, чистота и легкий аромат выпечки, доносящийся откуда-то с верхних этажей, и улавливаемый чутким обонянием.
А тяжелые шаги по ту сторону железной преграды все-таки послышались...

Отредактировано Kirk Piros (12.01.2017 10:04:57)

+5

3

фейс;

Променял, блять, шило на мыло – Испанию на Грецию то есть. Ничего не подумайте, страна вроде симпатичная и дружелюбная, яркая и живописная, солнечная и знойная, словом, такая же, как Испания. Люди здесь приветливые – стоит только головой кивнуть или рукой махнуть, и они лезут с горячими объятьями или даже с поцелуями. Население тут куда дружелюбнее, чем в Испании, а еще намного громче – живу на пятом этаже недавно отстроенного дома и прекрасно слышу, что происходит на улице. Впервые услышав громкий ор, спохватился и с непривычки подорвался на лоджию, думал, пьяные соседи отношения выясняют и медленно переходят в режим «сука, я тебе щас зубы выбью и ребра пересчитаю». Оказалось, просто о погоде разговаривали. Громко. Очень громко. Потом мне объяснили, что в Греции принято общаться на повышенных тонах, при этом активно жестикулируя руками – и ничего страшного, если прохожему по физиономии ладонью заедут. Как только мне это сказали – сразу вспомнил о Кирк, которой определенно понравились бы Афины с этим тотальным отсутствием тишины, покоя и мира.

К слову, о девчонке.

Так и не понял – то ли я ее выгнал, то ли она дверью перед носом хлопнула, но факт остается фактом: последние три года рядом с нами девчонки не было, и сейчас тоже нет. Мы не в разводе, просто разбежались, разошлись, как в блядском море корабли. Я не смог простить ей нарушенного слова, поэтому не искал, забыл и забил – и пусть земля будет пухом воспоминаниям о тебе, Кирк. Она тоже не искала. Откуда такая уверенность? Я знаю жену, как пять пальцев собственной руки, знаю, что если она хочет, то обязательно добивается. А раз я не видел девчонку вот уже три года, значит, нежелание встречаться и сходиться вновь у нас обоюдное. Я не знаю, о чем думает Кирк, что происходит в ее пустой бесшабашной голове, и могу говорить только за себя – я действительно не хочу восстанавливать нашу небольшую, некогда счастливую семью. Кирк меня укусила так больно, что до сих пор болит. Змеи так не жалят, как она. Девчонка нарушила данное обещание – читай – клятву, и я не могу (хочу, блять, но не могу переступить через себя) простить ее. Меня и сына – семью – она променяла на ебаные гонки, на ГОНКИ, БЛЯТЬ. Как вспомню об этом – зубы от злости сводит, кулаки невольно сжимаются и просятся познакомиться с ближайшей челюстью.

Иногда мне кажется, я никогда не смогу ее простить.
И все же, вот он – парадокс – о ней я думаю. Не всегда, но часто.
Сам себя ненавижу за это, но мысли порой бесконтрольны, как чувства. Разве можно прекратить любить человека по приказу? Или полюбить по просьбе? Нет, нихуя, это тебе, Орест, не армия и даже не служба, где любое действие обрамляется приказом. Но это война – жесткая и жестокая, беспощадная и неебически болезненная. Я был на войне – знаю, о чем говорю – и вот в эти моменты затяжного одиночества, которые я провожу с излюбленной бутылкой виски, порой больно становится так, словно под снаряд пропал. Самое обидное, что есть верное обезболивающее, но я скорее сдохну, чем приму его.

Потому что спасительная пилюля – это Кирк.

Утешаюсь сыном. Пацану пять лет, и окружающие говорят, что он – моя полная копия, и речь не только про физиономию, но и про характер. Да я сам знаю, что почти все он забрал от меня, правда, блондин пиздец, как мать. Я в этом смысле потемнее буду. Сейчас он в частном детском саду, а я, блять, под внеплановым душем, хотя нахожусь в гостиной комнате. Топят и прекращать не хотят – сколько я не долбился к соседям сверху, едва дверь не выломал, и все напрасно. Пришлось звонить арендодателю – Чаре – весьма симпатичной гречанке, с которой, кстати, сегодня вечером свидание. Ага, щас, погоди, плавки и ласты найду. Она сказала, что приехать не сможет, но вышлет кого-нибудь на подмогу. Нахрена, Чара? Дай мне контакты соседей или номер телефона человека из управляющей компании, и я сам разберусь. Ладно, человек так человек, твоя взяла, пусть этот таинственный человек разбирается, пока я буду готовить себе крепкий черный кофе, обязательно – горячий.

А вот и человек. Проходитеразлагайтесь.

— Тут я, — откликаюсь, расслабленно сидя на диване. Ноги – на журнальном столике, с потолка капает вода в тазик, который гнездится рядом с пятками. Нуачо делать, не паниковать же бегать, к тому же, выходной у меня, не буду я напрягаться и тужиться. Вообще не хотел лишних телодвижений совершать, но соседи сверху рассудили иначе. Приглушив ящик, по которому крутят матч, который я вчера пропустил из-за дежурства, подношу к губам кружку с кофе и делаю смачный глоток. С места не встаю – никаких лишних телодвижений по выходным, помните? — Вон, топят меня, — кричу, не отлипая от плазмы, — сверху. Дверь не открывают. Иди и разберись, Человек, — последние слова скорее просмеиваю, чем проговариваю, и сразу возвращаю плазму на прежнюю громкость и залипаю в экран.

+5

4

Проститеизвините, но у меня как-бы свои дела есть - на самом деле нет, нету, - и проблем, которые телепаются за спиной, тоже хватало. Надо бы их решить, разложить по полкам то, что должно на этих полках лежать, и выкинуть весь мусор и ненужных хлам - и здесь имеется ввиду далеко не пустые коробки от пиццы, валяющиеся на журнальном столике в моей, с виду чисто холостяцкой, квартире, и на которых нашел себе место кот, сворачиваясь своим меховым клубком, и чрезмерно громко сопя; здесь имеется ввиду мысли, чувства, мешающие спокойно жить, и выполнять свои прямые обязанности человека, имеющего достаточно уверенное, но некогда пошатнувшееся положение в криминальном мире, и переживания, потому что забыть о человеке, который когда-то стал не просто близким, а необходимым, я, увы, не могла, и совершенно неважно, сколько сил к этому прикладывала.

И вот, вместо того, чтобы заниматься своими делами, между делом впадая в приступы неконтролируемого самобичевания, я стою возле непонятной квартиры, в каком-то непонятном доме, и бездумно изучая труды местных строителей, возводивших все это дело. Нахера, спрашивается? Понятия не имею.
Зная прекрасно, какой доставучей бывает подруга, отправившая меня сюда, я давно усвоила урок, что лучше быстро согласиться на просьбу, чем пытаться убедить её, что своих дел хватает, и нихрена никуда ехать я не хочу. То ли предчувствие у нее было отменное, вкупе с тем, что меня так хорошо знала, потому что зачастую звонила или появлялась на пороге с очередными историями, или делами, требующими моего непосредственного участия, в те моменты, когда единственным увлекательным занятием для меня было лежать на диване, да шаги секундной стрелки на часах высчитывать; то ли у меня скилл игнорирования был прокачен не до нужного уровня, потому что умело увиливать от просьб у меня почему-то не получалось. Прервать словесный поток со стороны девушки не представлялось возможным, вставить туда какое-либо возражение - тоже. А если и удавалось, то на мою голову обрушивалось такое праведное негодование, растягивающееся на долгие часы, что средневековые пытки показались бы легким развлечением. В общем, поняла и вкурила, что противиться не стоит.
Именно поэтому я вот уже несколько минут стою под дверьми, которые никто открывать не собирается, и не ухожу - хотя давно бы следовало, потому что ну че за херня?

- Че бл? - в откровенном ахуе скривилась, вскинув бровь, и повернувшись в сторону все еще закрытой двери. Голос, раздавшийся с той стороны, принадлежал мужчине, и тут мысленно ахуела еще раз, потому что.. какого хрена вообще я тут по этажам должна скакать? С четко и не прогибаемой решимостью послать в далекие дали все вот это вот, нарочито громко фыркнула, и уже хотела было двинуться к лифту, как внезапно остановилась, и невольно нахмурилась, сжав губы в тонкую полоску.
Мне показалась слишком знакомой интонация, с которой говорил мужчина. Мало того, мне и сам голос показался слишком знакомым. Не сдвинувшись с места, но повернув голову в сторону квартиры, я пристальным взглядом прожигала железную преграду, отказываясь верить собственному четкому слуху. Никогда ведь не подводил, а сейчас что? Решил злую шутку сыграть? Хреновая идея.
Сердце предательски забилось в грудной клетке, гулко ударяясь о ребра, дыхание в момент стало глубоким и я понятия не имела, как с этим состоянием справиться: разум настойчиво твердил о том, что по ту сторону, не желая поднимать задницу с дивана, сидит именно Орест, который до лишних телодвижений всегда был слишком ленив - особенно когда рядом находился тот, кто работу может сделать за него - и тут совершенно неважно, какая именно подразумевалась работа - сварить кофе, или сгонять к соседям, которые внезапно решили устроить незапланированный душ; на подсознательном же уровне поймала себя на мысли, что хотела бы увидеть его снова, заглянуть в льдистые глаза, и почувствовать, как прежде, эту нерушимую защищенность, которую испытывала всегда, когда мужчина находился рядом.
Но все-таки хрень все это - Пирос в Испании, на приемлемом расстоянии от меня, и тех проблем, которые несет за собой нахождение в непосредственной близости с Носителем Химеры - то есть, со мной.

Хрен бы его знал, сколько времени прошло, пока я вот так стояла, и смотрела на дверь, как баран на новые ворота, но когда собралась уходить, то уловила легкий запах знакомых духов, за которым в поле зрения незамедлительно появилась девушка - та самая подруга, застрявшая в пробке. Смотрите ка, добралась вон как быстро, а я толком ничего и не делала. К слову, и не собиралась.
- О, Кирк.. - увидев меня, заулыбалась Чара, и развела руки в стороны, видимо намереваясь заключить в объятья - постоянно пыталась это сделать, и постоянно пролетала, как фанера над Парижем, - но заметив мое неоднозначное выражение лица, руки опустила, но кривить губы в странной улыбке не перестала. - разобрались..? - заметила, что я отрицательно мотаю головой, и продолжила. - ты не торопишься? Подбросишь меня до работы, а то там такие пробки, а ты ведь в курсе, где можно объехать, и куда свернуть, - снова словесный понос, на который я лишь опять глаза закатила, и нарочито громко фыркнула. О моем роде деятельности она не знала, но не раз мне приходилось возить её, потому что "ой да ладно тебе, тут не далеко". - я сейчас быстро разберусь, что случилось.. - потоп, - вставила свои пять копеек в её бесконечную речь, - успокою мужчину.. - он мудак, - потому что сам разобраться не может, а девушка, тем временем, будто и не слышала меня, продолжая говорить. - и поедем.. - у тебя пять минут, - все это я говорила с совершенно флегматичным видом, в то время как Чара не унималась. - кстати, пойдем я тебя познакомлю, он такой... - мечтательно протянула она, открывая дверь, и напрочь игнорируя мой недовольный вид. - у нас сегодня свидание. - тихо произнесла, и шагнула вглубь квартиры, а я в очередной раз закатила глаза, скрестила руки на груди, и шагнула следом.

- Милый, - нараспев промурлыкала Чара, подошла к дивану и наклонилась, видимо обнимая того самого мужчину, которого мне увидеть не довелось, потому что обзор благополучно закрыло женское тело. Я же, поджав губы и изогнув бровь, остановилась, упершись плечом в стену. И вроде бы все не так плачевно, но, божмой, никогда так не ошибалась.
Стоило подруге отдалиться, а моему взгляду, до этого прикованному к тазу, что стоял на журнальном столике, переместиться на того, кого она ласково называла милым, как дыхание предательски сперло, а сердцебиение, успевшее прийти в норму, снова ускорилось. Руки непроизвольно сжались в кулаки, когда в мужчине я узнала собственного мужа, которого все еще обнимала Чара, теперь усевшаяся с ним рядом. Нахмурилась, до боли прикусив губу - но даже это не заглушило то неприятное, тянущее и скручивающее болезненное чувство, граничащее с ревностью.
- Знакомьтесь.. милый, это Кирк, - подруга увела от него взгляд, и посмотрела на меня. - Кирк, это.. - Орест.. - закончила я за нее, прикрыв глаза, и сглотнув ком, подступающий к горлу.
Еще несколько секунд простояв, тяжело дыша, и в итоге, кинув что-то несвязное о том, что подожду Чару в машине, развернулась, неуверенно зашагав в сторону выхода, но зачем-то остановилась у самого порога.
Дожидаться её я, конечно же, не собиралась.
Оставаться здесь - тоже.
Почему стояла - хер знает.

+5

5

А я голоса, топчущегося в коридоре, совсем не узнаю: то ли подсознание, сука, барьер выстраивает, чтобы отгородить от очередных неприятностей, которые владелица голоса обязательно доставит в будущем, то ли ящик слишком громко трещит, то ли я должного внимания тупо не уделяю – и такое бывает. Действительно, подумаешь, заваливается очередная бабенция, да их тут пруд пруди – и все на одно лицо: худые и смуглые, темноволосые и черноглазые, если еще в одно шмотье оденутся, то вообще различить невозможно. Инкубатор, ей богу. И Чара такая же, как они, только глаза не черные, а темно-зеленые. Красивые. Но, блять, не синие, не синие.

Кстати, а Чаре. И о бабенциях.

Заваливается моя ненаглядная арендодательница в квартиру – и с ловкого прыжка, как голодная пантера, бросается на диван, садится рядом, устраивается удобнее, старательно облюбовывая место возле правой руки. А в ней, межпрочим, кофе горячий, который едва не летит знакомиться с белым диваном, с белым полом, но что самое важное – с моими многострадальными коленями. Фыркаю, мол, че за дела, подруга, давай аккуратнее? – с меня же потом вычтешь бабло за испорченную мебель. И снова не обращаю никакого внимания на третье лицо, что тушуется в гостиной комнате, ну, кто там может быть интересный? Гспди, да никого и ничего, занимательнее матча, что крутят по ящику, в этой квартире быть не может, поэтому, дамы, захлопнитесь, пожалуйста, пока футбол не кончится.

С характерным звуком отхлебываю кофе и, упершись машинальной ладонью в плечо Чары, отодвигаю женщину от себя, чтобы не мешалась. Нет, не подумайте, она мне симпатична  – красивая и пахнет вкусно, еще хорошую скидку дает и блинчики с черникой по выходным утрам готовит, Джонасу она тоже нравится, но БЛЯТЬ, не во время матча, женщина! Успокойся, блять, и вообще, возьми свою подругу и пиздуйте на кухню, кофе сварите там, пироженкой побалуйтесь, только не мозольте глаза. И от плеча моего отцепись уже, а то присосалась, как пиявка. И это в мой законный выходной! И вообще, ты сюда пришла с соседями разбираться или дальше будем топить твою квартиру, в которой мне еще жить и жить?

Ай, ладно, хуй с тобой, сиди, только молчи.

— Орест.

Знакомое имя звучит слишком громко, да и хуй с ним, с именем этим, намного важнее голос, который произносит роковые пять букв. Он оглушает, и даже комментатор стихает, футболисты, что орали и пинали мяч, замирают. Останавливается все, ощущение такое, словно чья-то невидимая рука выжала большую красную кнопку «стоп». Птицы – и те перестают ворковать, густая темно-зеленая листва кипарисов не шелестит под дуновениями ветра и стрелки наручных часов не тикают больше. Все стихает, замирает – а что-то внутри умирает. Сдыхает жестоко и безжалостно, душит, сдавливая озлобленными, обиженными локтями горло. Блять. БЛЯТЬ.

Резко подрываюсь с места – и теперь совершенно плевать на кофе, который вместе с кружкой переезжает на пол; топаю в сторону девчонки и через несколько широких шагов нависаю над ней, словно неизбежная грозовая туча, которая вот-вот обрушится разъяренными молниями и оглушительным громом, смертельным градом. Хуле ты тут делаешь? Хуле ты тут делаешь, сука?! Смотрю ей в глаза, не в силах побороть эмоций, и хочу убить. И овладеть прямо здесь, прямо сейчас. Кирк всегда вызывала во мне неоднозначные чувства, но сейчас они как будто в сто крат сильнее играют, беснуются и кипят в крови. С чего бы это, ха.

— Вон отсюда, — рычу слишком спокойно для человека, который вот-вот сорвется и бросится, разорвет добычу подобно хорошо выдрессированному бойцовскому псу, — обе. Пошли отсюда нахуй. Быстро, — слышу, как недоуменная Чара сглатывает испуганно и, подобрав сумку, уходит из квартиры. Она что-то бросает про соседей, с которыми надо прямщас разобраться. И бросает Кирк, которая разворачивается и ступает следом. И шла бы, блять, подальше, но нет же – захлопываю дверь прямо перед девичьим носом, хватаю за плечи сильнее, чем нужно, и рывком разворачиваю, заставляя стоять к себе лицом.

И в глаза смотреть. В мои бешеные, доведенные до белого каления, глаза.

Я остановил ее, чтобы что-то сказать, выплеснуть все, что накопилось, вылить ведро ледяной воды, а потом укусить, ужалить, задушить. И не могу – просто стою, смотрю, ненавижу.

Какого хуя, зачем, почему ты снова оказалась в моей жизни, Кирк?
Я только научился жить без тебя.

Отредактировано Orestes Piros (13.01.2017 16:46:24)

+3

6

Зачем я остановилась в дверях, когда должна была в очередной раз стремительно исчезнуть со всех радаров, завидев перед глазами знакомое, такое родное, но в то же время успевшее стать чужим, лицо? Почему до сих пор стою в проеме входной двери, упираюсь взглядом в ровную, белую стену напротив, и прислушиваюсь к тишине, которая воцарилась буквально несколько секунд назад? Когда я успела стать человеком, которому не подчиняется - а сейчас был именно такой момент, - собственное тело?
Слишком много вопросов, слишком много неизвестных, а решения не видела, и, что самое стремное в этой ситуации, понятия не имела, найду ли их вообще - решения эти.

До сегодняшнего дня, до этой злоебучей секунды я была целиком и полностью уверена, что смогла забыть Ореста, смогла справиться со всеми чувствами, которые испытывала к этому человеку, вырезала их - пусть и чертовски сложно было, - выбросила в мусорное ведро, и навсегда сожгла все те мосты, которые с виду казались нерушимыми и неприступными - а ведь раньше, когда все было хорошо, когда семья наша была в полном составе, и ничего, как говорится, не предвещало беды, я могла заявить с уверенностью в двести процентов, что никакая херня, норовящаяся влезть в счастливую, мерную жизнь, все то дерьмо, которое не раз пыталось развести нас по разные стороны баррикад, не сможет разрушить то, что строилось не месяцами даже, а годами. Потому что в Оресте - пусть вспыльчивом, заводящимся с пол-оборота, - я видела не только человека, за которым чувствовала себя не как за каменной стеной даже, а как за бронированным укрытием, но еще и человека, который целиком и полностью сумел стать родным и до остервенения нужным. Он с феноменальной ловкостью умел выводить меня из себя одним только неаккуратным действием - разлитое на ковер пиво, рассыпанные в кровати хлебные крошки, - но вместе с тем он точно так же ловко умел успокаивать: один короткий, но правильный взгляд, одно, с виду незначительное, прикосновение, и я успокаивалась, остывала, и готова была сделать все, что угодно, лишь бы этот человек всегда был рядом.
А потом он внезапно исчез, и я прекрасно понимала, что виновата в этой ситуации была сама. Понимала, признавала, но ничего, к сожалению, сделать не могла, потому что те, кому потребовалось вернуть меня в пучину криминального мира, воздействовать решили именно через семью. Если в Оресте я была уверена, и понимала, что с ним справиться не так то просто, то по поводу сына, которому только-только два года исполнилось, была не уверена вовсе. Потому и сделала этот единственный, неебически болезненный шаг - отпустила любимого человека, отпустила любимого сына, и, в свою очередь, исчезла сама.

Не раз, за эти долгие три года, представляла, что бы было, если бы мы случайно встретились. В собственных мыслях все казалось таким простым, таким легким и спокойным - ничего хорошего не ждала, того, что Орест будет рад этой встрече, не ждала тем более, но, блять, как же ошибалась в собственных предположениях.
Вот она, та самая случайная встреча, а сломало как-то по-новому; вот они, те ощущения от взгляда в льдистые глаза, а больно стало просто невыносимо; вот он, человек, который был - и, пожалуй, остался, - для меня всем, но которому я ни в какие ворота не уперлась.

И вот она, та ненависть, которую я вижу, когда мужчина догоняет меня, и нависает, а мне не остается ничего, кроме как смотреть на него, замечать эту нескрываемую злобу, видеть тот огонь в ледяных глазах, не предвещающий ничего хорошего, и чувствовать, что с каждым его тяжелым, глубоким вдохом, внутри меня что-то безнадежно ломается. Снова.
- Этим и занимаюсь, - на выдохе произношу я, еще раз скользнув неторопливым взглядом по его лицу - за три года и не изменился вовсе, - и, зацепившись им за стремительно промчавшуюся мимо нас подругу, разворачиваюсь, решительно шагая следом за Чарой.
Далеко, к слову, так и не ушла. Решительность та исчезла вместе с громким хлопком двери, которую Орест закрыл прямо перед моим носом. Вот, блять, какого хера, Пирос? Всегда знала, что тебя из крайности в крайность бросает, но не думала, что все настолько запущено.
Почувствовала грубые ладони на собственных плечах - а вместе с тем болевые ощущения, концентрирующиеся там же, - и оскалилась. Нахмурилась, когда снова оказалась лицом к лицу с мужем, рывком ударила внешними сторонами запястий по внутренним сторонам его предплечий, и сделала шаг назад, упершись спиной в закрытую дверь.
- Какого хера, Орест? - единственное, что выговорила я, прежде чем в пределах четырех стен повисла гробовая тишина, разбавляемая лишь глубоким и шумным дыханием мужчины, и моим дыханием - таким же глубоким, но тихим.
Он молчал, испепеляя меня ненавидящим взглядом. Я молчала тоже, и тоже смотрела на него, но ни с ненавистью, а, скорее, с раздражением, природу которого, честно говоря, понять не могла. Разум настойчиво горланил о том, что прямо сейчас следует уйти, снова исчезнуть, и никогда не появляться вблизи этого дома, обходя его за километр - а лучше за десять. Сердце же, вопреки своему безудержному ритму, спокойной мелодией просило остаться, потому что даже спустя три долгих года - когда единственным понимающим созданием был кот, - мужчина не перестал быть необходимым, как глоток свежего воздуха после душного помещения. И где-то на перипетии всего этого находилась я, искренне не понимая, к каким именно доводам стоит прислушаться.
Впрочем, Орест, решительно настроенный на волну ненависти и злости, заставлял чашу весов склоняться в пользу разума.
В итоге именно туда они и склонились.

Очередной тяжелый вдох, следом, теперь уже шумный, выдох, и я, еще раз скользнув взглядом по мужскому лицу - остановив его на губах чуть дольше, чем планировала, - сделала уверенный шаг вперед, сократив между нами расстояние до недопустимого уровня. Находясь совсем рядом, теперь чувствуя на себе его горячее дыхание, я не двигалась - но не потому, что не хотела, а потому что рукой, которую увела себе за спину, не могла нащупать блядскую дверную ручку. И не понимала, что этим действием делаю хуже в первую очередь себе, потому что все еще хочу коснуться ладонью колючей щеки, хочу, как и прежде, почувствовать его требовательные губы на своих губах. Хочу его, целиком и полностью, всего и без остатка, но разумно понимаю, что этого не будет.
И внутри что-то ломается. Опять.
- Не напрягайся так, - спокойно, ровно произнесла, когда наконец-то нашла злоебучую ручку, за которую дернула, почувствовав, как в открывшуюся дверь торопливо ворвался сквозняк, а вместе с ним тот самый запах выпечки, который теперь стал каким-то ненавистным. - я ухожу. Ты меня больше не увидишь, - кажется, нечто подобное промелькнуло в моей голове тогда, три года назад, в момент, когда шасси самолета оторвались от нагретого испанским солнцем асфальта взлетной полосы.
Почему сейчас этот шаг сделать так сложно?

+5

7

Та невыносимая тяжесть, что висит под гладким белым потолком, сравнима с роковой гильотиной, острие которой смертельно блестит в беспечном свете солнца. Солнцу ведь абсолютно плевать на то, что здесь и сейчас разгорается очередной семейный скандал, грозящийся вылиться в убийство – а то и не в одно. Лягут все, а кто не ляжет, того заботливо уложим. Солнце светит ярко и ласково, беззаботно и весело, лобзая щеки и шею, плечи и руки; мягкие золотистые лучи отражаются в глазах – в ее глазах – которые ненавистны так же, как необходимы. Блядский парадокс, обрубить бы на корню, вырубить под корень, но черта с два, бери самую большую лопату и разгребай ту кашу, которую заварили вместе. Я ненавижу эту женщину ровно так же, как люблю. И все же ненавижу сильнее. Или люблю. Блять. Слишком сложно, слишком много чувств и эмоций, да еще таких бесконтрольных и хаотичных, что сдавливают горло, душат, убивают. Мне хочется провалиться сквозь землю, чтобы быть где угодно, но только не здесь; мне хочется отмотать время назад, чтобы отменить звонок и самому разобраться с соседями; мне хочется послать весь мир нахуй – и собственную самолюбие тоже – и вернуть Кирк. Я бы простил ей гордость, не задень она мою, а она не просто задела, она взяла и сжала ладонями, кулаками, сдавила, изничтожила и задушила, а потом бросила под ноги и потопталась, а вместе с гордостью под подошвами хрустело сердце. Сука. Как же больно ты мне сделала, когда нарушила данное обещание и променяла семью на гонки, НА БЛЯДСКИЕ ГОНКИ. Даже если я тебя прощу, а это вряд ли, я не смогу жить с мыслью, что когда-то ты послала меня и сына нахуй ради собственного удовлетворения. Я бы никогда так не поступил, Кирк. Я все делал для тебя и для сына, для нашей семьи. А ты?.. Даже спустя три года больно так, словно это было вчера. И обидно. Нет, нахуй, проваливай из этой квартиры, проваливай из этой жизни и больше никогда не попадайся на глаза, иначе собственными руками придушу. Раз уж не суждено быть моей – а моей ты точно не будешь – то будешь ничьей, и земля тебе осыплется пухом, Кирк. И никто, кроме тебя, в этом не виноват.

Стиснув скрипучие зубы, сжав раздраженные кулаки, отдаляюсь резко, не сводя ненавидящего взгляда с девчонки. Кажется, глаза темнеют, мрачнеют, чернеют – становятся под стать мыслям. Пожалуй, если бы взглядом можно было убивать, то Кирк давно была бы мертва. И совсем не стыдно за мысли об убийстве жены и матери моего ребенка. Она это заслужила. Отпрянув, словно Кирк чумная, тяжело наклоняю голову к правому плечу и резко разворачиваюсь, жмурю глаза, как будто от сильной головной боли, продолжаю сжимать зубы так, что желваки на небритом лице ходуном ходят от злости и раздражения. Ухожу к дивану и с силой пинаю стул, который так некстати преграждает путь; стул, взвизгнув от неожиданности, отлетает к противоположному углу комнаты. Ножка ломается, да и хуй с ней, с ножкой этой, когда ломается собственная жизнь – и ломает ее не кто иной, как Кирк. Снова.

Тяжело валюсь на диван и, продолжая злиться – ничего не могу с собой поделать, извинитепростите, хладнокровие – не моя сильная сторона – утыкаюсь взглядом в ящик. Я не вижу, что происходит на экране, просто цепляюсь сердитым взглядом за фигурки футболистов, бегающих из угла в угол, чтобы не смотреть на Кирк. Сам напряжен, натянут, почти наэлектризован и в любой момент готов сорваться с места и ебнуть, если не током, то кулаком. Расставляю ноги в стороны, на колени кладу согнутые в локтях руки, скрещенные в замок ладони подношу к губам и прожигаю отупелым, остервенелым взглядом ящик.

— Не напрягайся так, я ухожу. Ты меня больше не увидишь, — ровно, спокойно, показательно холодно констатирует факт Кирк. И че? Я должен броситься тебе в ноги и умолять этого не делать? Собралась валить – вали, и нехуй сопли на кулак наматывать. ВАЛИ.
— Ага, тебе не привыкать. Проваливай, — голос звучит на удивление спокойно, вот только внешне я похож на быка, перед мордой которого красной тряпкой взмахни – и наступит тотальный пиздец. — Аривидерчи, — на нее не смотрю – смотрю в ящик, невольно сжимая руки в замок сильнее.

+5

8

Я не знала, что именно творилось в голове у человека, в котором я когда-то нуждалась - и сейчас нуждаюсь, без сомнений, просто нужда эта, спустя долгие три года, успела заржаветь, покрыться толстым слоем пыли, и остаться где-то на задворках души; я хотела бы узнать его мысли лишь коротко взглянув в глаза - быть может, тогда бы стало проще разрешить всю эту ситуацию, и расставить все точки, - но на подобные действия у меня не хватит ни способностей, ни решительности - зато я, замечая в льдистом взгляде собственное отражение, прекрасно видела все те тяжелые эмоции и чувства - ненависть и злоба, - которые бурлили в мужской груди; мне хотелось бы, чертовски хотелось, обернуть время вспять, чтобы не совершать ошибок, последствием которых стала потеря любимого человека, но и на это я, к сожалению, не была способна.
Единственно, что сейчас было мне по силам - это уйти, как того хочет Орест, и больше никогда не появляться в его жизни. Тяжело, страшно, больно. Но мне, благо, хватало смелости, чтобы признавать собственные ошибки - пусть зачастую не говорила об этом напрямую, всем своим видом показывая сопротивление, но на подсознательном уровне всегда понимала и принимала все те косяки, которые собственноручно совершала.

Сердце продолжало твердить о том, что следует уступить, следует попытаться объяснить все, потому что наши взгляды на одну и ту же проблему кардинально различались: Орест видел в этом предательство - отчасти оно им и было, как бы прискорбно это не звучало; я же видела единственный логичный исход - и неважно, каким тяжелым он является, главное, что дорогие люди живы и здоровы. Я, вопреки собственной гордости - и характеру, который не подразумевал подобные действия тоже, - готова была целиком и полностью капитулировать перед мужчиной, но стоило заглянуть в глаза, полные решимости - и разве что неоновой вывески о том, что прощения мне нет, не горело, - как желание пропадало. Не потому, что какие-то барьеры возникали, а потому, что знала Ореста так же хорошо, как знала и себя. Его прощение - это что-то сродни вере в привидений: вроде бы есть, но мало кто был тому свидетелем.

Проследив за тем, как мужчина резко отступает назад, а затем и вовсе уходит, я тяжело, прерывисто - будто что-то мешает, - выдохнула, и, зажмурившись, опустила голову, отчего волосы тут же стали чем-то вроде импровизированной ширмы.
Не видела мужа, но слышала, как какой-то предмет обо что-то ударяется, а затем диван раздражается скрипом. Все еще чувствовала это немыслимое напряжение, воцарившееся в квартире. А вместе со всем этим ощущала еще и то, что внутри медленно, но верно ломается все, что, думалось, уже давно было сломано - хрустит, скрипит, втаптывается и доставляет прост безмерное количество дискомфорта. И снова больно.
Мне всегда казалось, что я - человек сильный, не сломленный духом, и способный пройти через множество проблем, при этом по минимуму выставляя эмоции напоказ. На деле же оказалось, что либо я была не такой железной, либо у Пироса мастерски получалось выводить меня на проявление чувств - что,  впрочем, так и было. И Орест был единственным мужчиной, кому довелось видеть самое, пожалуй, искреннее проявление эмоций - слезы.

Сейчас чувствовала, как эти самые слезы начинают давать о себе знать, отчего приходилось жмуриться сильнее. Просто было слишком тяжело. Просто Орест был нужен.. дико нужен.
Запрокинув голову назад, поджав губы, и вздохнув, я несколько раз быстро моргнула, отгоняя от себя это наваждение, и уставилась в потолок, скользя по нему взглядом, возвращая себе былое состояние, приближенное к похуистичному. С трудом, но все-таки сделать это получилось, и я уже хотела было уходить, уже переступила одной ногой порог злополучной квартиры, намереваясь навсегда оставить любимого человека, но слова, услышанные вслед, заставили резко замереть, нахмуриться, и сжать губы в тонкую полоску.
"Тебе не привыкать" - эхом повторялось в голове, болезненным молотом ударяя по вискам.
Наверное, стоило бы и правда валить куда подальше, пока до греха дело не дошло, но вместо этого я бодро развернулась на сто восемьдесят градусов, в несколько широких шагов преодолела коридор, и оказалась в гостиной, где сидел Орест. Не подходила к нему - прекрасно знала, что лезть, когда он находится в таком состоянии - себе дороже, - держалась на приемлемом расстоянии, но почувствовала острую необходимость сказать ему то, что все эти годы тяжелым грузом лежит на плечах, склоняя к земле. Не ждала, что Пирос поверит, что примет, и уж тем более не ждала, что все это каким-то образом изменит ситуацию, но... хуже ведь все-равно уже не станет, верно?
- Не привыкать.. - повторила я слова, сказанные мужчиной несколько минут назад. - а знаешь почему не привыкать? Знаешь почему я ушла.. или ушел ты.. не суть в общем, - сделала еще несколько шагов, сокращая расстояние. Руку, вместе с тем, сунула во внутренний карман куртки, вытащив оттуда небольшую карточку - визитку того автосалона, в котором работала я, когда все было отлично. И в котором работал Макс - человек, севший в тюрьму - вместо меня, - с легкой подачи Ореста. Зачем-то таскала эту бумажку с собой. Возможно, как напоминание того, в какое дерьмо по собственной неосторожности вляпалась. Бросила её на журнальный столик, что стоял возле мужчины, нарочно обратной стороной. На светлом, будто матовом, фоне обычной черной ручкой, жирным шрифтом было написано всего четыре слова: "Или ты. Или их." Под "их" подразумевались, как раз таки, муж и сын.
- Уверена, что тебе похуй, - перевела взгляд с визитки на мужчину, который на нее не смотрел вовсе. - но.. Макс, сидя в тюрьме, нарыл целую папку не только на меня, но и на тебя тоже, - говорила совершенно спокойно, не обращала внимания на тяжелое дыхание, не задумывалась и о том, слушает Орест, или нет. Просто говорила, потому что хотела сбросить хотя бы часть той тяжести, которая нависает вот уже три года. - в тот день, когда он вышел, под дверью нашла вот это, - кивнула на визитку, и замолкла на несколько секунд. - он обещал отправить всю эту хрень копам, если я не вернусь обратно. Тогда бы посадили не только меня, но и тебя.. сам понимаешь.
Стало ли мне легче? Немного. Совсем немного.
Оставаться в этой квартире смысла больше не видела, потому, еще раз скользнув взглядом по лицу мужа, развернулась, но сделав несколько шагов, остановилась снова, добавив: - прости, но из двух зол я выбрала наименьшее, - потому что лучше сын останется с одним из родителей, чем останется без них вовсе.

Когда во мне проснулось это самопожертвование? Хер знает.
Видимо семейная жизнь все-таки людей меняет.

Отредактировано Kirk Piros (16.01.2017 19:26:24)

+5

9

Раздражает буквально все: эта комната, эта квартира, эта улица, эта страна и, безусловно, эта женщина. Хочется сквозь землю провалиться – только бы не здесь, не сейчас и не с ней. О прощении, хотя я вовсе не уверен, что Кирк его ждет, и речи быть не может – я слишком обижен, а тот, кто сказал, что мужчины не обижаются, наверное, работал затворницей в женском монастыре. Я обижен. Я оскорблен. Я унижен. И я ненавижу Кирк всем сердцем, а оно у меня, к несчастью, большое и объемное. Я впустил эту женщину в собственную жизнь и пожалел, потому что она ворвалась, перевернула все с ног на голову, мебель переставила и решила, что холодильнику все же лучше стоять на кухне, а не возле кровати. Сам виноват в том, что позволил девчонке переставить не только стулья, но и собственные приоритеты. Нет, понимаю и принимаю, что и с ее жизнью дел натворил не меньше, но ведь она не против была, впрочем, как и я тогда. А сейчас все, что я могу делать – сидеть и злиться, обижаться и думать, как Кирк меня унизила и обидела.

Раскайся она сейчас, бросься в ноги и начни молить о прощении, все равно не простил бы: во-первых, слов и покаяний мало, во-вторых, знаю, что ей легче плюнуть и сбежать, чем все толком объяснить. Не в теории знаю, а на практике, именно это и убивает.

Как и следовало ожидать, Кирк разворачивается и сваливает в небытие. Давай, дорогая, там тебе самое место – нехуй глаза мне мозолить и тем более – нашему сыну. Джонас, наверное, и вовсе матери не узнает, если увидит, только это  и радует. Не позволю ему повторять моих ошибок: привязываться к человеку, который в итоге безжалостно, беспощадно и бессердечно нахуй пошлет. Все же я не маленький мальчик – перебешусь и успокоюсь, смирюсь с мыслью, что меня кинули, размазав о ближайшую стену, а как ребенку объяснить, что родная мать променяла его на блядские гонки? Да никак. Он всю жизнь будет чувствовать себя ущербным и неполноценным, в конце концов, не каждого мальчишку мать променивает на собственное удовольствие. Встречаются, канешн, и такие случаи – мне ли не звать? – но это, как правило, шлюхи и наркоманы, а наша семья, пусть и маленькая, но нормальная – и стала она такой не благодаря тебе, Кирк, а благодаря мне. Это я возился с сыном, пока ты сиськами на гонках светила, я приучал его к горшку, отмывал стены от дерьма и не спал ночами; я кормил его несъедобными детским питанием со вкуом моркови и брюссельской капусты, я менял подгузники и пытался придумать адекватный ответ на вечный вопрос: «а мама где?». Тебя рядом не было.

И рядом тебя не будет.  Я так решил.

Я все еще сижу и не двигаюсь, не смотрю на нее, а смотрю в никуда, когда Кирк начинает говорить. Я слушаю ее, но не слышу – не могу и не хочу, потому что все слова априори приравниваются либо к херне первосортной, либо к оправданиям. И все же невольно цепляюсь сознанием за имя Макс – и прислушиваюсь. Наверное, впервые за долгое время слушаю кого-то так внимательно, мысленно рассуждаю, анализирую, делаю выводы и формулирую ответ, который озвучиваю сразу, стоит Кирк заткнуться.

― И ты решила рассказать об этом мне только сейчас? ― после этих слов поднимаюсь и подхожу к девчонке, равняюсь и жду, когда развернется, посмотрит в глаза, а в моих – холодная ярость. Я не подниму руки – это видно, я даже голоса не повышу, сейчас мы поговорим с тобой, Кирк, спокойно, но отнюдь не мирно. Прости, но на мир я не согласен – не сегодня, возможно, никогда. ― Ахуенно, что ты решила назвать корень проблемы. Если бы ты сделала это раньше, то мы бы вместе расхлебали кашу, которую ты заварила. А сейчас я сыт по горло той болью, которую ты мне доставила. Поэтому жри сама, Кирк, и не подавись.

Жестко, холодно, равнодушно.
И только одному мне известно, как тяжело даются эти слова. Ножом по сердцу, солью на раны, иголками под ногти. Наверное, по глазам все же видно, ведь они – зеркало души. Но я все еще обижен и озлоблен. Признание Кирк является для меня боржоми, когда печень отказала. Мне не легче. Я уже мертв.

+4

10

Очень ахуенно смотреть на человека, которого всем сердцем когда-то любила, который был способен лишь своим нахождением рядом заменить весь блядский мир, и в котором чувствовала искреннюю необходимость, не боясь при этом зависеть от него не на сто процентов даже, а, как минимум, на все четыреста;
Очень ахуенно смотреть на человека, и видеть, что он живой, здоровый, а все то дерьмо, которое тянулось темным шлейфом за мной, невольно забирая в свои цепкие лапы и тех, кто находится в непосредственной близости, его теперь никаким боком не касается;
Очень неприятно и чертовски больно смотреть в светлые, льдистые глаза, и видеть там не только ненависть, злость, раздражение, но еще и такую же поглощающую боль, медленно, но верно уничтожающую изнутри.

Я не почувствовала того облегчения, которое хотелось бы почувствовать, когда рассказала истинные мотивы своего поступка. Прекрасно зная Ореста, мне не приходилось рассчитывать на то, что он вот так просто примет всю эту информацию, и все снова вернется на круги своя. Но то, что с этой самой секунды он в курсе всего, во что мне, не по собственной воле, "посчастливилось" влезть снова, чуть ослабило удавку, покоящуюся на моей шее с того самого момента, как объявили посадку на рейс Барселона - Афины.

Как только мужчина встал, оказавшись совсем рядом, я повернулась к нему, но сделала уверенный шаг назад, увеличивая между нами расстояние. Не потому, что боялась его, а, скорее, потому, что боялась саму себя. Точнее, всего того, что грозится взбудоражиться в душе, стоит посмотреть в родные и все такие же необходимые глаза. И все же взгляд подняла, хотя искренне боялась видеть ту ненависть, с которой он сейчас прожигал меня взглядом.

На протяжении всего того времени, что я нахожусь в этой квартире, мне невольно вспоминались слова отца. Он никогда не был любителем травить байки, или рассказывать поучительные истории, но все-таки одну из подобных поведал в тот период, когда мне жизненно необходимо было вправить мозг, чтобы в итоге все не перевалило за черту, переступив которую, обратно вернуть ничего не получится - и тут совершенно не важно, что в итоге этот короткий, но решающий судьбу шаг я все-таки сделала.
Он показал мне автомобиль - Форд Мустанг 1965 года. С первого взгляда казалось, что он будто только вчера сошел с конвейера: отполированный до идеального блеска, без единой царапины, приковывающий к себе взгляд. Но потом отец показал мне фотографию того, что с ним было буквально полтора года назад: один единственный каркас, покореженный, проржавевший, и, на первый взгляд, безнадежный. А следом, пожав плечами, произнес лишь короткую фразу: "если безнадежно сгнившему металлолому можно вернуть жизнь, то и с собственной есть вариант сделать то же самое".

Сейчас, стоя перед Орестом, и слушая то, что он говорит, я окончательно убедилась - все-таки не всему можно вернуть былое состояние. По крайней мере семье нашей приобрести былой вид уже не удастся.
Каждое слово мужчины болезненными, острыми иглами впивалось не сердце даже, а в душу. Его слова ломали, сжигали, уничтожали все, и на развалинах этих, к сожалению, построить что-то новое не представлялось возможным. Нет, крест на себе я не ставила, и, честно говоря, не собиралась даже. Но это чувство, будто в один момент чего-то важного и нужного лишили, будет преследовать меня, кажется, на протяжении всей жизни.

И все-таки мне в очередной раз было страшно.

- А что я, по-твоему, должна была делать? - спустя некоторое время молчания - после того, как замолчал Орест, - которое сопровождалось лишь взглядом, так же удушающе-спокойно спросила, неотрывно глядя на мужа. И снова тягучая тишина, смешанная с чувством, что справляться со сдержанностью, выводя на передний план холодный и равнодушный тон, я больше не в состоянии. Потому что тяжело. Потому что неебически больно.
В общем-то, когда все уже итак к херам полетело, стоит ли вообще сдерживаться? Если Пирос, вопреки своему взрывному характеру, умело себя контролировал - и лишь взгляд выражал то, что творится у него на душе, - то я не могла и не хотела этого делать.
- Что мне оставалось, когда этот мудак четко дал понять - если расскажу, то все к херам полетит, - впрочем, все равно ведь полетело. - я за вас боялась, Орест. Я. блять. боялась, - с каждым сказанным словом тон становился все громче, а дыхание чаще и глубже. - думаешь я не искала варианты, а сразу решила свалить? Да хуй там, я пыталась все разрулить, пыталась выбраться из этого дерьма.. Ты прекрасно меня знаешь, и прекрасно знаешь, что собственную жизнь я никогда не берегла, поэтому когда поставили перед выбором, прости, но выбрала меньшее дерьмо, - лишь бы, блять, с вами нормально все было.
Сделала глубокий вдох, и тут же шумно выдохнула, на мгновение зажмурилась и поджала губы. Пыталась утихомирить разгорающийся в душе пожар, но не могла. Хотелось высказать все, что копилось где-то глубоко внутри, и вот-вот грозилось перевалить через край.
Масла в огонь подливал еще и Орест, который внешне был спокоен, но каждое слово которого было с избытком наполнено тем негативом, который пугал меня, который безжалостно ломал, прогибал, и вдавливал в землю.
- И перестань стоить из себя мученика, Пирос. Думаешь мне не больно было терять любимого человека? Ты нужен был мне, ты всегда знал, что я чертовски зависима от тебя, и... 
- Кирк? - со стороны коридора послышался нерешительный голос Чары, а затем и сама она появилась в поле зрения - правда замерла на приличном расстоянии, переводя взгляд то на меня, то на Ореста. - С соседями решилось, ты едешь? - теперь она смотрела лишь на меня.
- Еду, - не переставая, в свою очередь, смотреть на мужчину, на выдохе произнесла, услышав, как подруга переминулась с ноги на ногу, и ушла.

- Ты изначально знал, на что идешь.. еще тогда, когда влез в банду, - и предал - не тем, что оказался копом, и воспользовался нашим знакомством, чтобы добиться собственных целей, а тем, что скрывал, не рассказал сразу, а вместе с тем, зная итог всему тому дерьму, позволил мне заново почувствовать необходимость, - доставив боли не меньше.
А я, между тем, позволила себе показать слабость, потому что нашла силы, чтобы переступить через себя, через собственные принципы и гордость, простив то, что на первый взгляд прощения под собой не подразумевает.
Не жалела, потому что лишь рядом с Орестом смогла научиться расставлять приоритеты.
Тогда в приоритете было сохранить наши отношения.
Теперь в приоритете снова научиться жить без человека, чувства по отношению к которому дали о себе знать еще в тот момент, когда увидела его снова.

+4

11

Все, что говорит Кирк, влетает в одно ухо и вылетает через другое; я понимаю, что в ее словах есть и логика, и смысл, и бесконтрольная эмоциональная подоплека – а все это составляющие правды – и все же… блять, что мне делать?

Я верю ей.
Но не верю больше в нее.

И хочу, но не могу. Это сильнее меня. Обида, оскорбление, бессилие, злость и ярость – все смешалось в доме Облонских. Эмоции выходят на первый план и затмевают здравый смысл, впрочем, и он не на стороне Кирк. И рационально, и иррационально я понимаю, что все это – оправдания поступка, который простить нельзя. Если я снова впущу девчонку на порог собственной квартиры, на порог собственной жизни, то наступлю на прежние ржавые грабли. Че я – дурак? – с веселого разбега в одни и те же зыбучие пески? Нажрался уже, надышался и задохнулся, едва вылез и выжил, спасибо, хватило. К тому же, в первый раз была только одна жертва: я. Во второй раз нас станет в два раза больше: я и сын. И если за себя я убивать не буду, то за сына пасть порву, не задумываясь. Когда-то и за тебя, Кирк, я готов был в омут с головой, а сейчас… нет, нихуя. Потому что ради меня ты… на что там готова? Бросить, ах, да, как мог забыть. 

Не спорю, я удивился правде, которая выплеснулась на голову подобно ведру ледяной воды. Я думал – заставил себя думать – что девчонка оставила нас ради гоночек этих своих, ради того, чтобы великолепное, блистательное и адреналиновое существование влачить, ан, нет, все это ради меня и Джона. Чтобы обезопасить, потому что Макс вышел на свободу и бросился в ядовитые угрозы.

И че? Женщина, блять, я работаю копом, каждый день сажаю за решетку по десятку людей – а то и больше – и большая часть из них клянется, что из-под земли меня достанет, что собственными руками задушит сына, а меня заставит смотреть и молить о пощаде. Я – полицейский, а вожусь с убийцами, с маньяками, с наркоманами и с педофилами. Так что вот этой хуйней, мол, для моей безопасности – и для безопасности сына – меня не купишь.
И не убедишь.

Я не проговариваю все это – зачем? – в глазах все читается, как в открытой книге.

— Ага, давай, делай виноватого меня, переводи стрелки, — огрызаюсь, глядя девчонке в глаза, и отхожу, сваливаю в сторону кухни. Слышится хлопок дверцы холодильника и звук откручивающейся крышки, потом характерный звук переливания из бутылки в стакан. Виски со льдом – отличное начало дня! Хорошо, что выходной. Плохо, что начался он именно так. Впрочем, плохо ли? — Я виноват в том, что вытащил тебя из дерьма. Я виноват в том, что взял тебя в жены. Я виноват в том, что пытался наладить твою жизнь. И, конечно, я виноват в том, что ты из моей свалила. Окей, я все понял: я виноват, — эти слова звучат с кухни. Тут отвратительная звукоизоляция, поэтому я даже голоса не повышаю, знаю, что Кирк все слышит.

Обхватив стакан пальцами, возвращаюсь на диван, сажусь и краем глаза замечаю, что Кирк провожает взглядом мою благоверную и говорит, что щасщас, едет. Я смотрю на нее, безразлично жму плечами, мол, делай, что хочешь.
Ибо я больше ничего не хочу.

— Знал. А еще я знал, что ты поклялась быть моей блядской женой в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, — эти слова проговариваю с налетом типичного рагнаровского пафоса, ибо грош им цена. — А в итоге свалила при первой же проблеме. Кирк, блять, — поворачиваюсь корпусом тела в ее сторону, поднимаю голову и смотрю в глаза, а что в моих – сам не знаю. — Я тоже дал клятву, что твои проблемы – мои проблемы. Так какого хуя ты просто съебалась? Ничего не рассказала? Макса я засадил за решетку. Он хочет в первую очередь мне отомстить. Но твой выжженный перекисью водорода мозг даже не  в состоянии подумать, что вот это все, — показываю пальцем на себя, потом на нее, имея в виду семейные разлады и споры, — и есть его месть. Он знает, что мне хуево без тебя, а тебе без меня. А для настоящих убийств  у него кишка тонка, — и все же надо отдать ему должное – сыграл он хорошо.

Я в жопе.
Она в жопе.
А Макс в шоколаде.

Отредактировано Orestes Piros (23.01.2017 13:23:21)

+3

12

Я чувствовала, как руки - всегда решительно сжимающиеся в кулаки при каждой проблеме, требующей скорейшего разрешения, и никогда не сдающиеся, потому что заточены были доводить все до своего логического завершения, не позволяя отступаться, - медленно, но верно опускаются, и страшным в этой ситуации было совсем не то, что я не задумываясь переступаю через собственные принципы ради любимого человека - как минимум потому, что до сих пор продолжаю стоять в квартире, вместо того, чтобы уйти, как сделала бы лет этак пять назад - а то, что этот любимый человек наотрез отказывается понимать хотя мы малую часть из всего того, что я пытаюсь до него донести. Или же просто делает вид, что не понимает ничего.
Ко всему прочему у меня создавалось стойкое ощущение, будто игра идет в одни ворота.
Прекрасно понимала, насколько тяжелой, непомерно болезненной была вся эта ситуация, и никаким образом не пыталась найти себе оправдания - говорила исключительно то, что хотела-бы, чтобы знал Орест, - потому что не дура была, и знала - сделанное мною не поддается никакому логичному объяснению, и неподвластно каким-либо оправданиям. Я много опрометчивых поступков в своей жизни сделала, сломала много чужих судеб - зачастую не совсем осознанно, - но ни разу за все это не чувствовала такой вины, какая сейчас покоилась на моих плечах, и сползать оттуда не собиралась.
Тем не менее, мне было чертовски больно и крайне сложно смотреть в глаза мужа, слушать то, что он говорит, ощущать на себе весь тот негатив, сполна пропитанный ядом и ненавистью, а вместе с тем видеть, как и его ломает все то, что происходит в эту секунду, в этой квартире, и в этой гребанной стране.
Почему тогда в одни ворота?
Потому что Орест, отчаянно цепляющийся за слова о моем предательстве, и всем своим видом показывающий - да и говорящий тоже, - то, насколько болезненным для него все это является, не может - или не хочет все-таки?, - разглядеть, понять хотя бы на долю секунды, что для меня произошедшее приравнивается к боли не меньшей.
Я, будучи  ч е л о в е к о м,  который способен умело скрывать эмоции за маской непроницаемой, хладнокровной, и решительно сосредоточенной, сейчас даже не пыталась этого делать, оставляя все чувства, переживания, и терзания на поверхности. Не потому, что не могла, а потому, что не хотела ничего скрывать - итак хватило тайн. Любой, мне кажется, без особого труда, лишь коротко взглянув, мог прочитать всё - как на ладони ведь.
Любой, кроме Пироса, который, видимо, ловко абстрагировался, упорно продолжая гнуть свою линию.

Единственный человек, в котором я всегда нуждалась, как в глотке свежего воздуха, который позволил меня хотя бы на те два года почувствовать себя по-настоящему счастливой, которому удалось подчинить себе буйный нрав, в эту минуту повернулся ко мне спиной. В прямом, и переносном смысле, потому что вместе с очередной колючей фразой он встал, и ушел в другую комнату.
Проследив за ним взглядом, поджала губы, и бесшумно, но протяжно выдохнула, потерев пальцами переносицу. До сих пор не понимала, почему стою, не в силах с места сдвинуться, будто к ногами в злоебучий паркет вросла. Почему не могу уйти, почему продолжаю попытки донести до мужчины то, что он абсолютно отказывается принимать? Хрен знает. Наверное, потому что люблю до сих пор.
Слышала, что он говорит, слушала каждое сказанное слово, и чувствовала вместе с тем, как все это снова и снова словно невидимой кувалдой по голове бьет, вколачивая в землю без возможности выбраться на поверхность. Наверное, все это можно начинать приравнивать к той крышке гроба, которая опускается сверху, но грозится похоронить под собой не тело, а душу. Или уже похоронила..

- Да че ты заладил - съебалась, съебалась? - не выдержала я, когда мужчина, несколькими минутами ранее вернувшийся в гостиную, и севший на диван теперь уже со стаканом виски, задал хуеву тучу вопросов, продолжая прожигать меня взглядом. И каждое его слово имело вес, воспринималось мною, и бередило раны, которые сама же себе и нанесла, поступив крайне необдуманно и глупо. - Вообще-то съебался ты, забрав с собой сына, - немного громче, чем планировала, добавила, но тут же сделала глубокий вдох, прикрыла глаза, и попыталась успокоиться. Получилось, честно говоря, хреново - очень сложно держаться себя в руках, когда атмосфера, царившая в квартире, с каждой секундой накаляется все больше, - но все-таки на очередном сдавленном выдохе я немного пришла в себя, решив, что бесполезными криками и спорами дело в любом случае не решится. Тут вообще, если честно, ничего решиться уже не может... наверное.
И когда села на диван - на допустимом расстоянии от Ореста, - скрещенные предплечья положила себе на ноги, и сдалась окончательно. Взглядом упиралась в ту визитку, которая все еще мирно лежала на журнальном столе, и мысленно проклинала день, когда чертов Макс появился на пороге автосалона с просьбой о работе.

- Ты за три года ничуть не изменился, - после непродолжительного молчания начала, слабо усмехнувшись. - я пытаюсь объяснить все, а ты упираешься. Продолжаешь цепляться лишь за то, что делает меня сволочью последней. Сказала ведь уже, почему тогда не стала впутывать в это тебя. И не только в Максе здесь дело. - все-таки нашла в себе силы, чтобы повернуться, снова заглянуть в льдистые глаза, но в очередной раз боялась увидеть там ненависть. Но не увидела. Ничего не увидела, и это, наверное, было самым болезненным.
- Мы знакомы с тобой вечность, кажется, и за все это время ты постоянно впутывался из-за меня в какую-то херню. Пиздячек получал тоже из-за меня, - вспоминая разбитые носы, сломанные ребра, и мудака, благодаря которому мне пришлось зашивать рану на животе друга. - и, знаешь че, тогда я не волновалась особо за тебя. А потом ты снова появился в моей жизни, оказался блядским копом, сорвав дело, и наравне с желанием проехаться по тебе всеми четырьмя колесами, пониманием, что нихуя этого сделать не смогу, потому что люблю, я  почувствовала еще и то, что мне до ахуевания страшно за то, что в какой-то момент кто-то заберет тебя, - и до сих пор страх этот ни на минуту меня не отпускает, топчется всегда где-то поблизости, каждый раз напоминает о себе, не позволяет спокойно жить.
И снова увела взгляд, поджав губы, потому как сомневалась, что мужчине вообще дело есть до всего этого. Не знала, как бы сама поступила на его месте, стала бы слушать, или нахуй прямым текстом послала, но хотелось расставить все точки, добраться до того логичного финала, который либо смилостивится и позволит спокойно жить дальше - что вряд ли, - либо беспощадной гильотиной свалится откуда-то сверху. Тем не менее, мне совсем не хотелось оставлять вот эту неопределенность, и, честно говоря, Ореста оставлять не хотелось тоже, как минимум потому, что до сих пор любила - дикого, постоянно хотящего жрать, свинячащего на каждом углу, но всегда находящегося рядом.
Всегда, но не сейчас.
- Ты ведь сам не дал мне ничего объяснить тогда, просто забрал сына и ушел. А искать вас.. слишком хорошо тебя знаю, и вместо того, чтобы разрулить, мы только сильнее бы посрались. Вот как сейчас, только еще хуже. - хмыкнула, и, упершись ладонями в колени, оттолкнулась, приняв вертикальное положение. - Я все прекрасно понимаю, и не собираюсь себя оправдывать. Знаю, что хуево поступила. И не тебя одного эта ситуация ломает, если думаешь, что мне заебись все это время было, то нихуя.
Заебись не было. И заебись не будет, потому что человек, который до сих пор был мне нужен, сейчас чуть ли не прямым текстом нахуй посылает.

+3

13

Футбол я любил, люблю и любить буду, никогда не откажусь от возможности погонять мяч по полю и с нетерпением жду, когда Джонас заберется ко мне на кровать с утра, ебнет на подушку грязный футбольный мяч и вякнет: «папа, научи меня играть!». Я ему, канешн, подзатыльник отвешу, чтобы неповадно было чистые простыни пачкать, потом с кровати спихну и в сторону ванной комнаты отправлю, а позже сам с постели скачусь и лениво, сонно и неохотно – семь утра воскресенья, блять! – поползу на кухню. А там блинчики с вареньем, оладушки с джемом, булочки маковые и горячий чаек с молоком. И гамбургеры двойные – куда без настоящей мужской жратвы? Нахуй каши – их мы не любим. Помню, как измучился кормить Джона овсянками и манками, а он, беззубый рот обнажая, посылал меня нахуй – не в прямом смысле, а в переносном: старательно переносил кашу с ложки на стены. А отмывать кому? Отмывать мне. Наверное, я сошел бы с ума, не будь у меня матери, которая сидела с Джоном, пока я пропадал на работе, которая следила за тем, чтобы тарелка была полная, а шмотье чистое, которая во внуке души не чаяла и каждый день благодарила бога за то, что мальчишка жив, здоров, цел, орел.  В целом, из нас получилась обычная среднестатистическая ячейка общества, только вместо матери на кухне топталась бабушка. Она никогда не спрашивала о Кирк – знала прекрасно, насколько эта тема болезненна, и тормошить ее, значит бередить старые раны. Именно благодаря нам из Джона получился приличный мелкий пиздюк, а не огрызок общества. Он и котят с деревьев снимает, и бабушек через дороги переводит, и на секции разные ходит, и вилку уже держать умеет, в общем, не ребенок, а золото. От Кирк он забрал совсем немного – светлые волосы – и это хорошо, блять, ибо не дай бог обнаружится тяга к материнским приключениям. Для нее это все шуточки-хуюточки, мол, смотри, какая я ахуенная и крутая, по ночным улицам большого города гоняю – и никто догнать не может, а меня аж до дрожи раздражает это высокомерие. Лучше бы подъезды мыла – пользы больше. Я не вижу в преступлениях крутости. Это говно. Это дерьмо. Как человек, повидавший немало смертей, попробовавший на вкус свежую кровь и безжалостную войну, заявляю: я ненавижу преступников. Воры, убийцы, маньяки, педофилы и даже гонщики, словом, все те, кто нарушают закон, идут с веселой песней нахуй – и подальше от меня, особенно, если не способны забыть прошлое во имя настоящего и будущего. Да, Кирк, это про тебя.

А футбол я все же люблю, но сейчас наше вербальное выяснение отношений – не футбол. Это теннис со стенкой. Кирк там старается, тужится, потеет – а стенке-то похуй, она стоит нерушимая, непоколебимая  и равнодушная. Делай, что хочешь: бей обиженными кулаками, кричи блаженными матами, обнимай и целуй, развращай – п о х у й. Это стенка. Ей все равно.  Кирк я слушаю, хоть вида и не подаю – продолжаю проминать жопой белый кожаный диван, согнувшись в три погибели и положив задумчивые  локти на колени. float:rightИногда прикладываюсь губами к стакану и пью, нет, бухаю, потому что в моем состоянии и рядом с этой женщиной просто пить не получается. Когда Кирк затыкается, я опрокидываю стакан горьким залпом и медленно поворачиваю голову, смотрю на девчонку внимательно – без прежнего отвращения, почти без обиды и даже без равнодушия. Я вижу, что она старается донести до меня вещи простые, как два пальца об асфальт, и попыток не оставляет. Это похвально. Но сделать с собой я ничего не могу – я, блять, гребаная стенка. Бери стетоскоп и пытайся нащупать пульс – дело пустое – потому что сердца-то нет, камень вообще, к слову, сущность неживая. А еще я вижу, что Кирк хочет не только прощения, но и возвращения. Простить ее, вернуть ее, значит, сломать себя.

Впрочем, путь она засунет слова, переводящие стрелки, в задницу, прекратит оправдывать себя и просто скажет то, что я хочу услышать – тогда и посмотрим, тогда и плясать будем. В конце концов, быть может, я все надумал, быть может, сам оправдал и желание вернуться придумал, а Кирк похуй – она топчется здесь просто потому, что хочет отбелить имя передо мной и перед сыном. Быть может, это не я стенка, а она.

Вот щас и посмотрим, вот щас и увидим.

— Чего ты хочешь, Кирк? Прямо говори.

Так или иначе, но за эти десять минут, что тянутся целую вечность, у Кирк было столько возможностей свалить – с глаз долой, из сердца вон – а она все еще тут – топчется неуверенно, с ноги на ноги нерешительно переступает, сиськи мнет. Она могла свалить в любую минуту, поставив точку. Но она стоит здесь, в дверях моей квартиры, рисуя запятую.

Отредактировано Orestes Piros (25.01.2017 16:12:06)

+4

14

А действительно, чего я хочу?
Честно говоря, до сегодняшнего дня я не особо задумывалась над этим вопросом: просто жила, разгребала все то дерьмо, в котором увязла по самую макушку, по возможности стараясь не находить новые приключения на задницу, добавляя к и без того большому вороху проблем, все новые и новые; не старалась вспоминать прошлое, в котором вместо светлой, просторной, но пустой - в плане атмосферы, - квартиры - где единственным собеседником являлся молчаливый кот, большую часть времени мирно спавший на спинке дивана, а оставшееся время таскающийся за мной по пятам, требуя есть, - был дом, наполненный теплым испанским светом, ворчанием мужа, и звонким, заливистым смехом сына.
Все это время я благополучно выкарабкивалась с криминального дна, с большим трудом, но все-таки перестала ввязываться в серьезные дела, где требовалась холодная расчетливость, полная, и беспрекословная сосредоточенность, и стальные нервы. Ничего из вышеперечисленного у меня на данный момент не было, и появляться не собиралось. От меня, как от умелой угонщицы, способной без шума и лишних глаз спиздить из под носа хозяина автомобиль, толку теперь не было.
Да, я продолжала время от времени участвовать в гонках, но лишь потому, что это был единственный, пусть и не стабильный, но достаточно высокий заработок, обеспечивающий мне безбедное существование, а доведенные до совершенства, отточенные долгими тренировками и горьким опытом поражений - из которого я умело выносила все самое необходимое, чтобы дважды на одни и те же грабли не наступать, - навыки помогали выходить из воды сухой, живой, и при деньгах.
Да, я продолжала колесить по пустынным, ночным улицам Афин, и темным загородным трассам, но не потому, что желала ощутить тот адреналин, что бушевал в крови каждый раз, а всего лишь потому, что было скучно. Последние несколько лет бессонница стала моим частым гостем, а время проводить как-то надо было.
Ничего удивительного в этом, на самом деле, не было. Расшатанные тяжелым разрывом с любимым человеком нервы частенько начинали сдавать, от былой стальной выдержки, сдержанности и флегматичности не осталась следа, а срываться на тех, кто топчется в непосредственной близости, стала чаще. Все это очень неудачно подкреплялось тем, что внутри живет чудище, которому только волю дай - разнесет все, что находится в радиусе нескольких километров.
Не хотелось подобного исхода, поэтому с большим трудом, но научилась контролировать хотя бы зверя, не превращаясь каждый раз, стоило заметить поблизости хранителя. На это, по большей части, и ушли эти три года.

Повернувшись к Оресту сразу же после того, как он задал вопрос, ответ на который знала, но не спешила озвучить, я решительно зацепилась за взгляд светлых глаз, такой родной, но в то же время чертовски чужой, изменившийся, такой же уверенный, но теперь тяжелый. Поджав губы, и запустив ладонь в волосы, загладила их назад, продолжая молчать. Произнесу то, что тяжелым грузом до сих пор лежит на плечах, и снова увижу этот презрительный, ненавидящий взгляд, ставящий жирную точку в нашей истории, потому что Пирос все это время наотрез отказывался вникать во все то, что я пытаюсь до него донести.  Не произнесу, и произойдет то же самое, а слова - сегодня не раз сказанные мужчиной, - о том, что я постоянно убегаю, лишь еще раз подтвердятся. Вот только в этот раз убегала я не столько от проблем, требующих разрешения, сколько от собственного страха.

Я росла рядом с братом, таким же упрямым и непокорным, но способным добиваться поставленных целей, при этом не отступаясь от тех принципов, которые сам же для себя и выгравировал на стенках собственного сознания. Училась у него, соответствовала статусу непослушной девчонки, но всегда слушала те наставления, которые звучали с его стороны. В итоге непокорной стала сама, каждый раз добивалась поставленной цели, а сформировавшийся характер не позволял задумываться о способах достижения этих самых целей. Идти по голова - легко; переть напролом, оставляя позади всех и каждого - да запросто.
А потом появился Орест - такой же упрямый, и такой же уверенный в себе. Сошлись два барана, не желающие уступать друг другу, вот только со временем, когда тот небольшой костер нашей дружбы вдруг стал настоящим пеклом, будто сверху целую канистру бензина вылили, а появившиеся далеко не дружеские чувства нашли место в наших жизнях, сделав их чем-то единым, я почувствовала не только счастье и спокойствие, но еще и полную и беспрекословную защищенность, находясь за мужчиной, как за каменной стеной. Ему удалось обуздать и покорить мой буйный нрав, а я покорилась, позволив себе без колебаний стать слабой рядом с мужчиной, сильным не только физически, но и морально.
Будь я такой же железобетонной, как прежде - и справилась бы со свалившейся проблемой в виде Макса. Но, к сожалению, таковой на тот момент не была, потому растерялась. И испугалась. А когда пришла в себя, было уже поздно - Орест ушел, забрав сына, а вместе с этим забрав еще и какую-то часть меня.

- Ты нужен мне, Пирос. Был нужен тогда, и сейчас нужен не меньше, - спустя какое-то время все-таки нарушила тишину, решив, что терять больше, собственно, и нечего - все, что могла, уже давно потеряла. - я хочу, чтобы ты рядом был. - на выдохе добавила, неотрывно глядя на мужа, и сглотнув подступивший к горлу ком.
И самым хуевым в этой ситуации было то, что я снова боялась. Боялась, что Орест сейчас растянет губы в своей привычной ухмылке, откровенно поржет над сказанными словами, и на корню обрубит то, что мне хотелось бы попытаться восстановить. Сложно, практически невозможно, но попробовать ведь можно. Я никогда не пыталась вернуть то, что, казалось бы, безвозвратно утеряно, но сейчас искренне желала попытаться.
Вопрос лишь в том, хочет ли это делать Пирос.

+4

15

Она говорит то, что я так хотел услышать.
И так боялся.

Слова – раненные и болезненные, отчаянные и так похожие на предсмертный вопль умирающего животного, молящего о спасении, – срываются с тихих губ и встречаются с равнодушным дулом винтовки, из которого дотоле был совершен роковой выстрел.

Это не она убила меня. Я убил ее.
Я убил нас.

Я смотрю на Кирк, смотрю в нее, сквозь нее, через нее – и не вижу, все застилает белая пелена, какой-то слишком густой туман, словно я не в Греции вовсе, а в Англии, в самом дождливом районе Лондона. Приходится взмахнуть головой, чтобы прогнать мысленный смог, разбить плотные стекла отнюдь не розовых, а темно-серых очков – и неважно, что внутрь. Осознание слов, просьбы, тихо перетекающей в мольбу, доходит не сразу, а как только добирается, дотягивается отравленными щупальцами медузы до мозга, я вдруг понимаю, что натворил. Это не Кирк разрушила нашу семью, а я. Во всем виноваты несдержанность, вспыльчивость, горячность и безумное, безудержное, безрассудное рвение всегда оставлять последнее слово за собой даже в тех случаях, когда без слов все ясно, когда надо поставить точку или многоточие там, где сердце требует поставить запятую. Все это время я оправдывал себя тем, что Кирк меня предала, продала, обменяв на блядские гонки, шальную жизнь на скорости в сто девяносто километров, но это я променял ее на спокойствие, умиротворение и безмятежность. Она увязла по горло в проблемах, а я не протянул руки, за которую она ухватилась бы и выбралась, вырвалась, выкарабкалась из смердящего болота беспощадной суеты; я просто ушел, оставив ее погрязать, увязать и погибать. И я всегда знал об этом, просто не хотел признавать. Когда эта мысль вновь и вновь посещала меня, я брал ее в руки и сжимал, с чудовищной силой стискивал, словно жестяную банку из-под пива – ненужную и назойливую, не влезающую в общий пакет с мусором. Я даже топтался на ней, прыгал, желая сократить до размеров минимума, чтобы она и вовсе пропала из поля зрения. И она пропадала, превратившись в ничтожный сантиметровый клочок. И все же время от времени вновь попадалась на глаза – приходилось отпинывать под кровать, под диван, под стол – и так по кругу. Знаете, чем отличается навязчивая мысль от не менее навязчивой банки из-под пива? Банку выбросить можно, мысль – нельзя.

И вот, наконец, я хотя бы сам себе признался в том, что натворил. С плеч как будто тугое темное небо упало – Атлант, чувак, паршиво тебе там вечность держать столь тяжкий груз на спине. Я тяжело отвожу голову, провожу языком по нижней губе и на протяжном выдохе закрываю глаза, а потом прячу лицо в ладони, как будто темнота поможет расставить все по своим местам. Нет, темнота не поможет, а вот время – да. С временем вообще отдельная история. Три года, три года, три года – стрелки стучат на подсознании, отдаваясь пульсом в висках. Три года я забрал у сына, у Кирк, да что там, у себя тоже. Как их вернуть?

— Крикни своей подруге, чтобы она тебя не ждала, чтоб без тебя ехала, — я бросаю эти слова себе под ноги, а потом поднимаюсь и иду в кухню, не замечая даже, что с потолка давно не капает, всемирный потоп закончился, ура! – мы не умрем. Достаю из холодильника оприходованную бутылку виски и, подумав немного, еще один стакан. Совсем скоро все это переезжает на журнальный столик, а я – на диван. Киваю девчонке, мол, че в дверях стоишь, как бедный родственник? – кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.

Виски в ярком греческом солнце искрится, золотится, радуется и совсем не подходит к настроению, которое ржавым топором висит над головами. Я наблюдаю за янтарным напитком, переезжающим из бутылки в стаканы. Давно я не видел Кирк пьющей.

Давно я не видел Кирк вообще.

— Джонаса я в семь забираю, — еще глоток, и мы горим, — можем забрать пораньше сегодня,  — пожимаю плечами, но на Кирк все еще не смотрю – полупрозрачный взгляд пилит экран с бестолково бегающими футболистами. — Но сперва ты расскажешь мне, чем живешь тут, чем занимаешься. Все расскажешь. Правду. 

Отредактировано Orestes Piros (31.01.2017 12:42:10)

+4

16

Внешне я оставалась такой же мнимо спокойной и сдержанной, но лишь Богам было известно, что за всей этой деланной сосредоточенностью, и хладнокровностью по отношению к развернувшейся ситуации, бушевал непомерный огонь эмоций, выпускать на свободу который мне не хотелось ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

Эмоции и чувства, которые все эти долгие годы я неумело прятала в самых потаенных глубинах собственной души, которые сковывала тяжелыми, неподъемными цепями, пресекая любые попытки дать о себе знать, сейчас вырывались на свободу, игнорировали всяческие доводы разума, и желали выплеснуться наружу, показав тем самым, что я далеко не машина, в которой сломавшуюся делать можно без особых колебаний заметить более новой, более блестящей, никем еще не тронутой, и все вновь вернется в рабочее состояние. Если раньше мне, будучи человеком достаточно пофигистичным, с целым поездом несоизмеримых друг с другом принципов и амбиций, удавалось быстро подавлять в себе то, что хотя бы на толику причиняло боль и дискомфорт, вместе с тем навсегда сжигая мосты, и позволяя лютой неприязни, направленной на того, кому "посчастливилось" стать причиной, взять верх, то по отношению к Оресту это сделать, к сожалению, я не могла. И, что самое главное - не хотела.
Он, и его присутствие в моей жизни, были той важной, необходимой деталью моего внутреннего механизма, которая помогала бесперебойно вертеться шестеренкам, которая сумела заставить работать не в привычном режиме - похуистичном, не обращающем внимания на всех, кто находится рядом, не заботясь о мыслях и чувствах близких, а зацикливаясь лишь на собственных, - а каком-то новом, ранее неиспытанном никем, в том, который сумел правильно расставить приоритеты, и помог понять, что человек, который способен был целый блядский мир сузить до невероятно маленького размера, способен одним коротким взглядом, или умелым действием из слабого, неумолимо тлеющего уголька разжечь целый пожар, был рядом уже довольно таки давно.
Он помог измениться, как мне тогда казалось, в лучшую сторону, а я, в свою очередь, не побоялась этого сделать, не побоялась показать себя перед ним слабой и беззащитной, потому как искренне, наивно верила, что мужчина всегда будет рядом и защитит, когда потребуется, что поможет справиться с любыми невзгодами, не бросит в тот момент, когда его поддержка будет чертовски необходима, и уж тем более вот так просто, наткнувшись на проблему, не усомнится во мне.
Он ушел, и мой внутренний механизм замер, остановился, потому что деталь, которая внезапно исчезла, замене не подлежала: она была единственная в своем роде, а пытаться найти аналог я не решалась.

И когда слова, спустя какое-то время нарушившие размеренный бубнеж комментатора футбольного матча, коснулись моего слуха, с губ сорвался тихий, облегченный выдох, а глаза на мгновение закрылись. Сердце, желающее чтобы Пирос вновь был рядом, и чтобы все вернулось на круги своя, сейчас ликовало, но разум продолжал упорно твердить, что радоваться рано, и то, что мужчина позволил остаться, еще не означает полную и безоговорочную победу.
Тем не менее, мне довелось ощутить радость хотя бы от того, что Орест, будучи весьма вспыльчивым и упрямым, не прогнал, а это уже говорит о многом.
Проводив его взглядом, вместе с тем нырнув рукой в задний карман джинсов, достала мобильник, и нашла нужный номер - то есть, Чары. Несколько длинных гудков, и на том конце послышался недовольный голос подруги:
- Ну ты скоро там, у меня, вообще-то работа! - которая, к слову, не волк, и в лес не убежит.
- Я не еду, - коротко ответила, продолжая смотреть в ту сторону, куда несколько секунд назад ушел Орест, и непроизвольно свела брови к переносице, когда услышала кучу возмущений, и явное недовольство моими внезапно изменившимися планами. Цокнув языком, и закатив глаза, прервала звонок, не собираясь выслушивать красноречивую речь подруги, которая всегда была слишком эмоциональна, когда речь заходила о мужчинах. А судя по её недавнему довольному фэйсу, и внезапно сорвавшемуся -или нет?, - свиданию с Пиросом, её недовольство еще долго будет висеть над моей головой невидимой грозовой тучей.
Грузно свалившись на диван рядом с мужчиной, откинулась на спинку, запрокинув голову назад и прикрыв глаза. Настолько эмоционального дня у меня не было с тех самых пор, как жизнь ограничилась лишь присутствием кота, единственной эмоцией которого было размеренное мурчание после сытного обеда. Потому, наверное, отвыкла, и в данный момент чувствовала какое-то гнетущее чувство усталости. Выяснение отношений, от которых осталась лишь мутная тень - занятие, как оказалось, отнимающее слишком много сил.

Когда Орест говорит о сыне, и о том, что мы вместе могли бы его забрать, в груди что-то неприятно засаднило, а я подняла голову, глядя теперь на стакан, который уместился в мужской руке.
Я дьявольски соскучилась по Джонасу, по его беззаботному смеху, неповторимой мимике, которую он целиком и полностью перенял от отца, и таким же светлым глазам, смотрящим с неподдельной искренностью. Я соскучилась, но прекрасно понимала, что спустя такой большой промежуток времени он вряд ли узнает меня, вспомнит о том, что в его жизни когда-то я занимала не последнюю роль, и это доставляло уйму неудобств. Но все-таки когда-то это должно произойти, и оттягивать неминуемый момент глупо.
- Я все еще участвую в гонках, - решила не ходить вокруг да около. Пирос просил правду - её он и получил. - за городом раз в неделю устраивают соревнования. Никакого криминала, исключительно здоровый азарт. - тут же объяснила, сделав несколько глотков из своего стакана. - Никуда не лезу, ни во что не впутываюсь. Пара заездов, чтобы заработать денег, и домой. Езда - это единственное, что я умею делать, и делаю это хорошо. Ты прекрасно об этом знаешь, - добавила, пресекая тем самым вопросы о том, почему до сих пор не нашла нормальную работу. "Я не буду искать сложных путей, если можно прокатиться легкой дорогой" - когда-то давно эти слова были сказаны Орестом перед поим домом, а здесь, в Греции, я вспомнила их, и воспользовалась. Зачем мучиться в поисках работы, хоть и приносящий стабильный заработок, но ненавистной, если можно раз в две недели уделать какого-нибудь сосунка, забрать выигрыш, и жить спокойно ближайшее время? Вот и я решила, что не за чем. - с криминалом я завязала, и надеюсь, что окончательно. По крайней мере последние пару лет никто не стремится обратно втянуть меня в это дерьмо.
И я очень надеялась, что так оно и останется в дальнейшем.

+3

17

Знаю ли, что в случившемся виноват в том числе я? Да.
Признаюсь ли об этом вслух? Нет, божекоролевухрани, никогда.

Сам себе признался, смирился и на том успокоился – и то подвиг. Большего от меня ждать не приходится, и Кирк прекрасно знает о тонкой, блять, душевной организации собственного мужа. Ненавижу признавать ошибки, особенно, если они тяжким грузом утягивают на дно болота, из которого только что непосильным трудом выбрался, выкарабкался и задыхающимися губами захватил глоток долгожданного воздуха. Осознание совершенной ошибки явилось чем-то вроде молний и грома среди ясного неба – я ослеп, оглох, потерял способность двигаться, дышать, но что важнее – соображать. И все же себя пересилил: заставил ком, свернувшийся тяжелым тугим узлом в самом низу живота, рассосаться и покатиться  нахуй. Собственных переживаний, произошедших внутри, мне хватило, и я абсолютно точно не хотел на них зацикливаться. И уж тем более не желал, чтобы на них зацикливалась Кирк. Она же женщина, она же не может просто хлопнуть по плечу и сказать, что все будет заебись; нет, представительницы слабого пола обязательно полезут в душу, запустят туда эти свои ухоженные ладошки и невзначай, сами того не желая, жалостью и состраданием разбередят те раны, которые только-только стали затягиваться. Поэтому мужикам порой необходимо нажраться до белой горячки в баре с другими мужиками – чтобы без соплей на место поставили, да мозги вправили. Именно это мне было необходимо пять минут назад – хороший такой, добротный втык. Я его не получил, что неудивительно вовсе, но собственные чувства и эмоции пережил и переварил, оставил в покое. Теперь мне легко и спокойно, а чувство вины только едва различимым эхом стучит в висках. Скоро оно пройдет, вытиснется возбужденным голосом комментатора, бурными воплями болельщиков и неспокойным дыханием Кирк.

На нее я все еще не смотрю – льдистый взгляд – стеклянный, отстранённый и автоматический – гладит поверхность большой яркой плазмы. Совсем не вдаваясь в происходящее на большом зеленом поле, я просто цепляюсь взглядом, но не мыслями за маленькие фигурки снующих из угла в угол футболистов. А все мысли принадлежат Кирк. Я слушаю то, что она говорит – так осторожно, так тихо, словно боясь вызвать очередной приступ гнева с моей стороны и новый удар со стороны блядского мироздания. Да, мы оба попали под раздачу самых горячих пиздюлей. И оба в этом виноваты. Но сейчас не о стрелках, которые мы то и дело переводим друг на друга – а особенно я. Да, блять, извинитепростите мне мою упрямую трусость, но боль я не люблю, боли я боюсь. Знаете, в меня однажды стреляли, там, на войне в Афганистане. Словил пулю в бочину, два правых ребра раздробили так, что можно было через сито кости сеять и матушку-землю удобрять. Так вот, даже тогда не было больно так, как три года назад, когда я обнаружил снующую по чужим машинам женушку в компании Макса, и когда пришлось наспех собирать манатки и сваливать. Дверь хлопнула громче, чем всегда, дорога тянулась дольше, а небо, казалось, уже никогда не станет таким голубым.

— И ты с этим, канешн, завяжешь навсегда, как только вернешься в семью, — по идее, это вопрос, но звучит, как само собой разумеющееся утверждение. Снова плескаю виски в стакан, делаю три небольших глотка и даже не морщусь. Чуть погодя я откидываюсь на спинку дивана и поднимаю голову, врезаюсь усталым взглядом в поток и закрываю глаза. Интересно, Джонас узнает мать? Вряд ли. Как он отреагирует – одним богам известно. Ладно, с ним ниче страшного не случится, он мелкий и нихуя не понимающий, воспримет мать, как большой и приятный подарок. Но все мы знаем, что бывает, когда у ребенка подарок вдруг отбирают. Вот этого я боюсь. И об этом необходимо сказать в первую очередь. — Мне надо, чтобы ты поняла одну важную вещь: три года назад Джонас ниче не понял, когда ты пропала. Я ему скормил байку о том, что ты уехала и скоро вернешься, а он поверил. И вот, твое чудесное возвращение. Он обрадуется, он будет вне себя от счастья. Если ты снова пропадешь, ему будем хуево. Ты это понимаешь? — надо бы посмотреть в глаза, но это выше моих сил. Поворачиваю голову и гляжу в распахнутое настежь окно.

Надо же, а небо снова голубое.
Такое, как три года назад.

Отредактировано Orestes Piros (03.02.2017 13:31:17)

+3

18

- Завяжу, - тихо, но весьма решительно произнесла, краем глаза посмотрев на Ореста, но тут же вернувшись к бездумному изучению экрана, на котором разворачивался опасный пенальти, способный решить судьбу матча, а комментатор напряженно тараторил что-то об ответственности, возложенной на плечи игрока, чей удар является следствием томительного ожидания целого стадиона, и всех тех, кто с замиранием сердца утыкается носом в пестрый экран.
Мне было плевать на футбол настолько же, насколько было плевать, какая именно команда выйдет сегодня победителем в этом, по словам комментатора, напряженном, сложном, волнительном матче.
Меня больше волновало то, что сейчас, в эту самую секунду, на моих плечах лежит груз ответственности не меньший - скорее даже во стократ больший, - а решение, которое роем назойливых мух жужжит в голове, отдаваясь в виски, и заставляя изредка жмуриться, решит дальнейшую судьбу не только мою, но еще и мужа с сыном. И я, в общем-то, без колебаний это решение приняла.
За долгие три года, проведенные в одиночестве - не в плане нахождения кого-то поблизости, а в плане моральном, -  мне довелось понять и принять то, что семейная жизнь ни на толику не способна - и не должна, - граничить с тем образом жизни, к которому я привыкла, который вписался в размеренность, изначально лег так, словно там ему было самое место, и отпускать никак не хотел. Будучи человеком, который волею судьбы, начиная с подросткового возраста, погряз в мире, тесно переплетающимся с криминалом - где любое неосторожное движение лишь сильнее засасывало, сродни зыбучим пескам, - и которого вполне устраивало устоявшееся, пусть и шаткое, положение, я, только с появлением Ореста - точнее, тех чувств, которые зародились спустя несколько лет крепкой дружбы, - смогла понять, что мои приоритеты были расставлены совсем не в том порядке. И лишь Орест, рядом с которым я чувствовала себя чертовски счастливой, и любовь к которому смогла перекрыть абсолютно все, сумел показать мне правильную дорогу, и помог вернуть приоритеты на свои законные места.

Гонкам нет места в семейной жизни, и мое решение в этом случае было очевидным. Раньше казалось, что никакое воздействие извне не заставит меня отступиться от того, что мне нравилось, что приносило не только неплохой доход, но еще и удовольствие - ведь быстрая езда, закипающий в крови адреналин, ударяющий в голову похлеще, чем самый высокоградусный напиток, и неподдельное чувство свободы - это то, что я раз за разом испытывала во время гонок, и то, без чего не представляла своей жизни. Теперь же единственное, без чего мне было дьявольски хуево - это родной взгляд льдистых глаз, неизменно кривящиеся в усмешке губы, и те чувства, которые дарить мне мог исключительно Орест.
Я с большим трудом позабыла обо всем этом, когда он ушел. Позабыла и будто заново училась жить, не ощущая рядом присутствия человека, дарящего защиту, спокойствие, и неподдельное счастье. Тогда мне казалось это безвозвратно утерянным; теперь же фортуна будто повернулась ко мне лицом, и дала шанс исправиться, вернуть любимого человека, вернуть семью.
И пренебрегать этим шансом я не собираюсь.

- Я понимаю это куда лучше, чем ты можешь себе представить, - слова сами собой на выдохе срываются с моих губ, стоит мужчине замолчать, повернувшись, и теперь глядя куда-то в окно. А я, залпом выпив содержимое своего стакана, непривычно жмурюсь, морщусь, чувствуя, как напиток вновь обжигает гортань, но тут же снова выдыхаю, наслаждаясь приятным послевкусием. В следствии того, что пила я последние несколько лет исключительно по праздникам, и в состоянии, тесно граничащим с депрессией, долго ждать, чтобы градус добрался до мозга, раскрепощая сознание, не пришлось. Выпитого было недостаточно, чтобы окончательно опьянеть, но было достаточно для того, чтобы расслабиться, почувствовать, как по телу разливается тепло - даже жар, я бы сказала.

Еще несколько секунд просидела молча, откинувшись на спинку дивана, и скользя сосредоточенным взглядом по гладкой, стеклянной поверхности стакана, который держала в руках перед собственными глазами, но затем, резко подавшись вперед, поставила его на журнальный столик, подтолкнув тыльной стороной ладони, отчего тара, с характерным скрежетом стекла о стекло, проскользила, и встретилась с наполовину пустой бутылкой. Сама же в это время вернулась в исходное положение, но теперь повернулась слегка полубоком к мужу. Аккуратно, нерешительно подняв руку, коснулась колючей щеки сначала подушечками пальцев, а затем и ладонью, которая тут же съехала на подбородок, обхватив его, и заставив повернуться, требуя тем самым, чтобы мужчина посмотрел в глаза.
- Орест, - тихо позвала, изо всех сил стараясь держать бушующие эмоции в рамках дозволенного, отчаянно пытаясь унять дрожь не столько в теле, сколько в душе, а вместе с тем скрыть дрожь еще и в голосе. Боялась, но вполне ожидала, что Пирос так и не посмотрит в глаза, между тем прервав тактильный контакт, но все-таки руку не убирала. Сглотнув подступивший к горлу ком, и бесшумно, коротко, рвано выдохнув, продолжала смотреть, мысленно собирая в кучу все, что хотела бы сказать, но что упорно отказывалось превращаться в единую картину. - я не пропала бы и тогда, - наконец-таки выдавила из себя, а голос, внезапно съехавший на приглушенный хрип, все-таки дрогнул. - просто.. ты ушел, а проблемы остались, и решать их мне пришлось самой. Я не могла вернуться, когда за спиной был целый поезд дерьма, и.. я даже не была уверена, что из всего этого получится выбраться. А тебя ведь знаю лучше, чем кого бы то ни было, ты всегда фантастически сжигал за собой все мосты, - слабо усмехнулась, и лишь после этого отняла руку от его лица. - и да, я боялась увидеть ту реакцию, которую увидела сегодня. - потому что сложно смотреть в глаза любимого человека, и отчетливо видеть там ненависть, презрение, искреннее желание уничтожить, задушить, растоптать, и забыть.
Это ломает.
Это сломало и меня.

+3

19

[audio]http://pleer.com/tracks/5175232DX3I[/audio]
I caught you looking back, I saw the weakness in your eyes
You said you'd never leave, you said our dreams would never die
I told you I was here and I would always keep you safe
You always said you thought it would be me that walks away


― Я понимаю это куда лучше, чем ты можешь себе представить, ― негромко заверяет Кирк, а я все еще поверить не могу, что она умеет говорить так тихо. Как правило, наши разговоры с самого детства и до момента рокового расставания звучали так, что все соседи в радиусе километра становились невольными свидетелями – вовсе не потому, что мы орали, разрывая глотки в кровь, а потому что оба разговариваем на повышенных тонах. Мы же греки, в конце концов, а в Греции громкость голоса с рождения взлетает до небес, как сверхзвуковая ракета, и не регулируется. Неважно, просил ли я соль передать или бесился из-за сломанного третий раз на неделе фена, протянутого с по-детски невинными глазами, факт остается фактом: говорю я громко. Кирк тоже, потому что попробуй говорить тихо рядом с постоянно взрывающейся пороховой бочкой. А сейчас, смотрите, сидим на диване и едва ли не шепчем слова, которые хочется сказать как можно громче.

― Я надеюсь, ― отвечаю также тихо, не отрывая взгляда от распахнутого настежь окна. Небо голубое такое, не верится даже, без единого белого облачка, которые, как когда-то заметил Джонас, в Греции похожи на овец, а в Испании – на только что сваренные спагетти с сыром. Слабый ветер, которые еще с утра подкидывал детей до школы и нежно трепал соседские арматуры, сейчас совсем стих, смолк и довольствуется шелестом темно-зеленой листвы на макушках кипарисов. Солнце, стоящее в зените, жарит нещадно, впрочем, как всегда. Людей на улицах совсем мало – все прячутся в домах, где есть кондиционеры, в магазинах и в торговых центрах, словом, там, где прохладно. И я прекрасно понимаю – ненавижу жару, что очень странно слышать от человека, который всю жизнь протоптался в южных странах. Не задумываясь, променял бы их на Норвегию или Ирландию, на Шотландию или Россию – все прохладнее. А к темпу жизни привыкнуть можно, в конце концов, я еще не старик семидесяти лет, чтобы впадать в консервативную зависимость.

Кирк еще что-то говорит, и я слушаю, вслушиваюсь в искренний шепот, скрывающийся с губ, но не смотрю – взгляд полупрозрачных глаз гладит дворовый пейзаж. Когда чувствую мягкую теплую ладонь на собственной щеке, то машинально взбрыкиваю, как жеребец, которого хочет взять под узды чужая рука. Но блять, рука-то не чужая, а родная, почти моя собственная. Опускаю голову и жмурюсь как будто от дикой боли, сжато выдыхаю сквозь стиснутые зубы и подаюсь вперед, расслабляюсь, вновь кладя согнутые в локтях руки на колени. Приподняв голову, врезаюсь взглядом в экран плазмы – а там реклама умоляет купить кетчуп из самых отборных помидоров. Ой, идите нахуй, отборного дерьма тут и так завались.

― Эту реакцию ты будешь видеть не только сегодня. Я не могу щелкнуть пальцами и все забыть, не могу обрадоваться и стать самым счастливым человеком на свете, как это сделает Джонас. Но я могу пообещать приложить все усилия, чтобы вернуть нас в прежнее русло. В общем-то, обещаю, ― не разгибаясь, так и сидя в три погибели, достаю из кармана пачку сигарет и закуриваю. Вообще я стараюсь не курить дома, выходить на лоджию или в коридор, потому что сын не любит запаха дыма, но сегодня, сейчас это выше моих сил. Зажав сигарету зубами, я протягиваю собственную руку в сторону девчонки и обхватываю пальцами запястье, притягиваю к себе, заставляя виском приложиться к сильному, но такому усталому плечу.

― А теперь я предлагаю съездить куда-нибудь и пожрать.

Отредактировано Orestes Piros (05.02.2017 14:11:07)

+2

20

И все-таки, даже не смотря на то, что виду не показывала, оставаясь такой же сдержанной, сосредоточенной, и хладнокровно спокойной, я чувствовала, как в груди теплится приятное ощущение, обусловленное предоставленной возможностью вернуть все в прежнее русло, а мне - вернуться в семью. Оно теплом разливалось по всему телу, заставляя сердце биться громче и чаще, но, тем не менее, радоваться было немного рано, и требовалось приложить еще уйму усилий, прежде чем между нами вновь выстроятся те мирные, добрые отношения, а семью без колебаний можно будет назвать счастливой, пусть и не совсем спокойной.
Спокойствием вообще ни я, ни Орест, от рождения не обладали, и что-то мне подсказывало, что сын эту явную черту характера унаследовал в первую очередь. Да и сложно жить мерно, когда с одной стороны криминальная стезя пытается запустить свои скользкие, ядовитые щупальца в попытках разрушить все то, что выстраивалось долгими годами, и лишь по удачному стечению обстоятельств переросло в полноценную ячейку общества; с другой стороны работа законопослушного гражданина - коим являлся Пирос, - трудящегося во благо родине, и сажающего за ржавую решетку таких, как я, что тоже не всегда сулит спокойный сон, потому что любая оплошностью, любое неверное движение или действие, и шальная пуля грозится забрать у меня того, без кого я жить, конечно же, могла - ведь три года как-то продержалась, пусть и с трудом, - но все-таки рьяно желала никогда не испытывать чувства, приближенного к тому, которое шло со мной вровень последнее время, но которое в корне отличалось бы, случись с Орестом какая-либо непоправимая вещь.
Если в нашем теперешнем положении мы могли взять себя в руки, могли попытаться вернуть все на свои законные места, пусть и с некоторыми заметными отличиями, то... думать о том, что бы было, если вместо любимого мужа на порог заявится какой-нибудь его коллега, с самым скорбным лицом, но абсолютно отстранено сообщит, что при поимке очередного опасного преступника Пирос словил пулю, я не хотела. Не могла. Не думала, никогда не представляла собственное состояние при таком исходе, и вряд ли когда-нибудь это сделаю.

Впрочем, зачем думать о том, что было бы, и что, хотелось бы верить, не случится, когда Орест жив, здоров, сидит рядом, пусть и выглядит подавленным и опустошенным. Как и я сама. Но главное то, что он не прогнал, что он, будучи весьма упертым и несгибаемым, сумел перешагнуть через собственные негативные эмоции, позволив остаться. Это говорило лишь о том, что и его чувства не до конца угасли, а наши отношения все-таки способны пережить даже то, что с виду кажется провальным и безвозвратно утерянным.

- И это я тоже понимаю, - ведь самой пришлось через все это пройти. Тогда, в Риме, на протяжении долгого времени, острым, раскаленным до предела острием, в сознание вонзалась жгучая неприязнь к человеку, которого я любила, но который без особого труда предал. И это предательство долго и упорно напоминало о себе на протяжении достаточно длительного времени, даже не смотря на то, что все было хорошо, Орест был рядом, мы смогли не только устаканить, но и узаконить наши отношения. Я всеми силами пыталась глушить это угнетающее чувство, но целенаправленно этого сделать так и не удалось - видимо, сил все-таки не хватало. И хрен бы его знал, сколько времени прошло, прежде чем горло перестало сдавливать невидимой петлей, а я все-таки смогла вдохнуть полной грудью.
То же самое сейчас переживал Пирос, и требовать от него скорейшего прощения я была не в праве.

Почувствовав горячую мужскую ладонь на собственном запястье, не сопротивляясь подалась вперед, ткнувшись виском в его плечо. Тихо, бесшумно выдохнув, и на мгновение незаметно скривив губы в улыбке, закрыла глаза, повернувшись, и теперь в плечо упираясь лбом. Отчетливо чувствовала табачный дым, ударяющий по острому обонянию, чувствовала запах туалетной воды - такой знакомый и нужный, не изменившийся за долгие годы, - и наконец-то чувствовала то, что Орест рядом. Совсем рядом, и никуда уходить пока что не собирается.
- Поехали, - не открывая глаз, продолжая сидеть в том же положении, и легко поглаживая ладонью широкую спину, согласилась, только после этого отдалившись. Поднявшись с дивана, выпрямившись, и расправив плечи, ладонями торопливо проскользила по карманам в поисках ключей. Между делом зацепилась взглядом за все еще лежащую на журнальном столике визитку, и непроизвольно скривилась, нахмурившись. Нашла брелок сигнализации во внутреннем кармане, достала, и, вложив его в ладонь Ореста, взамен забрала зажигалку. Щелчок, и плотная бумажка моментально загорается, превращая в пепел не только матовую поверхность с нарисованными буквами, но и все то, что происходило за промежуток в три года.
- Куда едем-то? - право выбора я благополучно переложила на плечи мужчины, потому, не глядя на него, спросила, бросив догорающую визитку в наполненный водой, и стоящий на том же журнальном столике, тазик.
Впрочем, похер куда. Главное - с кем.

Отредактировано Kirk Piros (05.02.2017 16:28:45)

+2

21

Я не знаю, что делаю сейчас.
И подавно не знаю, что делать дальше.

Варианта у меня два: воспротивиться и плыть против течения или расслабиться и плыть по нему. В первом случае я рискую остаться не только без Кирк, но и без сына, зато наедине с неизменной любовницей – с сорокоградусной бутылкой кукурузного виски. Первый вариант подразумевает под собой вечные склоки, бесконечные скандалы, интриги и расследования, палки в колеса, смешение планов и постоянный процесс «повесь-сними» лапши на уши. Блять, сколько фразеологизмов, хоть щас садись и словарь ебашь. Первый вариант будет сложен, тернист и долог, а еще забьет насмерть результатом. В нем нет ничего хорошего, одни трудности, сложности, мучения и страдания, боль. Его бы взять и сжать, закинуть на самую дальнюю полку, но я же себя знаю – не смогу, буду припоминать Кирк, что она сделала при малейшей ссоре, а она будет ездить по извилинам мне. К сожалению, это нормально, ибо мы люди – и в отличие от машин, от роботов у нас есть чувства. Мы злимся и обижаемся, мы скандалим и истерим, мы психуем и нервничаем – и вовсе не потому, что так надо или так заложено матушкой-природой, а потому что первоисточник чувств нам небезразличен. Я думал, я верил, сам себе накрутил, что на Кирк мне похуй, что за три года без нее я смирился и остыл, забыл и забил, привык, но стоило ей появиться на пороге моей квартиры – и все, и пиздец. Все перевернулось, все перекрутилось и все  смешалось в доме Облонских – и все смешалось во мне. Кажется, печень подпрыгнула и перекатилась в область легких, легкие махнули рукой и свалились куда-то в самый низ живота, а многострадальная душа, ебись она троянским конем, сделала артистичное сальто и ушла в пятки. Мне не было страшно, мне не было радостно; я не был счастлив и не был удручен, но: мне было не все равно. Это и стало ответом, который я так отчаянно искал. Я сделал шаг навстречу и не жалею об этом, но понимаю: это только начало. Мы заложили лишь фундамент наших будущих отношений, а впереди еще строительство целого дома, в процессе возведения которого мы перегрызем друг другу глотки и вынесем мозги.

Есть и второй вариант – намного спокойнее, безмятежнее и равнодушнее: плыть по течению, не сопротивляться и просто забыть свой и ее поступок, забить. Но за красивым шелестящим фантиком скрывается не меньше трудностей, в конце концов, когда ты заставляешь быть себя безразличным, рано или поздно таким и становишься. Это не пройдет бесследно, ведь страшнее гнева и ярости, страшнее животной озлобленности, которые порой во мне вызывает Кирк, только равнодушие. Пока я раздражаюсь при мысли о женушке, я живу, а не существую, а заодно живет и она: не только рядом топчется, но и путается в мыслях. Это важно. Этого нельзя потерять. И поэтому нельзя тупо плыть по течению, поэтому нужно цепляться за встречные камни и прохожие ветви, бороться не только со стихией, но с собой. Для этого есть третий вариант, и я сам его придумал: соединение первых двух, смешение. Наверное, это правильно, ведь для того, чтобы оценить красоту безоблачного солнечного дня, нужно попасть под проливной дождь, после которого любая радуга ярче сияет.

Но все это красиво звучит, изящно сплетается в теории, отнюдь не обещая идеального исполнения на практике. Похуй, поживем – увидим.

Я тяжело поднимаюсь, закинув в себя еще несколько глотков виски, щурю правый глаз и разминаюсь, сотрясая гробовую тишину громким хрустом суставов, а потом, не говоря ни слова, шлепаю в ванную комнату, включаю холодную воду и умываю небритую рожу. Освежиться сейчас – самое то. Со стороны светлой гостиной слышится вопрос – а куда поедем?

В начало. В самое начало поедем.

— По дороге решим, — отвечаю сквозь ленивый зевок, вытираю мягким белым полотенцем морду и ухожу в спальню, натягиваю уличные джинсы и футболку, зная прекрасно, что Кирк глаз с моей спины не сводит. Ниче страшного, потерпит, заслужила воздержание еще на пару… недель? Дней? Часов? Хуй знает, это зависит от моей выдержки, которая, кстати, с предательским хрустом трещит по швам. Выхожу в коридор и останавливаюсь напротив, смотрю в глаза и выжидательно вскидываю брови, мол, и долго тебя, бллять, ждать? Служебный черный «гранд чероки» стоит возле подъезда, и я киваю на него. — Надеюсь, твои дружки не заминировали мою машину, — по течению сегодня плывем, по течению, ПО ТЕЧЕНИЮ, БЛЛЛЯТЬ. Встряхиваю головой и плюхаюсь за руль, устало закрываю глаза и снова закуриваю. — Есть тут одна прибрежная кафешка. У них охуенный кофе. И стейки тоже ахуенные. Туда поедем.

А еще в это время там почти нет народу – как в самом кафе, так и на береговой линии.

— Почему Греция?
Столько стран, блять, а ты выбрала Грецию. Почему не Россию? Не Норвегию? Не блядские Штаты?

Отредактировано Orestes Piros (08.02.2017 12:42:32)

+3

22

- Как скажешь, - легко пожала плечами, соглашаясь с предложенным местом обеда, и заваливаясь на соседнее от водительского сидение, тут же откинувшись на спинку, и упершись затылком в подголовник.
Не столь важно, куда именно мы поедем, и какое из многочисленных заведений этого города выберем, чтобы закинуть в желудок - в котором, по крайней мере у меня, со вчерашнего вечера ничего, кроме стакана виски, не было, - какой-нибудь весомой пищи; куда важнее был сам факт, что это время мы проведем вместе, рядом друг с другом, пытаясь наладить то, что за долгие годы успело изрядно проржаветь, искорежиться, и достигнуть той предельной точки, когда любое воздействие извне способно в одну секунду сломать, разрушить, стереть в пыль, и развеять по теплому весеннему ветру некогда стойкие отношения, а вместе с этим уничтожив и всякую надежду на, что все можно попытаться вернуть.

Как бы сильно я того не желала, насколько бы рьяно не хотела восстановить все как можно скорее, вновь почувствовать сильное и уверенное плечо мужа, и ощутить, что он совсем рядом, в самой непосредственной близости находится сейчас, и будет находиться всегда, ускорить процесс примирения было мне не по силам. Слишком много нюансов, слишком тяжелые раны, пусть и не заметные глазу, но чертовски ощутимые - кровоточащие, и не желающие затягиваться, - слишком бурные, негативные эмоции, таящиеся в тени прошлых дней, и отступать, отпускать, и исчезать бесследно не собирающиеся.
Я всегда искренне верила в собственные силы, и в то, что любые появляющиеся на пути препятствия можно преодолеть в самые кротчайшие сроки, стоит лишь захотеть. На деле же оказалось, что сил во мне не так уж и много, как думалось на первый взгляд, а под руку с безграничной любовью к Оресту пришла еще и слабость, которая шаг за шагом делала меня до одури зависимой от мужчины - сильного, непокорного, уверенного в себе. И первое время я дьявольски на него за это злилась, ведь ушел, забрал не только сына, но и непомерное чувство защищенности, оставив меня - на тот момент слабую не физически, а морально, - один на один со свалившимися проблемами.
Пришлось заново учиться преодолевать барьеры, не обращая внимания на их высоту; пришлось заново искать в себе силы, благодаря которым мужчина сейчас мог видеть не сломленную духом, и загнувшуюся под тяжестью проблем, меня, а вполне себе уверенную девушку, которая способна расставить приоритеты и выставить перед собой руки в сдающимся жесте, лишь бы вернуть семью; пришлось в очередной раз переступить через собственные принципы, тщательно взвесив все "за" и "против", ведущие к одну единственному исходу - к благополучию.

Приложившись виском к нагретому ярким полуденным солнцем стеклу, цеплялась взглядом за стремительно проскальзывающие автомобили - которых в это время было как-то уж слишком много, - за прохожих, торопливо бегущих по своим делами, и за... красный сигнал светофора, который я заметила, и который заставил меня податься чуть вперед, дабы увидеть экран с размеренно отсчитывающимися секундами.
Внезапно заданный Орестом вопрос не заставил меня прекратить своего безмятежного занятия - я так и продолжила мысленно отсчитывать оставшиеся мгновения до того момента, как сигнал светофора даст добро, и мы продолжим путь.
- Решила вернуться на родину, - спокойно ответила, и буквально тут же вернулась в исходное положение, потому как загорелся зеленый, и мы поехали дальше. - не хотела оставаться в Испании, а отцу тогда как раз по работе надо было сюда вернуться. Думала, что поживу тут с ним, и отпустит.. ан-нет, не отпустило. Решила остаться, да и кое какие дела надо было решить, чтобы окончательно выпутаться из криминального болота. - не глядя на Ореста, тихо, размеренно говорила, продолжая смотреть в окно.
И все-таки повернулась к нему в тот момент, когда автомобиль остановился на парковке. Хотела было что-то сказать, но вместо этого поджала губы, скользнула взглядом по мужественному профилю, и открыла дверцу, выходя из прохладного - спасибо круиз контролю, - салона. В голове настолько сумбурно все вертелось, переплеталось, что мне с трудом удавалось собрать мысли в единую кучу, и выцепить оттуда то, что сейчас было важно, что могло помочь разрядить раскаленную до предела обстановку между нами. Мне это не нравилось, мне от этого хотелось убежать, и все-таки я оставалась решительно стоять, потому что, не смотря ни на что, отступать не в моих правилах. Тем более сейчас, когда появилась возможность наладить жизнь, и вернуть ей былые пестрые краски.

- А ты сам то каким ветром здесь оказался? - уже в помещении, где царила приятная прохлада, которую дарили несколько кондиционеров, и распахнутые настежь двери, через которые виднелся пляж, спросила я, усаживаясь за столик у панорамного окна. Упершись лопатками в спинку, теперь смотрела на Ореста, слегка склонив голову к плечу, и сощурив один глаз. - Чем тебя Испания не устроила?

+2

23

Надо же, я и забыл, что в Кирк, как и во мне, течет греческая кровь. Видимо, это особенность национальности такая – быть ебанутым на всю голову, а раздувать из мухи слона – талант, который не пропьешь.

Я слушаю тихие слова, вслушиваюсь в плавное размеренное дыхание и шуршание резины по дороге, не перебиваю, но и в глаза не смотрю – полупрозрачный взгляд льдистых глаз равнодушно гладит сухой асфальт перед капотом служебного автомобиля. Черный джин Шевроле мне выдали на третьей неделе службы, заявив, что всем майорам по статусу положено находиться за рулем солидного автомобиля, который, кстати, был весьма неплох собой: новый, с кожаными сидениями и с пуленепробиваемыми затемненными стеклами. Лошадка почти не объезжена, что мне показалось слишком неправдоподобным для столь бедной страны, но меня заверили: пограничная служба вовсе не бедствует по сравнению с другими отраслями. В этом я убедился, когда за рабочие двенадцать часов задержал троих человек, пытавшихся вывезти бесценный антиквар, несколько десятков дорогих норковых шуб и даже полкилограмма кокаина. За двенадцать часов, Карл! Такого беспредела даже в Испании не было. Задержанные попали не только на солидный срок, но и на большие, очень большие бабки. Впрочем, мне же лучше – тут же получил премию как самый оперативный сотрудник месяца. Кстати, автомобиль мне тоже после этого достижения выдали. И все это случилось за четыре недели пребывания в сухой знойной Греции.

Греция мало чем отличается от Испании, если подумать – те же белые пески на пляжах, то же грязное море и даже температура воздуха почти такая же. На улицах цветут апельсины – протяни руку и ешь, туристов больше, чем жителей, и так же шумно, пыльно, жарко. Дома точь-в-точь испанские – легкие, кривые и летние, люди сонные и ленивые, просыпающиеся только к прохладным сумеркам. И даже Кирк здесь оказалась все та же. И сказать бы, что променял шило на мыло, но нет, скорее – старую жизнь на новый шанс. Упускать я его не собираюсь, нужно понять только, с чего начать.

О том, стоит ли вообще начинать, вопроса больше не стоит.
Я все решил. За себя, за нее, за семью.

Она задает встречный вопрос, и я поворачиваю голову в ее сторону, смотрю, вскинув бровь, вытягиваю губы машинальной «уточкой» и жму плечами.

— По службе перевели. Начальство сказало, что нечего мне, такому прекрасному и премудрому, жопу в испанских кабинетах просиживать. Отправили сюда пограничником. Мне нравится тут работать: зарплата больше, да и весело – скучать не приходится. Один косяк: с Джоном почти не вижусь, он все по садам и по няням. Меня же выдергивают постоянно, даже в выходные.

Это паршиво – сам знаю, но делать что? Не работать я не могу, ибо воздухом сыт не будешь, а помимо жратвы нужно еще одеваться, обуваться и покупать игрушки. С Джоном мы действительно редко видимся – только по утрам, когда просыпаемся и собираемся – он в садик, а я на работу, и по выходным, когда меня оставляют в покое. Вечерами, когда я прихожу со службы, он уже спит. Я хотел привести сюда мать, бабушку Джона, чтобы не чувствовал себя брошенным, но у нее случились проблемы со здоровьем: не такие серьезные, чтобы постоянно топтаться рядом, но достаточно весомые, чтобы запретить перелеты. Пришлось нанять Елену – женщину за сорок пять – приятную такую женщину, искренне любящую детей. Джон в ней души не чает, и это взаимно.

— Приехали. Вон кафе, — киваю в сторону небольшого шатра, похожего на цирковой. Под ним – под тряпичным навесом – гнездятся столики, а в самом краю находится что-то вроде гриля, и даже в машину прорывается аппетитный аромат жареного мяса и морепродуктов. — Ладно. Пошли, — а дальше че? Сам не знаю.

+2

24

А дальше только попытки вернуть все в прежнее русло, не потеряв при этом надежду на то, что в этом действительно есть какой-то смысл.
Смысл действительно есть, и в этом не не приходилось сомневаться ни на секунду, вот только я все еще боялась, что прошлая жизнь не до конца отпустила меня, наконец-то позволив сделать глубокий вдох чистого, свежего, теплого греческого воздуха, но лишь для того, чтобы в какой-то момент резко сдавить горло своими цепкими лапами, перекрыв дыхание. И в ту секунду, когда я начну задыхаться, отчаянно пытаясь поймать губами хотя бы небольшой глоток, перед глазами, наравне с невидимой, но хорошо осязаемой враждебной ухмылкой, будет стоять еще и безвозвратно утерянная возможность вернуть Ореста, вернуть сына, вернуть семью.
До сегодняшнего дня я не задумывалась о том, что будет дальше, как сложится моя жизнь, и будет ли она счастливой, мерной, и спокойной. В тот момент, когда я опустила руки, решительно заявив всем, с кем имела дело в криминале, что больше участвовать во всем этом не намерена, и в тягучее болото по собственной воле шагать не собираюсь, с шеи как-будто петлю скинули, а тяжелые цепи, сковывающие движения, и раз за разом подвергающие опасности не только меня, но и тех, кто находится в самой непосредственной близости, со звоном свалились на грязный, пыльный пол.
Быть может я, опьяненная возможной свободой от всего того дерьма, что с незавидной частотой врывалось в мою жизнь, переворачивая все с ног на голову, слишком расслабилась, а, быть может, просто не хотела думать о том, что в последствии все грозится в корне измениться, но если раньше мне жилось более-менее спокойно - периодически участвовала в гонках, получала свой законный выигрыш, и просто наслаждалась тем положением вещей, которое устоялось и укоренилось, - то конкретно сейчас, в эту самую секунду, сидя за небольшим столиком, чувствуя будоражащий острое обоняние запах свежеприготовленных на открытом огне стейков, и глядя на Ореста, сидящего напротив, я задумалась: а та удавка, что на протяжении долгих лет невидимым грузом покоилась на моей шее, действительно ли исчезла? А может и не исчезала вовсе, а лишь сильнее стиснулась, просто для меня этот процесс оказался незаметен в свете поглощающего чувства свободы?
Сейчас эти мысли были настолько отчетливыми, такими осязаемыми и тяжелыми, что мне невольно приходилось стискивать зубы, старательно находя в себе силы от них избавиться, периодически выдыхать, закусывая губу, и пытаться расслабиться, концентрируя свое внимание на чем-то ином. Или на ком-то.

Положив скрещенные предплечья на стол, и переведя на них вес, опустила голову, отчего волосы тут же скатились с плеч, и хотела было нарушить тишину, разбавленную лишь звоном стеклянных бутылок, которые парнишка за небольшим баром переставлял с места на место, разговором двух молодых девушек, сидящих поодаль от нас, и городским шумом, который врывался в кафе вместе с легким сквозняком, но появившийся перед нами официант, доброжелательно поздоровавшийся, и приготовившийся записывать заказ, заставил меня выдохнуть через округленные губы, подняв на него взгляд.
Заказав себе самый нажористый стейк, и чашку крепкого кофе, дождавшись, когда и Орест сделает свой заказ, криво улыбнулась официанту, невольно вскинув бровь, и проводила его взглядом, который буквально через секунду вновь вернулся к мужу.
- Я боюсь, - спустя несколько секунд раздумий, вдруг призналась, перестав смотреть на Пироса. Посмотрите-ка, какая здесь гладкая столешница, она ведь намного интереснее, чем родной, пронзительный взгляд льдистых глаз. - до сегодняшнего дня была уверена, что все заебись, и больше никаких проблем с законом у меня не будет. И сейчас, в общем-то, уверена, но.. не так, как хотелось бы. И тогда ведь была уверена в этом. Когда у нас все было хорошо, я даже не думала, что из-за какого-то мстительного мудака все к херам покатится, - стиснув зубы, фыркнула, и резко оттолкнулась от стола, приложившись лопатками к спинке сидения, и скрестив руки на груди. Взгляд из под нахмуренных бровей скользил по стенам, по пустующим столикам, и никак не хотел возвращаться к Оресту. Я не знала, зачем это говорила, но почему-то пришла к выводу, что скрывать от мужа что-либо - не важно, что именно: какие-то действия, или же мысли, - больше не могу, и, более того, не хочу.
Наверное, я просто хотела услышать то, что смогло бы облегчить мое нынешнее состояние, что скинет с плеч тяжелый груз, с каждой секундой склоняющий к земле все больше, ведь мысли в голове роились и разрастались в геометрической прогрессии.
Наверное, я просто хотела услышать от Ореста то, что он больше не бросит, не уйдет, поможет справиться с тем, что снова может встать между нами, пытаясь развести по разные стороны баррикад, отобрав всяческую возможность на счастливую жизнь.

+2

25

— Чего желаете? — без «привет» и без прочих лирических отступлений осведомляется старик в накрахмаленной белой рубашке, расстегнутой до живота, в белых хлопковых штанах и в сандалиях на босу ногу. Он смугл, черноволос и черноглаз, и если глубокие морщины в уголках век выдают человека пожилого, то блеск в угольных глазах утверждает обратное – он молод духом, бодр и свеж. Его зовут Деймос, и он – полная противоположность одноименного греческого Бога. Деймос держит этот кафетерий, если шатер с грилем под открытым небом можно назвать кафетерием, больше пятнадцати лет. Не очень успешно, ибо белое побережье заполонили наиболее конкурентоспособные питейные и пищеварительные заведения. Деймос выплывает исключительно за счет постоянных клиентов, коим стал и я. Мне нравится то, что тут нет затхлых стен, что мясо тут вкуснее обычного, пиво холоднее, а Деймос не столь радушный хозяин, как в радиусе… всей Греции. Деймос не говорит, как все греки, на повышенных тонах – он предпочитает молчать, он не лезет в чужие дела и не греет уши. Он просто приходит, берет заказ, приносит его и уходит. Все. Однако, несмотря на замкнутость, от него не веет снобизмом и чванливостью. И это удивительно. Деймос, если клиенту это нужно, всегда выслушает и даст совет, но никогда не будет навязываться. Мне нравится этот малый – и неважно, что он годится мне в отцы. 

— Две пинты темного пива – холодного – и тарелку из морепродуктов. А, еще две порции картофеля фри. И стейк. Нет, два, — в еде я неприхотлив, хоть и соскучился по пицце спецом от Кирк. Готовит эта женщина просто божественно, с ее пастой ничто не сравнится, хотя стейки от Деймоса могут составить здравую конкуренцию, но победа в кулинарной игре все же отойдет в золотые руки моей женушки.
— Понял, ждите, — Деймос как всегда немногословен. Я тоже: киваю и разваливаюсь на стуле, из-за чего тот разражается жалобным протяжным стоном.

И тут мою благоверную пробивает на такую искренность, что я даже теряюсь – а не давит ли Кирк на жалость? Впрочем, даже если давит – неважно: ее страх обоснован и имеет место быть. Он живет в ней с тех самых пор, как она ввязалась в криминальное болото и не смогла выбраться самостоятельно. Я никогда не верил вот этим высокопарным речам, мол, мне насрать на себя, на свою жизнь, смотрите, какая я равнодушная и хладнокровная, пафосная. Жизнь это жизнь, и она – то единственное, за что человек цепляется если не мыслями, то инстинктами. К тому же, я на дух не переношу людей, которым похуй на собственную жизнь, потому что… на что им тогда не похуй? Любое движение, любое развитие начинается в первую очередь с себя. Люди-похуисты не развиваются и не двигаются, они погрязают в собственной луже дерьма, которую даже не могут из-под себя убрать. Но Кирк не такая, она хочет такой казаться. Я никогда не пойму, нахуя ей это, быть может, чтобы казаться круче. Но она точно не такая. Иначе мы бы не сошлись. Мне всегда нужно развитие, во всем. И человек, который рядом, тоже должен  стремиться к развитию, потому что любого, а уж тем более меня, рано или поздно заебется постоянно за шкирку вытягивать человека из болота, в которое он раз за разом ныряет с головой.

Я развиваюсь, Кирк. Я переехал в другую страну, поменял работу, вырастил отличного сына. А ты, Кирк? Ты хотя бы начинать планируешь?

— Прально, что боишься, — жму плечами и впервые за долгое время смотрю девчонке в глаза. — Значит, здравый смысл в тебе еще топчется, — это, конечно, совсем не то, что хотела услышать Кирк. Но жизнь – это не фабрика по исполнению желаний. — Макса я на себя беру, у меня еще связи остались. Хуй с тобой, любовь моя, все остальные твои проблемы я тоже на себя беру. А с тебя – уют в доме, домашняя пицца и режим хорошей «женыматери». По рукам? — протягиваю левую, ту самую, окольцованную, и усмехаюсь.

+2

26

Зачем я вообще решила вдруг начать раскидываться откровениями? А вот хрен его знает. Сама ответа на этот вопрос не видела, как бы старательно не рылась в дебрях собственного сознания, перемалывая, перекручивая все, что то и дело грозится превратиться в один большой, сбивающих с ног ком абсолютных противоречий, из-за которого меня буквально из крайности в крайность бросало.
Вот сейчас ведь все более-менее стабильно, и где-то впереди даже проблески яркого света виднеются, обеспечивая мне один билет к той жизни, которую я так отчаянно хотела вернуть. Стоит лишь усилия приложить, найти и крепко ухватиться за уверенность в том, что конечный итог оправдает все ожидания, и наша семья вновь сможет похвастаться счастливой размеренностью - такой, которая была больше пяти лет назад, когда Орест, внезапно решивший в официальном виде узаконить наши отношения, откопал на холодной Аляске мужика, занимающегося всей этой бумажной волокитой, умудрился притащить его в новогоднюю ночь на вечеринку, и сделал все в полнейшей тайне, чему я несказанно удивилась - даже, пожалуй, я ахуела... да так, как не ахуевала никогда в своей жизни.
Тогда какого хрена я не могу просто расслабиться, откинувшись на спинку стула, бесшумно, протяжно выдохнуть, на мгновение прикрыв глаза, и насладиться тем, что хотя-бы этот день мне позволено провести рядом с любимым человеком? Зачем надо сидеть, напрягаясь и натягиваясь, словно тетива лука, невольно сжимать кисти рук в кулаки так, что ногти в кожу впиваются, а от ладони медленно расползаются болезненные ощущения? Зачем я пытаюсь заглушить тяжелые душевные терзания физической болью, когда они способны самостоятельно, без чьей-либо помощи, съебаться с горизонта? Просто для этого следует отдаться тому течению - пусть оно будет бурным, со своими подводными камнями, и торчащими из под буйной водной глади скалами, - в которое уверенно шагнула еще в квартире Ореста, когда вместо того, чтобы уйти, навсегда оборвав нашу связь, я осталась.
Почему в этой блядской жизни все так сложно-то.. где кнопка рестарта? Хочу вернуться на пару лет назад, и не совершать те ошибки, за которые теперь расплачиваюсь, сидя в прохладном подобии помещения, чувствуя на собственной коже легкий сквозняк, наполненный невероятным запахом моря - который тут же смешивается с ароматом только что приготовленной еды, - и увожу взгляд в сторону, хотя чувствую непреодолимое желание посмотреть в пронзительные голубые глаза.
А еще хочу почувствовать под собственными пальцами рельефный пресс, широкие плечи, сильную шею, и неизменно колючие скулы. Но не могу, потому что... потому что понятия не имею, смогу ли это сделать вновь, и вообще, кажется, меня немного не в ту степь понесло.

Я продолжала скользить медленным, незаинтересованным взглядом по пустым сидениям, зацепившись в какой-то момент за появившуюся со стороны пляжа пожилую пару, оглядевшуюся по сторонам, и медленно зашагавшую к ближайшему столику. Они выглядели такими... счастливыми, с виду беззаботными, что мои губы непроизвольно изогнулись в улыбке. Наверное, заебись прожить жизнь бок о бок с человеком, которого любишь, в котором души не чаешь, и ради которого находишь в себе силы не только измениться, но и чувствуешь, как любые, даже самые высокие, горы превращаются в небольшую возвышенность, а моря, даже самые глубокие - в незначительную лужу. Когда-то и мне нечто подобное доводилось ощущать, вот только все успело заржаветь и искорежиться под воздействием длительного времени.

Так и продолжала смотреть на пожилую пару - теперь мило о чем-то разговаривающую, и частенько улыбающуюся, - до тех пор, пока не услышала голос мужа, заставивший меня тут же повернуться, и сосредоточиться на его словах.
- Кто о чем, а Пирос - о еде, - скривила линию рта в легкой усмехнулась, опустив взгляд на протянутую руку, и, не долго думая, сжала её в собственной ладони, чуть повернув тыльной стороной на свет, и заметив, как отблеск кольца растворился где-то в пределах шатра. - по рукам. - решительно, уверенно отозвалась, теперь без лишних колебаний глядя в глаза напротив. Отпустила мужскую ладонь, вернувшись в исходное положение, но взгляда не уводила. - То-о-олько, - протянула, закусив губу, и сощурив один глаз, продолжая так же ухмыляться. - домашней пиццей тебе придется делиться с одним товарищем, который способен составить тебе здравую конкуренцию в поедании всего, что не приколочено. И этот товарищ - кот, - хмыкнула, как ни в чем не бывало, и слегка пожала плечами, вспоминая своего питомца, имеющего не желудок, а адскую клоаку, в которой бесследно исчезает все, что съедобно и плохо лежит. - и нет, это не тигр, - заметив неоднозначный взгляд, поспешила успокоить, хотя до сих пор скучала по своему полосатому кошаку, которого любимый муж без зазрения совести сбагрил.. куда-то там. - просто кот. На тебя, кстати, оч похож. - такими же большими глазами смотрит на еду, которая появляется перед носом.
Вот прям точно так же, как сейчас Орест смотрит на заказ, который поставили на стол перед нами.

+2

27

— Кот? — переспрашиваю с налетом показательного драматизма, театрально вскидывая правую бровь, в конце концов, я прекрасно помню, каких котов предпочитает Кирк. Топтаться под одной крышей с тигром, львом или ягуаром у меня нет никакого желания, и уж тем более я не хочу, чтобы с таким представителем мира кошачьего обнимался Джонас. Меня же инфаркт, блять, хватит, когда я увижу голову сына в пасти тигра. А я это обязательно увижу, ибо тигр – это хищник с рождения, а Джонас – это ребенок, у него еще голова с грецкий орех, а мозг и того меньше. Да и любознательность вкупе с желанием постоянно познавать мир никто не отменял. Но Кирк тут же оговаривается, что это просто кот, обычный кот, и я, сощурив правый глаз, отвожу голову в сторону и всматриваюсь в береговую линию. Кот так кот, все могло быть хуже. Не динозавр, да и ладно. А то у этой женщины хватит мозгов завести рептилию в три раза больше ее.

Конечно, он похож на меня, все домашние коты похожи на меня – они такие же злые, раздраженные и ебанутые, когда голодные, но стоит их покормить, и совершенно другие существа: добрые, ласковые и мурчат. Со мной такие же изменения происходят, стоит набить пузо пиццей или пастой, а в Греции порой даже фруктов – персиков, апельсинов и винограда – хватает, чтобы нажраться до отвала. Климат здесь все же несколько другой, отличающийся от испанского, поэтому жрать хочется не так сильно. Впрочем, не отрицаю того, что я все еще нахожусь под впечатлением от новой страны, поэтому ем меньше. Все впереди.

— Кот так кот. Не сорок – и то ладно. А живешь ты где, душа моя?

А то надо решать, кто к кому переезжать будет. Но сию мысль я не озвучиваю, рано еще. Кто знает, как отреагирует Джонас на вновь обретенную мать? Кто знает, как отреагирую я на Джонаса вместе с Кирк? Их встреча – хождение по тонкому льду, и мы оба об этом знаем. Даже несмотря на то, что я свято, но отнюдь не наивно верю в то, что все будет заебись, подсознательно готовлюсь к худшему. Подготовленность не спасает от удара, но смягчает его. Слегка. Я падаю не в камни, а на землю – все равно больно, но не насмерть.

Тем временем приносят еду, и я мгновенно отвлекаюсь. Пахнут картофель фри и стейки просто ахуеительно, простите мне мой невоспитанный французский, но иначе не скажешь; я подаюсь вперед и врезаюсь вилкой в сочный кусок мяса, закидываю в рот несколько ломтиков картофеля и запиваю все это счастье холодным темным пивом. Заееебись.

— Че смотришь? Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.

Когда я ем – не только глух и нем, но еще и безбожно туп, потому что все процессы организма концентрируются на жевательном процессе. И все же изредка я отрываюсь от увлекательного занятия, поднимаю голову и смотрю на Кирк. Нам надо решить, что будем дальше делать – и речь не только про сегодняшний день.

— Щас пожрем, заберем Джонаса и поедем в зоопарк. Я ему давно обещал показать твоих предков, — ухмыляюсь и, поперхнувшись, давлюсь кашлем, конечно, кто бы мог подумать. Впрочем, отпускает быстро – стоит только отдышаться и запить небольшое ЧП пивом. — А потом… хуй знает, что потом. Решим по ситуации.

Я тянусь за салфеткой, вытираю пальцы и ладони, попутно глядя на линию моря. Оно такое синее, блять, даже не верится, словно необъятное поле, усыпанное лавандой. Я видел такое, когда нас забросили в Голландию – да, блять, где только я не бывал по долгу службы.  И так красиво переливается в отражении моря золотистое отражение солнца. На небе ни облачка, жарко и знойно, но прохладный бриз приятно охлаждает руки, шею и щеки. Влажность высокая, поэтому не хочется лечь на желтый песок и сдохнуть. И все же… на Аляске было круче. Люблю холод, люблю снег и сугробы, люблю запах мороза после долгой прогулки и аромат какао возле камина. А еще люблю те времена, когда все было так просто и безоблачно. И это на Аляске-то – с вечно пасмурным небом. В Испании все стало паршиво, облачно и тучно, хотя небо было чистым. Что будет в Греции? Время покажет.

+3

28

Мне и одного кота хватало, чтобы на все двести процентов почувствовать, как быстро исчезает еда со стола - стоит поставить тарелку с большим, вкусным бутербродом, и на секунду отвернуться, как этот проглот уже спиздил колбасу, и утащил куда-то в свое импровизированное логово, с чувством и толком погружая гостиную в смачное чавканье (я, значит, его кормлю, глажу, люблю, и вообще считаю просто бесподобным зверем - в те самые секунды, когда он мирно спит где-то рядом, звонко мурча, - а эта скотина у меня колбасу пиздит при первой же возможности. Предатель какой-то!). Это животное имело настолько бездонный желудок и непомерный аппетит, что будь у меня еще тридцать девять других лохматых, усатых, полосатых, то этот, без сомнений, сначала бы их всех объел, а затем сожрал бы каждого по отдельности, и даже не подавился.
Поэтому нет, одного хватало за глаза, тем более сейчас, когда в ближайшем будущем есть шанс, что на одного проглота станет больше, и готовить мне, не покладая рук, придется чаще. Не то, чтобы я была против... просто немного отвыкла, потому что для себя одной готовить мне не особо хотелось, а перспектива заказать какую-нибудь вкусную, ароматную пиццу, не прикладывая лишних усилий, была слишком лестной.
Но все меняется...

- В пригороде, в доме родителей,
- ответила, краем глаза заметив, как мужчина, принявший заказ, направляется в нашу сторону, ставит на стол две тарелки с аппетитными стейками, стакан пива и картошку фри - для Ореста, кружку кофе - для меня, и молча удаляется восвояси. Проводила его взглядом, который тут же вернула обратно к мужу, и сделала несколько небольших глотков горячего напитка, почувствовав вместе с превосходным вкусом еще и яркую горечь. - как раз тогда, когда я уехала вместе с отцом.. ну, после той херни, он хотел его продать, но в последний момент передумал, и практически торжественно оставил меня за ним приглядывать, - усмехнулась, и только после этого попробовала сочное, нежное мясо, умело приготовленное, и просто невероятно вкусное.
В свете безмерного аппетита Ореста, совсем неудивительно было то, что он знает о существовании подобных заведений, где не только атмосфера приятная царит, но еще и едой вкусной кормят. В этом плане мне с мужем чертовски повезло, потому что по части того, где вкуснее еда и свежее пиво, Пиросу равных не было.
Впрочем, мне чертовски повезло с ним во всех планах, ведь вся эта внешняя суровость, непримиримость, и железобетонная брутальность каким-то невообразимым образом переплеталась с добрыми и чуткими моментами, которые пусть и были не так часто, но все-таки были.
И все-таки я любила Ореста далеко не за то, что он, при большом желании, мог удивить меня такими вещами, которые вызывали исключительно умиление - вроде момента на Аляске; я любила его в первую очередь за то нерушимое чувство защиты и спокойствия, которые он дарил, находясь рядом.
И сейчас продолжал это делать, а губы мои то и дело растягивались в привычной усмешке, когда замечала, с каким наслаждением он поглощает картошку фри и стейк, успевая запивать все это дело пивом.

- А своих предков ты ему показать не хочешь, не? - наигранно недовольно нахмурилась, собираясь отвесить мужчине смачный подзатыльник, но не успела, меняя гнев на милость, потому как тот раздражается басистым кашлем. - Вот, так тебе и надо, - хмыкнула, сделав еще пару глотков кофе, успевшего поостыть из-за редких порывов сквозняка, периодически касающегося нас. - представляю, как было бы обидно - умереть от еды, которую так любишь, наверное, не круто, - взгляд коснулся светлых глаз, которые, в свою очередь еще несколько секунд смотрят на меня, но затем обращаются в сторону моря, и я, как-бы невзначай пожав плечами, откинулась на спинку стула, бесшумно выдохнув, и скрестив руки на груди.
Меня вполне устраивал план действий, который озвучил Орест, но где-то на подсознательном уровне все еще копошилась одна нерешенная проблема, тяжелыми мыслями врезающаяся в сознание, и заставляющая из раза в раз поджимать губы, хмуриться, и пытаться отложить неизбежное. Я понятия не имела, как сказать мужу о том, что где-то там, глубоко внутри живет чудовище, способное навредить не только тем, кто находится в непосредственной близости, но и всему городу - в целом. Меня пугала реакция мужчины, ведь мало того, что это необъяснимо, и не вписывается рамки, принятые обществом, так еще и доказать ему не на словах, а на деле, я не могла: во-первых, потому что нужен хранитель, которого поблизости не было; во-вторых, даже под страхом смерти я, наверное, не решусь становиться чудовищем на его глазах. Не потому, что не хочу показывать Химеру во всей своей красе, а потому, что это опасно.
Впрочем, проблемы мне всегда было привычнее решать по мере поступления, потому, пожалуй, подумаю об этом позже.
Пока все было более-менее нормально, и это радовало.

- Сколько время? Поехали уже..

+2

29

― А  че моих показывать? Он их помнит, чего нельзя сказать о твоих, ― хмыкнул Орест, флегматично пожав плечами. Пирос понимал, что собственными руками разрушает ту недолгую идиллию, что тонкой белой нитью пролегла между ними. Сделай шаг назад или в сторону, и нить порвется – на этот раз бесповоротно, обратившись в равнодушную двойную сплошную полосу. Грек это знал прекрасно, но ничего с собой поделать не мог – и не сможет в ближайшем времени. Обида ведь не прошла бесследно, осадок остался, как при химической реакции. Нужно либо избавиться от него к чертям собачьим, вылив в ближайшую раковину или выбросив в мусорное ведро, либо найти новый реагент, чтобы осадок растворился окончательно. Но для этого нужно время, много времени – сколько – Орест и сам не знал, даже примерно не представлял. Мало того, необходимо желание. У Ореста оно имелось, честно, но гнездилось где-то совсем далеко и глубоко в ожидании звездного часа. Грек понимал, что только он сам в состоянии привести очередную химическую реакцию в состояние работы, но… почему все, блять, должен делать он? Нет, он все сделает, обязательно сделает… когда-нибудь. Сейчас Орест тупо заебался и хотел остаться в состоянии покоя. Его покой, увы, обещал многочисленные колючие комментарии в сторону Кирк. И это будет продолжаться до тех пор, пока Орест не поймет, что прошлое – это прошлое, ему не место в настоящем. Но Пирос ведь упертый баран, даже в спорах с самим собой он нередко не мог прийти к компромиссу, так что говорить о другом человеке, пусть даже о собственной жене?

Он не видел, как отреагировала благоверная на нелестный комментарий – отвернулся к морю и поднес к губам стакан с темным пивом, осушил залпом. И не слышал тоже, потому что тут же подозвал хозяина кафе и на ломаном греческом попросил счет. Получив чек, Пирос рассчитался, оставил щедрые чаевые и, кивком головы поблагодарив старика, покинул заведение. Мелкий белый песок, которым был усыпан пляж, забивался в шлепки – пришлось отряхиваться и оправляться, когда прибрежная линия сменилась неровным греческим асфальтом. Встав возле автомобиля, Орест мрачно нахмурился и закурил, думая – а можно ли садиться после двух стаканов пива за руль? Не будь он копом – сел бы не задумываясь, в конце концов, пьяным себя он не чувствовал, да что там, даже слегка выпившим не был. Но он коп, а за вождение в нетрезвом виде можно не только выговор получить, но и безжалостное увольнение схлопотать. Так как терять работу Пиросу вовсе не хотелось, он выбрал из двух зол меньшую и пустил за руль Кирк – и даже дверь ей придержал, как истинный джентльмен. Конечно, без саркастичной ухмылки, сопровождающей этот жест, не обошлось.

― По навигатору пиздуй. Щас включу, ― Орест, грузно свалившись на пассажирское сидение, двинулся ближе к панели и включил навигатор, настроил и, справившись с шайтан-машиной, расслабленно откинулся на спинку. На Кирк он почти не смотрел – гладил льдистым взглядом окружающие пейзажи: кривые дома, до смешного узкие улочки, рынки и базары, редкие торговые центры. ― Во, там паркуйся, ― он ткнул пальцем в сторону небольшого двухэтажного здания, на первом этаже которого красовалась большая вывеска «Частный детский сад «Колено тролля».

Дети бегали во дворе, огороженным невысоким деревянным забором, раскрашенным всеми цветами радуги. Оресту в глаза сразу бросился пацаненок, который строил других мальчишек и девчонок его возраста – что-то кричал, размахивая игрушечным пистолетом, деловито ходил туда-сюда и смотрел так пристально, словно преступника пытался вычислить. Орест ухмыльнулся: мой парень. Джонас сразу, как только увидел отца, изменился в лице: заулыбался, запрыгал на месте, а потом, игнорируя встревоженных внезапным приливом радости воспитательниц, ловко перемахнул через ограду и бросился к отцу в объятья. Пирос ловко подхватил сына и выпускать не собирался.

― Ты чего пришел так рано? ― спросил Джонас и шмыгнул носом.
― А че, не рад меня видеть? Могу уйти.
― Нет! Рад! Мне с ними скучно, я с тобой играть хочу.
Для Джонаса отец всегда был примером для подражания – он им хвастался и безмерно гордился, а поэтому испытывал потребность в наиболее частом общении с родителем. Орест делал все, что мог, но работа, увы, на компромиссы шла редко и очень неохотно.
― А это кто? ― спросил Джонас, повернув голову в сторону Кирк. Он глядел на нее с нескрываемым любопытством и с добрым интересом, как умеют смотреть только дети.
― Она сама тебе скажет.

+2

30

Звук взревевшего автомобиля разрывает практически пустующую парковку перед шатром, стоит ключу в замке зажигания повернуться по часовой стрелке, но этот звук отнюдь не вырывает меня из собственных размышлений, который медленно, но верно копились где-то в самом дальнем углу сознания, и вот сейчас, в эту самую секунду, когда взгляд цепляется за информацию на навигаторе, а руль выворачивается в сторону выезда с парковки, они достигли своего апогея, заставив поджать губы. Попытки сосредоточиться на дороге, залитой теплым, ярким греческим солнцем, не увенчались успехом; взгляд, то и дело цепляющийся за прохожих, стремительно перебегающих через дорогу на допустимый сигнал светофора, тут же возвращался в исходное положение, следил за дорогой, за нагретым асфальтом, чуть ли не плавящимся под напором решительного солнца - а ведь на дворе еще даже не лето.

Красный свет врезается в глаза, и Чероки плавно подъезжает к линии "стоп", останавливаясь всего в нескольких сантиметрах, а я, одной вытянутой рукой продолжая сжимать кожаный руль, откинулась на спинку, локтем второй упершись в подлокотник, и бездумно уставившись в слегка приоткрытое окно, пропускающее в салон слабые дуновения прохлады.
Чем меньше оставалось ехать до назначенного места - если верить цифрам на навигаторе, то через два с половиной километра мы достигнем конечной точки, - тем сильнее начинало выбивать чечетку мое тревожное сердце. Я уже и позабыла, когда последний раз - не считая сегодняшнего дня, и дня, когда наша размеренная семейная жизнь скатилась в нихуя, - испытывала подобные ощущения. Мне было не так страшно отправляться на очередную гонку, не было и толики той тревоги, которая царила в душе сейчас, хотя даже не смотря на всю незначительность мероприятий, на которых мне доводилось бывать в качестве участника заездов, исключать плачевный исход нельзя было ни на секунду. Здравая конкуренция, зависть, алчность, и прочите другие моменты, которые шагали в ногу со статусом непревзойденной гонщицы, влекли за собой самые разнообразные последствия, начиная от уважения - потому что девушка, выигравшая несколько гонок подряд, не может не заслужить определенный высокий статус, - и заканчивая перерезанным тормозным тросом - что априори не может предвещать ничего хорошего.
Но даже это пугало меня не так, как пугала приближающаяся встреча с сыном, который меня вряд ли узнает, ведь прошло слишком много времени. Это понимание словно ножом по сердцу резало, оставляя невидимые глазу, но прекрасно ощущаемые раны, кровоточащие, и вряд ли способные исчезнуть в самое ближайшее время.
Прекрасно понимала, что сама виновата, что поступила крайне опрометчиво три года назад, потеряв не только мужа, но еще и сына, но, к сожалению, сил на то, чтобы обернуть время вспять и исправить ошибки, у меня не было, и никогда не будет. Остается лишь плыть по бурному течению, пытаться цепляться за подворачивающиеся под руку сучья и поваленные деревья, и надеяться, что со временем некто свыше позволит выбраться на твердую землю.

Проследив за пальцем мужчины, указывающим направление, я вывернула руль, и остановилась у обочины. Подавшись вперед, и предплечьями облокотившись на руль, посмотрела сначала туда, где весело резвились дети, после чего повернула голову в сторону спокойного, флегматичного Ореста, покинувшего салон. Сама же выходить не спешила, будто барьер какой-то чувствовала. Пусть я не понимала - или просто не хотела понимать, - но это был банальный страх. Какой-бы сильной внешне я не была, внутри давно от былого железного стержня остался лишь тонкий, практически стертый в порошок прут, который приходилось мастерски прятать за картонной, мнимой оболочкой, позиционируя себя, как несломленного духом человека.
Уткнувшись лбом в скрещенные ладони, и шумно выдохнув, на мгновение прикрыла глаза, после чего покинула салон следом за мужем.

Слишком жарко для того, чтобы наслаждаться погодой; слишком холодно для того, чтобы наслаждаться собственным состоянием - неустойчивым, расшатанным, грозящимся вот-вот потерять равновесие.
Мне не потребовалось много времени для того, чтобы узнать среди немногочисленных детей собственного сына - который, заметив отца, со всех ног рванул в его сторону, ловко перепрыгнув через забор. В этом жесте я словно видела самого Ореста, который нередко точно так же перепрыгивал через достаточно высокий забор, которым был огорожен наш дом, и в привычной для себя манере вваливался ко мне в комнату. Легкая улыбка, сопутствующая воспоминаниям, на мгновение коснулась моих губ, но тут же снова пропала, когда я, остановившись в нескольких шагах от Пироса, заметила на себе изучающий взгляд Джонаса, и его голос. Сердце болезненно сжалось, но все-таки сейчас был совершенно не тот момент, когда позволительно было отдаваться пучине угнетающих мыслей.

- Привет.. сынок, - неловко переминувшись с ноги на ногу, вскинула бровь, и позволила себе улыбнуться более решительнее, неотрывно глядя на мальчишку. Он же, в свою очередь, изогнул брови точно так же, как свойственно было делать лишь Оресту, и, повернувшись к мужчине, сильнее сомкнул руки на его шее, выжидательно глядя ему в глаза.
- Пап, это что, мама? - все-так же любопытно спросил сын, маленькими ладонями сжав ткань на мужских плечах, и заерзав, требуя, чтобы тот отпустил его. Он не приближался ко мне, предпочитая оставаться рядом с Орестом, мне доводилось видеть легкое замешательство в его глазах, и все это прекрасно понимала, потому что не глупой была, и знала прекрасно, что сын глупым не был тоже.
Дети от природы доверчивы и наивны, и фундаментом их сознательности является как раз то, что вливают в уши именно взрослые. Что сказали родители - то и есть правда. Но Джонас с детства был смышленым ребенком, развивался куда быстрее, чем многие дети его возраста, чем удивлял врачей, проводивших плановые осмотры здоровья. И сейчас он в очередной раз доказывал, что в плане мозгов пошел.. ну, в Ореста, да - я никогда и не отрицала, что большую часть жизни прислушивалась больше к эмоциям и чувствам, шагая у них на поводу, а не к голосу разума.
- Да, Джонас, это я, - все-таки сделала короткий шаг в их сторону, но тут же остановилась и подняла взгляд, потому как в нашу сторону уверенно направлялась женщина средних лет.
- Молодой человек, - начала она, сведя брови к переносице, но не столько сурово, сколько назидательно. - вы снова без разрешения покинули территорию сада. Я намереваюсь оставить вас без фруктового десерта за непослушание! - она не ругалась, не выглядела раздраженной, и уж тем более злой. В её голосе сквозили нотки упрека, но на губах играла легкая улыбка, которая - судя по совершенно спокойному, улыбающемуся лицу мальчика, - всегда означала благополучный исход, без наказаний, лишения сладостей, или чего-то прочего. Такие воспитатели всегда были на вес золота.
- Мистер Пирос, - её взгляд устремился на Ореста, лишь мимолетно зацепившись за стоящую чуть поодаль меня. - решил забрать сына пораньше? Или случилось что-то?

+2


Вы здесь » Под небом Олимпа » Флэшбек » Giveth the look of God


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC