Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Сентябрь 2013 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
299 : 294
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
A Perfect Circle – Pet от Джона!


ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Giveth the look of God


Giveth the look of God

Сообщений 41 страница 60 из 61

1

http://funkyimg.com/i/2ngho.jpg♦ ♦ ♦ ♦ ♦w h y' s   t h e r e   g o t t a   b e   a   t e s t   o n   e v e r y   b r e a  t h
I' m   h o l d i n g   t o   m a k e   i t?
I' l l   f i n d   a   w a y   f o r   y o u

Название: Giveth the look of God..
Участники: Orestes Piros & Kirk Piros;
Место: где-то в Афинах;
Время: в начале - май 2012;
Время суток: в начале - полдень;
Погодные условия: пасмурно, но достаточно тепло;
О флешбеке: Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое. ©

+4

41

Цветы в вазе, пиво на столе, благоверная рядом, мясо перед рылом – что может быть лучше? Идеальное начало второй половины дня.

Орест, коротко поцеловав Кирк в лоб, отдаляется и грузно валится на стул, который разражается протяжным жалобным стоном под немалым весом грека. Пирос внимания не обращает – только устраивается удобнее, вызывая очередной приступ сомнительного мебельного оргазма. Перед тем, как приступить к долгожданной трапезе, Орест поднимает голову и смотрит на жену, брови вопросительно вскидывает, мол, жрать будешь, любовьмоя? Кирк отрицательно мотает головой, Орест в ответ флегматично (ему больше достанется) жмет плечами и впивается зубами в сочный кусок хорошо прожаренного стейка. Блять, как шикарно. Кажется, еще нигде и никогда Орест не жрал настолько вкусного мяса. А все потому, что приготовлено с любовью. Или просто на оливковом масле, но все равно с любовью.

Брокколи, заботливо положенную рядом с мясом, Орест не менее заботливо  отодвигает в сторону – вот еще, будет он мясо портить овощами – пресными, резиновыми, безвкусными. Впрочем, случайно зацепив капусту вилкой, он все же отправляет раздражающий овощ в рот и с удивлением признает, что эта женщина, кажется, способна даже из говна сделать конфетку. Овощи получились не хуже, чем мясо, и Пирос стремительно очищает тарелку от содержимого. Совсем скоро на столе не остается ничего, кроме солонки и перечницы, даже хлеб весь съеден – а там полторы буханки, межпрочим, валялось. Че сделать, вот такие аппетиты у Ореста. Ими всегда дивились люди, а Пирос, опустошив несколько холодильников махом, уже через пять минут хотел жрать снова. Мать, помнится, таскала сына по поликлиникам и по больницам, но ребята в белых халатах только руки в стороны разводили, мол, мальчишка здоров, как бык, даже не подозревая, насколько правы.

Сожрав все и даже больше (он разве что тарелкой не похрустел), Орест откидывается на спинку стула и закрывает глаза, желая пару минут подремать, а то благоверная еще чет бегает, суетится, мельтешит, ища несчастный купальник. Но стоит Пиросу закрыть глаза, как Кирк тут же возникает перед носом, трясет жалкой тряпкой, которую в народе называют купальником, и упрекает Ореста в том, что он тормозит процесс. Пирос, лениво приоткрыв один глаз, смотрит на Кирк взглядом в стиле «а не ахуела ли ты часом, женщина?» – и снова пускается в сладкую послеобеденную дремоту. Как же хорошо, черт возьми.

— Я передумал, никуда не едем, идем спать, — рявкает он, скрещивая руки на груди и склоняя голову к правому плечу. Щас бы на диван, щас бы мордой в подушку… но вместо этого Пирос ловко подскакивает вверх, вставая но ноги. Быстрой сменой положения в пространстве грек надеется прогнать настойчивую дремоту, но она, липкая сука, не уходит, поэтому по пути на пляж приходится заехать в небольшое кафе и купить крепкий двойной эспрессо. Но и он не возвращает бодрость духа, поэтому Орест, едва ступив на безлюдное побережье (все на работе вообще-то), расправляет полотенце и валится на него, как на кровать. Он даже футболку с шортами не снимает.

Но в одежде жарко.
Лениво приподнявшись, Орест стягивает футболку через голову, лохмача волосы, и кидает ее рядом. Вот щас заебись становится.

— Ну ты хоть разденься, — хмыкает Пирос, но голос сталкивается с теплым бризом и приглушается. — Раздевайся, говорю. Хоть поглядеть на тебя в купальнике, а то сто лет не видел.

Отредактировано Orestes Piros (24.03.2017 16:27:38)

+2

42

После сытного обеда, по сути, неплохо было бы устроить сиесту, развалившись на добродушном диване, разместив голову на мягкой подушке, и проведя в таком положении ближайшие часа два - а то и три.
И Пирос не прочь этим заняться: расплывшись на стуле, и удовлетворенно прикрыв глаза, он всем своим видом показывал, что двигаться куда-либо сейчас - да даже пальцем, - смерти подобно. Прости, дорогой мой, сам выдвинул идею поехать на пляж, а я, как любящая и покорная жена, согласилась с последовательностью действий, так что будь добр - хорош сидеть, когда надо не сидеть, а брать ноги в руки и идти в сторону машины. В конце-концов, лично я сейчас плотно не обедала, потому как заведомо ознакомилась с грандиозными планами мужа - а зная себя в те моменты, когда желудок с нескрываемым удовольствием от перепавшей еды начинает требовать спокойствия и тишины, я обязательно поддержала бы идею со сном, - и предусмотрительно закинулась лишь стаканом апельсинового сока, и небольшим бутербродом.

Позволив Оресту еще несколько минут провести в расслабленном, умиротворенном состоянии, восседая на стуле, и громко сопя в обе ноздри, я быстро вернулась в спальню, и после нескольких нехитрых манипуляций все-таки надела злополучный купальник, с восхищением придя к выводу, что сидит он на мне как и прежде превосходно, хотя, на протяжении достаточно продолжительных археологических раскопок в обширном шкафу, меня не отпускала мысль, что занимаюсь я какой-то несусветной херней, ведь сомнения насчет купальника продолжали вертеться в голове - все-таки последний раз мне довелось надевать его три года назад, если не больше, а после он просто бесполезной тряпкой путешествовал в моей сумке, пылился в шкафу, и был совершенно брошенным.
Но тут, посмотрите-ка, сидит так, будто там ему самое место, а главное - выгодно подчеркивает грудь. Поверх купальника надела джинсовые шорты - задний карман которых неизменно занял телефон, - и белую майку с глубокими проймами.
Громко оповестив мужа о своей полной готовности, вернулась в гостиную, остановившись возле дивана, наклонилась влево, упершись ладонью в спинку, и посмотрела в сторону кухни, где виднелось левое плечо Ореста.

Еще минут пятнадцать потребовалось на то, чтобы раскачаться самой, и раскачать мужа, бредящего сладким сном, подушкой, и лучшим другом - диваном. Только и успевала фыркать да глаза закатывать, глядя на сонного мужчину, в эту секунду больше напоминающего капризного ребенка, которого разбудили ранним утром и против воли заставили топать в сад. Теперь окончательно убедилась, что Джонас перенял от отца не только внешнее сходство и какие-то определенные характерные черты, но еще и повадки, потому как что сын, что отец - если что-то делают без особого рвения, то ныть будут до победного конца.
Криво усмехнувшись собственным мыслям, пропустила мужчину вперед, позволяя первым оказаться под палящим солнцем, и потопала следом, глядя на широкую спину, оторвать взгляд от которой было слишком сложно. Мой мужчина всегда был прекрасен, и не было ничего удивительного в том, что при появлении в общественных местах, мне нередко удавалось перехватывать многочисленные женские взгляды, с нескрываемым восхищением направленные в сторону Ореста, и с такой же нескрываемой завистью направленные на меня, ведь только мне было позволено все то, что они там представляют в своих фантазиях касательно Пироса.

Кстати, про общественные места.
В той части пляжа, где мы оказались, было не многолюдно: какая-то компания из пяти человек разместилась на приличном от нас расстоянии; пара, прогуливающаяся по побережью, прошла мимо нас и скрылась из виду; семья с ребенком, где родители мило наблюдают за своим чадом, а девчушка, в свою очередь, весело подкидывает в воздух песок.
И мы.
Пока изучала контингент, муж успел занять горизонтальное положение, распластавшись на полотенце, и с довольным выражением лица прикрыв глаза. Правда спустя пару минут нахмурился, приподнялся, и снял футболку, чем заставил меня повернуться, обратив внимание. Взгляд проскользил по спине, вниз вдоль позвоночника, остановился на пояснице, и быстро метнулся к лицу, когда слуха коснулся его хриплый голос.
- А ты вставай, - упершись ладонями в теплый, рыхлый песок - они тут же утонули в нем по самые запястья, - оттолкнулась, и выпрямилась, отряхнув задницу. - мы сюда зачем вообще приехали? Чтоб ты спал? - усмехнулась, подцепив пальцами края футболки, и, стянув её через голову, бросила туда же, где лежала мужская футболка. Следом полетели шорты, а я, показательно вильнув бедрами, пошла в сторону воды.

Волны, коснувшиеся ступней, заставили поежиться; на секунду замешкалась, но пошла дальше, и остановилась лишь тогда, когда оказалась в воде по пояс; обернувшись, посмотрела через левое плечо, заметив все еще валяющегося Ореста - кажется, он так и не сдвинулся с места.
- Слыш, хорош спать я тебе говорю, - без какой-либо злобы фыркнула, и со всей силы, что только была - и тут в некотором роде надо сказать спасибо Химере, которая хоть и не делала из меня Геракла, но все-таки какой-никакой силой наделяла, - ударила по беспокойной водной глади. Волны, конечно, это не создало, да и Пирос все-таки на приличном расстоянии находился, но какая-то часть брызг на него все-таки попала, что меня порадовало, а на лице появилась довольная ухмылка. Проделав то же самое еще раз, предусмотрительно отошла подальше, неотрывно глядя на мужа.
Что-то мне подсказывало, что Орест в долгу не останется, а фантазия у этого человека очень изворотливая и богатая.

+1

43

— Оставь, старушка, я в печали, — лениво отмахивается Орест, прикладываясь небритой щекой к просторному полотенцу, что растянулось на горячем греческом песке. Пирос медленно вытягивает руки вперед, подставляя спину прямым солнечным лучам и нежась в них. При всей любви к холодному северу, к пушистым снегам и к двухметровым сугробам, Орест все же искренне наслаждается солнечными ваннами. Ему хорошо под лучами, тепло и комфортно. Но под ними можно только лежать и больше ничего не делать. Заставьте носителя сейчас совершить какие-то телодвижения, да вот хотя бы на спину перевернуться, и все – валите нахуй, пожалуйста, и не возвращайтесь. Он не любит ходить, бегать, прыгать, дышать даже, когда столбик термометра превышает отметку в двадцать два градуса выше нуля. Слишком жарко, душно и знойно. Впрочем, и через это приходится проходить из-за работы. Правонарушители не любят думать о том, насколько комфортно себя чувствует человек, который совсем скоро их схватит, скрутит и за справедливую решетку засадит. Поэтому производить задержания с предварительными играми в «догони меня, кирпич» часто приходится, когда на улице тридцать градусов выше нуля. В тени. Орест на удивление хорошо справляется – выдержки, терпения и сноровки ему не занимать. Потом, правда, изноется и заставит всех людей в радиусе пяти километров жалеть его – такого бедного и несчастного. А те, кто заставил Пироса пробежать марафонскую дистанцию в зной обязательно схватят больше, чем заслуживают. Ибо нехуй. Пирос тоже человек – он хочет спокойствия, безмятежности и умиротворения. На работе в том числе. И ему неважно, что в таком случае он слегка ошибся с профессией.

Устроившись на теплом полотенце удобнее, Орест натягивает футболку на голову, чтобы не напекло, а то схватить коварный солнечный удар ему вовсе не хочется, особенно – в свой долгожданный выходной посреди недели. Носитель приподнимает голову и абсолютно случайно цепляется взглядом за женушку, стягивающую с тела майку. Под майкой – ахуенная, просто, блять, ахуенная грудь, настолько соблазнительно обтянутая купальником, что Орест даже не замечает, как пялится на благоверную несколько минут к ряду. Стянуть бы с нее этот кусок тряпья к чертям собачьим. Такие мысли, судя по голодным взглядам со стороны, топчутся не только в голове Пироса, но и у вон тех пацанов, что пожирают Кирк глазами, переговариваясь между собой. И неважно, что им от силы лет двадцать, ну, может двадцать пять – нехуй даже дышать в сторону моей женщины, а то дышать не сможете в принципе.

Пока Орест мысленно проклинает пацанов, Кирк успевает раздеться полностью и свалить в сторону теплого моря. Носитель соображает это, когда чувствует брызги на собственной обнаженной спине. Теперь прошлепать следом за Кирк – дело принципа, надо же показать сосункам, кто здесь батя. Пирос приподнимается и, упершись ладонями в песок, ловко отталкивается, занимает уверенное вертикальное положение. Орест выглядит куда сильнее, матерее и брутальнее пацанов, поэтому те, заметив недружелюбный взгляд полупрозрачных глаз, вроде и спешиваются, а вроде и принимают действие как вызов. В любом случае Пирос смотрит на них, щурясь и саркастично кривя губы, потом валит в сторону море, а уже в море он валит Кирк. С прыжка. Орест заставляет ее уйти под воду, намокнув целиком и полностью.

Он и сам на какое-то время оказывается под соленой водой, но тут же выныривает, хватает губами воздух и распрямляется. А че, заебись. Хороша водичка.

Орест, к слову, в долгу не остается, так как ловит на собственной спине несколько любопытно-флиртующих взглядов со стороны стайки женщин, нежащихся в тени большого пляжного зонта. Он не обращает на них внимания, но все же приятно. А еще приятнее то, что от ненаглядной эти взгляды точно не утаиваются – Кирк вообще обладает волшебной способностью замечать баб, которым нравится Орест, быстрее, чем сами бабы это осознают. Помнится, в первую встречу после долгого-долгого расставания она оставила официантке в кафе гневное послание на салфетке, чтобы та даже не думала раздевать Ореста глазами. Такая мими, вообще прям. 

— Знаешь, че я щас с тобой сделаю на глазах у всех наших наблюдателей? — Орест приближается к Кирк, когда та выныривает из воды. В полупрозрачном  взгляде не читается ничего хорошего. Он ухмыляется, подается еще ближе, заводит руку за девичью спину и просто стаскивает с нее верх купальника. Кирк в воде по горло, поэтому никто не видит того, на что имеет право палиться только Пирос. — Отнимай, —  или можешь уговорить. На твое усмотрение.

Отредактировано Orestes Piros (28.03.2017 15:51:44)

+3

44

Орест, как самый настоящий мужчина, после обеда предпочитал распластаться по первой подвернувшейся под руку поверхности, и совершенно неважно, какая именно это будет поверхность - мягкий, уютный диван, или не менее мягкий, теплый песок. Провести в таком положении он мог дьявольски много времени, и чем дольше будет длиться сиеста, тем счастливее станет мой дорогой муж. Впрочем, подобное состояние у него было не только после завтрака, обеда, или ужина, варьирующихся от "легкий перекус", и до "нажраться до отупения". Со вторым вариантом, как бы странно это не звучало, сталкиваться лично мне не доводилось, потому что в любой ситуации, и при любом раскладе Пирос оставался голодным, и даже закинув в себя целого буйвола, через пятнадцать минут - и это в лучшем случае, - начинал сокрушаться по поводу того, что голоден, что самое время сожрать чего-нибудь вкусного, иначе у бедного-несчастного желудок в тугой узел свернется, и вряд ли когда-нибудь развернется обратно. Кстати о нем: я всерьез начала задумываться, что у этого человека вместо желудка самая настоящая черная дыра, в которую закидывай еду - не закидывай, а толку столько же, сколько в медведе грации.
Нет, я не жалуюсь, и даже не собираюсь этого делать, потому что смотреть, как Орест сметает приготовленную с безграничной любовью еду - занятие чертовски милое, а сытый муж - довольный муж, пусть и всего на некоторое время. Да и провести несколько часов, развалившись на диване у него под боком, положив голову на грудь, и погрузившись в легкую дремоту под размеренное дыхание, мне тоже очень нравилось.
Впрочем, что уж говорить, мне вообще любое занятие нравилось, если вечно ухмыляющаяся бородатая морда любимого мужчины находилась рядом.

Конкретно сейчас вот Орест пусть и находился неподалеку, но.. не рядом, совсем не рядом. И я понимала его нежелание двигаться: он, видимо, решил слиться с пространством до тех пор, пока импровизированная прогулка не закончится, и можно будет без раздумий сменить полотенце и песок на диван в гостиной. Или кровать в спальне. Или любое другое место, находящееся в квартире, и подходящее для того, чтобы лечь, и снова притвориться мертвым.
Но нет, родной мой, вытащил из дома, так будь добр, не валяйся тюленем на берегу, подставляя широкую спину не только теплым солнечным лучам, но и пожирающим взглядам мимо проходящих женщин, без особого стеснения заглядывающихся - головы разве что не сворачивают (а жаль, ибо нехуй).

И когда Пирос поднялся со своего места, я невольно напряглась, потому что прекрасно знала - месть не заставит себя долго ждать, пусть и будет она немного не в том виде, в котором все привыкли её видеть. Он не сразу пошел в мою сторону, остановился, и некоторое время просто смотрел на группу парней, тем самым заставив и меня обратить на них внимание. Повернувшись, я немного замешкалась, словив некоторые взгляды на себе, и это, пожалуй, было моей главной ошибкой, потому что пока я с недоумением смотрела на мальчишек, вскинув бровь, Орест воспользовался моментом. Неожиданно оказавшись под водой, я зажмурилась и рефлекторно ушла в сторону, оттолкнулась ногами от дна - благо было не очень глубоко, - и оказалась на поверхности.
- Знаю, че я сейчас сделаю с тобой, любовь моя, - угрожающе, но беззлобно пробубнила, проведя ладонью сначала по мокрому лицу, а затем по не менее мокрым волосам, загладив их назад, чтобы в глаза не лезли. Но сделать мне, как это обычно и бывает, так ничего не удалось, потому что мужчина слишком быстро оказался в непосредственной близости, и слишком нагло обнажил грудь, оставив верх от купальника в собственной руке. - Пирос, че еще за шутки? - вскинула бровь, подавшись вперед в попытке отобрать злополучную тряпку, но Орест тут же отвел руку назад, не позволив мне это сделать. По самодовольной ухмылке понятно, что ему доставляет непомерное удовольствие вся эта ситуация, и делать он будет все, что угодно, лишь бы продлить этот момент, да меня лишний раз позлить. Вот только злиться я не собиралась, точно так же, как не собиралась и пытаться отобрать лифчик силой.
- Отнимать, значит, да? - ухмыльнулась, глядя в льдистые глаза, в которых так завораживающе сейчас плескалось теплое море, но в то же время они так умело заставляли чувствовать мнимый холод, от которого мурашки то и дело по телу бегали. А потом мой взгляд совершенно случайно съехал в сторону, заметив несколько женщин, все с тем же неподдельным интересом наблюдающих за нами - но, по большей части, все-таки за Орестом.
Ничего удивительного, я знаю, что мой мужчина прекрасен.
И все-таки одного знания мне почему-то сейчас было не достаточно. Мне хотелось, чтобы они видели не столько то, что он - мой мужчина, сколько то, что я - его женщина.
Ухмыльнувшись, я молча подалась вперед, положив руки на бока мужа, и оказавшись в непосредственной близости; смотрела в глаза, в то время как одна ладонь ушла ему за спину, легла на поясницу, но тут же проскользила вверх вдоль позвоночника; вторая ладонь наоборот опустилась вниз, легла на пах, и слегка сжала член через ткань.
Забирать ничего я не планировала, потому что знала - отдаст сам.. потом, когда-нибудь, когда будет более подходящий момент. А сейчас просто стоять и ухмыляться, глядя в родные глаза, было выше моих сил. Именно поэтому, подавшись вперед еще немного, я коснулась губами его губ, начав медленный, неторопливый поцелуй, но тут же съехав на сильную шею - мокрую и соленую от морской воды.
На самом деле изначально в голове вертелась мысль, что следует всего лишь подлить масла в огонь, заставив мужчину испытать потребность взять прямо здесь и сейчас, но в конечном итоге забрав верх от купальника, лишь показательно улыбнувшись - а отработав этот облом потом, в ближайшем будущем - потому что сам напросился.
Но сейчас я четко понимала, что сама нихрена не могу сдерживаться, ибо все это время слишком сильно желала мужа - всего, целиком и полностью, без остатка, - и стоило начать поцелуй, как от выдержки не осталось и следа.

+2

45

Пожалуй, это даже немного весело – вот так дразнить Кирк, зная прекрасно, как она изнемогает на самом деле. Сама виновата, любовьмоя, что не накинулась раньше, когда мы оба дома топтались. Или вчера вечером, сегодня утром – столько времени имелось в распоряжении, а ты терпела, мельком облизывая глазами мою обнаженную спину. Ага, как будто я не видел, когда на работу утром собирался, что ты, упершись щекой в сонную подушку, безотрывно глядела в зеркало, внимательно исследуя кубики пресса. А когда я голову повернул, то глаза закрыла – не при делах типа. Моя хата с краю – ничего не знаю. Я ухмыльнулся в ответ и натянул на плечи футболку, лишая тебя незабываемого утреннего представления. Я, правда, не думал, что ты вот так просто дашь мне уйти – ждал, что накинешься сзади, сорвешь футболку, как умеешь, и повалишь на кровать, но нет, ты решительно продолжила делать вид, что спишь. А я ведь первый на рожон не полезу – я себе слово дал. Хуй знает, зачем и почему, но обещание – дело такое, его нарушать нельзя, особенно, когда себе обещано. Так что сидишь без секса до тех пор, пока сама не спровоцируешь. Я тоже. Сдерживаться становится все сложнее и сложнее, поэтому, любовь моя, поторопись – а то все получится куда быстрее, чем хотелось бы.

И в этом гребанном море я чувствую, что терпение, до этого тихо трещавшее по швам, рвется на части оглушительно громко. Ее ладонь, якобы невзначай коснувшаяся моего члена, вызывает не стон, не протяжный выдох, а крепко сжатые зубы. Нет, это все, конечно, неебически приятно, но, блять! – женщина, у нас нет для секса походящих условий, если ты, конечно, не желаешь раздвинуть ноги под водой. Не думаю, что это будет удобно, а об удовольствии и вовсе говорить не стоит. В автомобиле тоже вряд ли получится провернуть сие занятие, ведь стекла не затонированы. Это тебе не частная машина, с которой можно делать все, что угодно, это государственная собственность: царапина – и все, здравствуй, увольнение. Так что варианта два: терпеть или ехать домой. Прямщас. Быстрее, пожалуйста.

Кирк действиями только подливает масла в огонь: она походит ближе, кладет ладони на пресс и поднимает голову, вкрадчиво заглядывает в глаза, касаясь губами губ. И крышу сносит окончательно и бесповоротно – я понимаю, что дальше терпеть просто некуда. Откинув мокрую голову назад, я не свожу с женушки издевательского взгляда, кривлю губы в очередной дерзкой ухмылочке, в общем, ничем не выдаю истинного эмоционального состояния.

— Ты б надела сиськи щас, — советую заботливым шепотом, — а то я кое-что сделать собираюсь, и если ты будешь без тряпья, то все увидят твою грудь, — невзначай жму влажными от морской воды плечами, мол, предупредил, а ты уж сама смотри, натягивать шмотье или светить сиськами направо и налево. В следующее мгновение я подрываюсь вперед и ловко закидываю женушку на плечо, выхожу из воды, держа ладонь на женской заднице, а когда ловлю на себе взгляды тех самых пацанят, то отвешиваю Кирк показательный шлепок, мол, мое. На ягодице остается красный след от ладони. Не намерен я своей женщиной делиться ни с кем, будь то хоть президент, хоть школьник. И нехуй так смотреть. Впрочем, справедливости ради нужно отметить, что Кирк в такой позе выглядит еще соблазнительней, особенно мне нравится грудь, что прижимается к спине.

— Не знаю, как ты, любовь моя, а я терпеть больше не намерен, — вот так и бьются клятвенные обещания о жесткую суровость реальности.

Я затаскиваю Кирк в раздевалку, что заботливо установлена среди пляжа. По сути это четыре стены, криво, но крепко вдолбленные в песок. Тут не только можно скрыться от лишних глаз, но и опереться, если вы понимаете, о чем речь. Кирк я отпускаю, но только для того, чтобы удобнее взяться за упругие ягодицы ладонями, сдавить их и поднять в воздух, заставив оплести ногами торс. В следующее мгновение моя благоверная спиной врезается в стену, а я впиваюсь губами в шею. Кожа мокрая и соленая от морской воды, но мне это не мешает, наоборот, заводит даже. Впрочем, после трехгодовалого перерыва меня любое прикосновения завести может, что и случилось. Не отрываясь от белой шеи, я кусаю кожу и одной рукой стягиваю блядский верх купальника, освобождая грудь и тут же припадая губами к соскам. Я делаю все быстро – лучше сказать – нетерпеливо – вжимая Кирк в стену сильнее. Обе мои ладони с силой сжимаются на груди, когда я начинаю требовательный поцелуй. Я не убираю руки и тогда, когда вторая ладонь стягивает трусы – и ее, и мои. Все шмотье летит на песок, а я с резкого толчка оказываюсь в ней. Бляяять, как хорошо, как заебись, такое ощущение, что всю жизнь этого ждал. Какое-то время я не двигаюсь – стою, упершись лбом в лоб, смотрю на Кирк исподлобья и привыкаю к новым ощущениям. А ведь правильно говорят, что все новое – хорошо забытое старое.

Отредактировано Orestes Piros (04.04.2017 15:43:51)

+1

46

С одной стороны, очередная забава вечно ухмыляющегося и в эту секунду непомерно довольного собой Ореста вышла для меня боком как минимум потому, что сейчас я не имела возможности сделать и пары шагов в сторону берега, потому что в таком случае мою грудь смогут лицезреть все, кто находится в непосредственной от нас близости - начиная от трех девушек, которые раскинули свои телеса на песке по левую сторону, и заканчивая компанией пацанов, с нескрываемым интересом наблюдающих за развитием событий, и что-то друг с другом обсуждающих. Не то, чтобы я стеснялась, или что-то вроде того - нет, я ни разу не стеснялась, потому что искренне считала свое тело достаточно сексуальным и подтянутым, и с совершенно непоколебимым лицом выйти на берег, дойдя до места, где лежала наша одежда, мне не составило бы большого труда; я, скорее, боялась последствий, которые обязательно бы случились, если я решусь на такой опрометчивый поступок: мой дорогой и безмерно любимый мужчина имел достаточно буйный и непокорный темперамент, а вкупе с внушающими размерами и уверенной физической силой он становился практически машиной для убийств. Машиной для убийств, например, тех самых мальчишек, которые не упустили бы возможности поглазеть, стоит мне сделать шаг настолько, чтобы вода перестала касаться ключиц, а опустилась значительно ниже. Любой косой взгляд, любое необдуманное действие или слово настраивали Пироса на волну "разбить нос, выбить зубы, пересчитать ребра", а сегодня мне хотелось бы избежать подобных исходов. Да и не только сегодня, к слову, потому что в таких ситуациях я волновалась не столько за того, кому "посчастливилось" напрямую познакомиться с массивным кулаком Ореста, сколько за него самого, потому что у медали была и обратная сторона - менее светлая, и не такая блестящая: муж, прекрасно осведомленный о своей силе, не всегда способен был вовремя остановиться, а желание доказать всем свое нерушимое великолепие, вдолбив это в голову, в ребра, или живот оппонента, иногда доводило до крайностей, во время которых разумно смотреть на ситуацию не представлялось возможным, и там, где следует отступить, Орест лишь с большим рвение бросался на амбразуру. Оттого и получил некоторые шрамы на теле - они, конечно, никаким образом его не портили, но мне от этого легче не становилось, потому что практически всегда, когда мой взгляд цепляется за тот или иной след от ножа ли, или от пути - не важно, то в голове сами собой появляются мысли о том, что при менее удачном стечении обстоятельств любая из этих ран могла оказаться последней. А самое ужасное знаете что? Что их львиная доля - это результат моих необдуманных действий, из-за который Пирос ввязывался в проблемы, в свою очередь стараясь вытащить из них меня.
Поэтому, будучи наученной хреновым опытом, я предпочитала лишний раз своего мужчину не провоцировать. А вместо этого невольно спровоцировала себя, когда оказалась совсем близко, и эта близость невероятно сводила с ума. Ни поцелуи, ни прикосновения, ни взгляд - хотя и это тоже, - а сам факт того, что Орест совсем рядом, стоит практически вплотную, и неизменно ухмыляется. Наверное, всему виной эти три года, которые позволили понять - мужчина является не только неотъемлемой частью моей жизни, но и делает её значительно красочнее именно за счет таких вот моментов, когда одно только нахождение рядом заставляет крышу медленно съезжать.

Голос мужа заставил меня отдалиться, скользнуть внимательным взглядом по его лицу, слегка сощуриться, и резко выхватить из его руки мокрый лифчик, который тут же вернулся на свое законное место. Вот только два нюанса все-таки остались: во-первых, я все еще хотела своего мужчину, и по глазам, которые жадно блуждали по сильным, влажным плечам, это было хорошо заметно; во-вторых, меня немного напрягало его вот это вот "кое-что сделать собираюсь". Нет, я как-бы понимала, что ничего ужасного он делать не будет, но зная довольно-таки богатое воображение Ореста, предположений была масса, и все они не особо меня радовали.

Впрочем, зря не радовали, потому что свелось все к весьма приятному занятию. Правда предварительно пришлось оказаться на мужском плече, повиснув на нем без возможности спуститься на твердую землю, а все протесты Пирос благополучно игнорировал - еще и ладонью по заднице прошелся, заставив дернуться, и в ответ хлопнуть ладонью по пояснице.

- А больше терпеть и не надо, - уже будучи в тесной кабинке, тихим эхом слова срываются с губ и тонут в сдавленном, таком же тихом стоне, когда влажная спина касается прохладной стенки, заставляя поежиться от контраста с теплотой тела, губы Ореста нетерпеливо касаются шеи, заставляя слегка запрокинуть и наклонить голову, подставляя горячим поцелуям кожу, а ноги сильнее скрещиваются за спиной мужчины. Каждое его действие, каждое его прикосновение заставляет дышать чаще, желать сильнее, и чувствовать, как возбуждение достигает предела. Ладонь касается плеча, проходится подушечками пальцев по шее, и уходит вверх, сжимая волосы на затылке, а очередной стон - более четкий и громкий, приглушается требовательным поцелуем. Буквально несколько мгновений, уверенные действия мужа, и я почувствовала, как он вошел - резко, как и прежде без лишних церемоний, тем самым заставив прогнуться в пояснице, прижавшись животом к его прессу.
Я видела его взгляд, исподлобья смотрящий на меня перед тем, как он начал двигаться, видела, что он ждал этого момента не меньше. Каждое его движение сопровождалось громкими выдохами, поцелуями, когда мои губы касались его шеи, колючих скул, подбородка, щек, когда язык проскользил за ухом, а зубы слегка сжались на мочке; каждое движение заставляло выстанывать его имя, в то время как одна рука продолжала сжимать волосы на затылке, а вторая прошлась по спине возле лопаток, оставив там заметный след от ногтей.
И все это обязательно позволит целиком и полностью убедиться в том, что даже в самых краховых жизненных ситуациях есть шанс на благополучный исход. Только это случится потом, когда мы окажемся за пределами этой кабинки, вернемся домой, по дороге заехав за сыном. А сейчас, в пределах этих четырех стен, может быть только обоюдная страсть, которая накрывает с головой, и становится поводом для сдавленных стонов и шумных выдохов.

+1

47

За три года, проведенные без Кирк, я не жаловался на отсутствие женского внимания и секса. Я действительно думал, что между нами все кончено, поэтому праздно шатался по злачным местам, цеплял дам посимпатичнее, покупал им крепкие коктейли и наблюдал за соблазнительно раздвигающимися длинными ногами, между которыми потом удобно пристраивался. Не совру, если скажу, что за эти три года без Кирк я трахался – именно трахался, а не занимался любовью – даже больше, чем до встречи с ней. Порой я и вовсе устраивал какие-то бессмысленные секс-марафоны: однажды проснулся в обнимку с двумя голыми девками, как-то не вылезал из кровати целых два дня. Я не вдавался тогда в подробности того, что творю – вытворяю точнее – просто наслаждался, казалось бы, долгожданной свободой. Только недавно я осознал, что вовсе не вольный кайф ловил, а пытался забыться. Без Кирк мне было скучно, грустно, тошно. Мне не хватало моей жены и женщины, и я отчаянно силился чем-то ее заменить. Как заядлый алкаш, который не может больше принимать на грудь, переходит на наркотики, так и я перешел с Кирк на других женщин – дешевых и доступных. Но от этого мне легче не становилось. Я чувствовал необходимость только в ней, потребность, как в глотке воды или в доступе к кислороду. И даже мой организм требовал Кирк. Только ее и никого другого.   

А теперь добрался. Вот она совсем рядом, совсем близко – опоясывает горячими ногами торс, сжимает ладонями влажные от морской воды плечи, путается пальцами в растрепанных волосах и едва сдерживает стоны. Моя женщина снова только моя – и весь мир катится нахуй. Мне плевать на то, сколько баб было до нее за эти три года, мне срать  и на то, крутились ли возле нее блядские мужики. Хотя, че там, конечно, крутились, ибо даже слепому известно, насколько Кирк хороша. Везде и во всем: в общении, в манере подавать себя, в ведении хозяйства, в воспитании детей и меня, в сексе тоже. И все это исключительно мое. Снова.

Чувство собственности никто не отменял. Оно живет во мне, разрастается и порой бесоебит, потому что нехуй, моя дорогая, быть настолько прекрасной. Но да ладно, оставим высокопарные оды, перейдем к делу.

Взглянув благоверной в глаза, я снова начинаю поцелуй: требовательным языком раздвигаю ее губы, прохожусь по ровному ряду белых зубов, касаюсь неба и сплетаюсь с ее языком. Фактически я имею ее рот, теоретически – ограничиваться ртом не собираюсь, поэтому тут же подаюсь вперед и начинаю двигаться. Изначально мои движения размерены и спокойны, но с каждым толчком становятся все резче, быстрее и грубее. Прости, любовь моя, но о какой нежности может быть речь, когда тебя не было рядом целых три года. Я одичал, и ты почувствуешь это на себе. Не прекращая движений, я поднимаю одну руку и запускаю в белокурые волосы, рывком сжимаю в кулак и заставляю запрокинуть голову, чтобы подставила шею поцелуям. Я облизываю кожу, кусаю, оставляю заметные засосы. Все мое. Но мне мало. Выхожу из нее и отдаляюсь, позволяю встать на ноги, но тут же разворачиваю благоверную за плечо и толкаю к стене, в которую она вжимается грудью. Взявшись за аппетитные бедра, я тяну на себя, вынуждая нагнуться. Кирк упирается руками в стену, стонет и горячо шепчет мое имя, пока я вдалбливаю, вгоняю член до упора. Я хватаю ее за волосы, сжимаю пряди в кулаке, и она выгибается, открывает рот и беззвучно просит еще. Я съезжаю ниже, встаю на колени, а благоверная – на рабские четвереньки – прямо на разгоряченном песке. Крепко сжимаю пальцы на ягодицах до красных пятен, продолжая жадно вгонять член до упора. Чуть погодя я наваливаюсь на девчонку, става ногу возле ее плеча, а руками упираясь в поясницу.  Блять, как заебись-то. Не хочу, чтобы этот момент прекращался. Но да ладно, у нас целая жизнь впереди. Успокаивая себя тем, что все это повторится ближайшей ночью, я вытаскиваю член и кончаю ей на спину. Пожалуй, рано Джонаса шокировать младшими братьями или сестрами.

И просто плюхаюсь на задницу, крайне довольный сегодняшним походом на море.

+3

48

Этого момента я ждала долгие три года. Этот момент я неоднократно представляла в голове, первые несколько месяцев бесперебойно загоняя себя в жуткую депрессию, потому как считала, что ничего подобного мне не светит, и единственное, что связывает меня и Ореста - это приятные воспоминания некогда счастливой совместной жизни, когда все было тепло, светло, безоблачно и спокойно, а никакие левые воздействия извне не стремились испортить то, что строилось практически целую жизнь - ни больше, ни меньше, потому как наши долгие отношения начались еще в раннем возрасте, и терпеливыми шагами - маленькими и незаметными, - шли к своей конечной точке, которая незаметно для нас обоих была поставлена еще на Аляске, в тот момент, когда легким движением руки в самом низу листка были оставлены две подписи, означающие конец наших предыдущих жизней, тесно друг с другом переплетающихся, и начало нашей совместной жизни - одной на двоих. А затем и на троих.
И вроде бы все заебись: дом просторный, еда вкусная, сын беспечно и довольно наводит свои порядки, переворачивая все вверх дном, любимый муж всегда рядом, а превосходный секс систематически нарушает спокойные вечера, тихие ночи, и сонные утренние пробуждения, но кто же знал, что все это в одночасье перейдет из разряда счастливой реальности в разряд тяжелых воспоминаний, когда одинокими вечерами, разбавленными лишь неизменным урчанием кота, тихим голосом из телевизора, и кружкой горячего глинтвейна, не остается ничего, кроме как медленно, но верно впадать в бесконтрольную депрессию.
Со временем научилась с этим справляться. Не искоренила, не забыли и уж тем более забить не смогла. Просто свыклась, приняла все это, как должное, и жить стало немного легче, хотя Ореста чертовски не хватало: не хватало его укоризненного льдистого взгляда, когда я, непроизвольно махнув рукой сильнее, чем нужно, случайно проливала на его футболку остывший чай, или прохладное пиво; не хватало его урчащего, ленивого голоса по утрам, когда будила и говорила, что пора на работу, а он нехотя перекатывался на другой бок и, утыкаясь носом в подушку, бубнил что-то невнятное про пять минут.
Да даже сам факт того, что он рядом - неважно, какой именно: довольный или расстроенный, немного раздраженный или чертовски злой, голодный или.. до жути голодный, - делал меня значительно счастливее.
Но его не было, и единственное, что выручало - это хорошая память, хранящая все моменты, чувства, и ощущения, которые мужчина дарил.

А потом жизнь еще раз доказала, что имеет свойство круто меняться, и только от нас зависит, хватит ли мастерства удачно вписаться в этот крутой поворот, или же на большой скорости "посчастливится" улететь в кювет.
У нас, как оказалось, мастерства хватило, и все наладилось, да только прошло две недели с момента нашего примирения, и моего возвращения в семью, а до секса дело дошло почему-то только сейчас. Я хотела Ореста. Я дьявольски желала его, целиком и полностью, и эти две недели, видит Бог, были для меня невыносимыми в этом плане, потому что одно дело вспоминать, представляя в голове его руки на собственном теле, его губы, требовательно впивающиеся в мои, его быстрые и резкие движения, заставляющие срываться на громкие стоны, и совсем другое дело, когда мой мужчина, имеющий просто бесподобное тело, ходит в непосредственной близости, светит оголенным рельефным прессом, а я отчего-то не могу позволить себе просто молча ухватиться за его запястье, повалив на себя, и наконец-то получив то, чего так рьяно желала.

Но невидимая черта оказалась преодолена обоюдно, когда ни я, ни Орест сдерживаться больше не могли. И тут плевать совершенно, что находимся мы на многолюдном пляже, что деревянные стенки этой кабинки не способны удерживать стоны, рвущиеся из груди, и привлекающие лишнее внимание; плевать, что всего в нескольких метрах от нас прошла группа людей, которые, возможно, все слышали - или нет, потому что громко о чем-то переговаривались.
Плевать на все, потому что здесь и сейчас есть только Пирос, который двигается не аккуратно, медленно и дразняще, а трахает - грубо, резко, так, как умеет это делать, и так, как мне это нравится.
Покорно запрокинув голову, встретилась затылком с деревянной стенкой, а с приоткрытых губ вновь грозился сорваться сдавленный, протяжный стон, который съехал на невнятное мычание, когда я закусила нижнюю губу, прикрыв глаза от удовольствия. Мужчина целовал, кусал кожу, проводил по ней языком и обдавал горячим дыханием, а я откровенно наслаждалась этим, медленно сходила с ума, и понимала, что еще немного - и стоны сдерживать не получится.

Орест меняет позу, позволяя мне оказаться на твердой земле - ну, относительно твердой, - и в тот момент, когда входит снова, вместе с протяжным выдохом с губ все-таки срывается сдавленный стон. Ладони, точно так же как и грудь, упираются в стену, но одна из них скользит вверх, и останавливается чуть выше головы, а я податливо прогибаюсь в пояснице, подавшись бедрами навстречу движениям мужа и запрокидываю голову назад, когда он сжимает волосы, тянет их на себя, заставляя прогибаться сильнее. И я поддаюсь, а с губ вместе со стоном срывается его имя. Затем снова. И снова.
Прежде чем оказаться на четвереньках, я, слегка подавшись назад, успеваю увести вторую руку за голову, кладу ладонь на шею Пироса со стороны затылка, и, немного выпрямившись, но так же прогибаясь в пояснице, поворачиваю голову, касаясь торопливыми губами колючей щеки, скулы, а затем и мужских губ, на которых оставляю короткий поцелуй, а зубы ощутимо сжимаются на нижней.

Я всегда знала, что секс с Орестом бесподобен - дикий, грубый, животный, - и каждый раз искренне считаю, что большего удовольствия быть не может. Но конкретно сейчас убедилась, что очень даже может.
Простите, но стоны я уже не сдерживала - правда они то и дело превращались в протяжные, прерывистые выдохи, потому что прикусывала губу, чувствовала слабый металлический привкус, но не обратила на это никакого внимания. Буквально через несколько быстрый и резких движений, по телу будто электричество пустили, заставив содрогнуться в судорогах, достигнув пика наслаждения.

Орест кончил следом, и уселся на мягкий песок. Я же поднялась, выпрямилась, провела ладонью по непослушным волосам и, развернувшись к мужу лицом, потянула за руку, заставив встать. Ладони легли на его щеки, а губы коснулись мужских губ в медленном поцелуе, позволяя насладиться этим моментом, пока торопливое биение сердца приходит в норму.
- За сыном рано еще, - прервав поцелуй, но не отдалившись, тихо пробубнила, коснувшись носом его носа. - пошли.

Купальник вернулся на свое законное место, а мы вернулись на пляж, где народу стало значительно меньше. Оставив Ореста там, где лежала наша одежда, я быстро искупалась, взбодрилась, и вернулась обратно, застав его сидящим на том же самом полотенце, и курящим.
Присев перед мужчиной, положила ладони на его колени и развела согнутые ноги в стороны, усевшись между ними, и упершись спиной в мужскую грудь. Затылок коснулся его плеча, и вот сейчас стало совсем заебись.

Отредактировано Kirk Piros (19.04.2017 20:35:49)

+3

49

Благоверная, которой явно не хочется и дальше топтаться в четырех сомнительных стенах, занимает вертикальное положение, предварительно оставив поцелуй на моих губах. Я щурюсь, словно сытый кот, едва не мурлыкаю от удовольствия, а когда она отдаляется, то поднимаюсь следом. Натянув плавки, я перепрыгиваю с одной ноги на другую, чтобы блядский песок вывалился – немного неудобно с ним: натирает, знаете ли. Именно потому, что хочу от него избавиться окончательно и бесповоротно, я прыгаю в море следом за женушкой. Кирк там плавает, как морская королева, вся такая красивая и грациозная, а я бездумно плескаюсь, словно довольный жизнью слон. Море я первый покидаю, подхожу к полотенцу, которое играет роль лежбища, и плюхаюсь сверху. Так заебись, просто не передать: тепло, свежо  и солнце приятно припекает спину. Подложив руки под башку, я утыкаюсь небритой щекой в предплечье и закрываю глаза, проваливаюсь, конечно, в царство Морфея. Я вообще везде уснуть могу, спасибо войне, которую я прошел, и которая научила спать под свистящими пулями и взрывающимися снарядами. В Ираке нет удобных спален, мягких матрасов и уютных подушек – храпеть приходилось на сырой земле, пропитанной кровью, поэтому мелкий теплый песок, накрытый махровым полотенцем, сейчас кажется идеальной постель, поэтому нет ничего удивительного в том, что я так быстро проваливаюсь в сладкую дремоту, из которой никак не хочу вываливаться. И даже ребенок лет двух, что истерично разрывает глотку в метре от меня, не может прервать сон. Нет уж, пацан, рыдай сколько хочешь, а я не проснусь. Я встал рано и работа у меня нервная, я заслужил крепкий дневной сон.

Кирк, вылезающую из теплого, словно парное молоко, моря, я тоже не замечаю – а стоило бы, вон, как соблазнительно белый купальник прилип к идеальному телу. Ну да ладно, никуда не денется, у нас еще целая жизнь впереди. Впрочем, три года назад я то же самое думал, но, как известно, кто прошлое помянет – тому глаз долой. И вообще я тут сплю вообще-то, нехуй ко мне с этими своими мокрыми сиськами лезть. Ан, нет, так очень даже мягко и приятно, можешь и дальше жаться, ластиться и льнуть.

Совсем скоро я выпадаю из дремотной реальности и возвращаюсь в реальные Афины, разгоряченные, наколенные до предела. Надо мной – синее небо, кажется, безграничное просто, и на нем ни единого облачка. Небо на линии горизонта сливается с морем – таким же синим и необъятным. Складывается ощущение, что все затянуто одним полотном – радостным и веселым. И по синему холсту летают белые чайки – орут, как бешеные бабы, заставшие своих мужиков с любовницами, кружат и снова орут. Прям как Кирк, когда бьется мизинцем об угол тумбы. Но стоит повернуть голову в сторону – и горы, покрытые, словно темно-зеленым пледом, густыми лесами. А на самой верхушке – снег. Даже не верится в такой контраст: подо мной – горячий песок, надо мной – снега. Хорошо, что больше контрастов нет, не люблю их. Например, мне заебись и внешне, и внутренне. А как может быть иначе, когда рядом ошивается не только любимый сын, но и любимая женщина? При этом я работаю на любимой работе, езжу на любимой тачке и пообедаю любимыми сырными лепешками. Все заебись. Даже не думал, что когда-нибудь такой день случится в моей блядской жизни.

― Заебись устроилась, да? ― хмыкаю, когда Кирк удобно устраивается между моих ног. Сам закуриваю и щурюсь от солнечных лучей. Надо придумать, че дальше делать, а то и дальше топтаться на пляже мне не хочется – заебла жара, если честно. Вот только идей никаких нет, как это всегда бывает по закону подлости. ― Так, любовь моя, думай, че дальше делаем, а то жариться мне надоело. И котелок не варит. Давай, напряги то, что ты почетно называешь мозгом.

+2

50

Теперь я была с Орестом целиком и полностью солидарна в плане дневного сна. После превосходного секса в узкой кабинке - когда вокруг топчется огромное количество народу, с нескрываемым интересом, удивлением, быть может, даже отторжением - потому что "какая некультурщина, занимаются непристойностями в общественных местах", - обращают внимание, когда забиваешь на всех и все, и не можешь сдерживать стоны, потому что это слишком ахуенно, тем более после трехгодовалого перерыва, когда даже в такие моменты адреналин гоняет кровь не хуже, чем во время гонки, - после теплой морской воды, а затем нагретого ярким палящим солнцем песка, самый лучший вариант дальнейшего развития событий - это сон. Точнее, не сон даже, а дремота, несущая за собой исключительно положительные ощущения: спокойствие, умиротворение, и понимание, что любимый муж рядом - совсем рядом, сидит позади, курит, и помимо табачного дыма - который я так не люблю, но который сейчас отнюдь не кажется неприятным, - мне доводится чувствовать еще и его дыхание, чувствовать, как мужская грудь, в которую я упираюсь спиной, размеренно вздымается от каждого вздоха.
Ленивый взгляд скользит по неровной водной глади, цепляется за кружащих и наперебой кричащих чаек, ловит бликующее отражение солнечных лучей, и наблюдает за тем, как волны медленно, размеренно накрывают берег, омывают мокрый песок, и гоняют торопящихся ухватить что-нибудь съедобное и скрыться мелких птиц. Прибрежный шум всегда меня успокаивал, позволял расслабиться и отгонял все гнетущие мысли.
В Барселоне, будучи еще в подростковом возрасте, я частенько сваливала на закрытый, заброшенный пляж, расположенный как раз не далеко от дома. Там было хорошо, там было тихо и спокойно в плане городской суеты, но по-особенному приятно шумно в плане природного звучания.
Со временем начали наваливаться всякие проблемы, я начала впутываться во всякую хрень - где-то по собственной воле, где-то по собственной безалаберности, - и мирные вечера, проведенные сидя на нагретых валунах, отошли на второй план, а затем и вовсе сошли на нет.
Сейчас, сидя рядом с Орестом и изредка довольно улыбаясь, я была благодарна ему за то, что снова позволил все это почувствовать. Правда было одно весомое различие: в эту секунду во стократ ахуеннее потому, что рядом был любимый мужчина.

Наверное, я бы просидела так до самого вечера, пока стрелки часов не перевалили за ту отметку, когда следует брать руки в ноги, и ехать за сыном, но неугомонный Пирос, который может долго просидеть на одном месте только в том случае, если это место - диван, или кровать, решил, что наслаждаться теплым морским бризом хорош.
- Все то тебе не так, - цокаю языком, закатываю глаза, и, упершись предплечьем в мужское колено, слегка приподнимаюсь, но не отдаляюсь - продолжаю сидеть между его ног. Слегка поворачиваю голову, кошусь на Ореста через правое плечо, и в конечном итоге не выдерживаю - кладу ладонь свободной руки на его шею со стороны спины, и притягиваю к себе. Целую медленно, слабо прикусив нижнюю губу, но без требования к продолжению - это подождет до вечера. Просто захотелось поцеловать, потому что слишком большой промежуток времени прошел, чтобы восполнить его одним шикарным сексом.

Правда долго в таком положении провести не удается, потому что откуда-то из недр моих шорт, мирно валяющихся на песке, слышится настойчивая мелодия мобильника. Здрасте, приехали. Чертыхнувшись и мысленно дав себе пропиздону за то, что не оставила его в машине, а бросила среди одежды, в то время как сама находилась непонятно где, я прервала поцелуй и отдалилась.
- Слушаю и внимаю, - поднесла телефон к уху, нарочито громко вздохнув, показывая собственное недовольство.
- Кирк? - отцовский голос на том конце какой-то слишком серьезный, оттого я невольно напрягаюсь и хмурюсь, упираясь взглядом в песок.
- Да.
- Ты дома?
- Э-эм, не совсем, а че?
- Попросить тебя хочу. Найди папку с документами, оставь в сейфе, я заберу её через пару дней. Сам бы нашел, но времени не будет.
- Ладно, поняла.
Ну вот, только археологических раскопок мне не хватало. А это будут именно они, потому что проще найти какие-нибудь останки тираннозавра там, где их быть вообще не может, чем отыскать какую-то там папку в многочисленных отцовских документах.
- Поехали, - лениво поднимаюсь, выпрямляюсь, и коротко смотрю на Ореста. - какую-то отцовскую макулатуру найти надо.

Дорога до загородного дома занимает достаточно времени для того, чтобы успеть проклясть все на свете. На улице жарко, душно, слишком много машин, и люди мельтешат перед глазами. Одно радует: в салоне прохладно - спасибо кондиционеру.
Брелок на связке ключей открывает широкие ворота, позволяя проехать на территорию дома, но стоит это сделать, как я, до этого расслабленная, растекшаяся по соседнему от водительского сидению, приподнимаюсь, упираясь локтем в подлокотник, и хмурюсь. Какие-то странные ощущения, ладонь непроизвольно сжимается в кулак, а я ловлю себя на мысли, что мне знакомо это ощущение.
Спрыгиваю на нагретую, вымощенную камнем площадку перед домом, и хлопаю дверцей немного сильнее, чем планировала.
Химера дает о себе знать, злится и беззвучно срывается на рык. Чувствует поблизости хранителя, и требует свободы. Только, блять, не сейчас, пожалуйста.
Возможно, он просто прогуливается где-то рядом, возможно является другом соседа, к которому нередко наведываются в гости - в любом случае его появление не предвещает ничего хорошего. Как минимум потому, что держать чудовище в узде у меня получается не всегда.
- Эй, - смотрю на мужа, замечая его неоднозначное выражение лица. - ты идешь?

Отредактировано Kirk Piros (12.04.2017 10:38:29)

+1

51

Куда-то ехать мне совсем не хочется, но сбежать с разгоряченного пляжа – очень. Я бы предпочел прогуляться до ближайшего торгового центра, завалиться в холл прямо в плавках, ловя на себе любопытные и недоуменные взгляды, прошлепать в пляжных тапочках в какой-нибудь прохладный бар, удобно разместившийся на цокольном этаже, заказать что-нибудь алкогольное и холодное – и просидеть до самого вечера под струями кондиционера. Моей благоверной такой вариант развития событий приходится не по душе, хотя планы я даже озвучить не успеваю – звонит телефон. Кирк отвлекается на дребезжащий мобильник, а я поворачиваю голову и гляжу на тлеющую сигарету. Надо выкинуть, но мусорить на пляже мне не позволяет совесть – приходится лениво подняться, занять вертикальное положение и, пока Кирк трещит, оглядеться по сторонам в поисках урны. Зрение у меня хорошее, оно обманывать не станет: блядская урна находится в трехстах метрах от места моего нахождения. А потом удивляются, че у них так грязно. А потому что надо предусмотрительно создавать условия для поддержания чистоты! – поставить урны везде, блять, а не через километр друг от друга. Поглядев на Кирк, я понимаю, что она трещать будет еще долго, поэтому молчаливо зажимаю доведенную до фильтра сигарету зубами и медленно сваливаю в сторону урны. Потушив окурок о металлическую поверхность, я выпрямляюсь и разминаю шею, суставы которой хрустят просто оглушительно. Некоторые отдыхающие даже оборачиваются. Извинитепростите, вот такой я громкий. Всегда. Особенно по утрам, когда только проснулся и нужно собираться на работу. Даже Джонас, которого пушечный выстрел разбудить не способен, просыпается и начинает ворчать. Про Кирк и вовсе говорить не стоит – она спит чутко, удивительно, как мой храп не будит беднягу каждые три минуты. Привыкла, наверное. Сильная вещь – привычка эта.

Я возвращаюсь и застаю Кирк собранной. Чекуда?
― Поехали. Какую-то отцовскую макулатуру найти надо, ― поясняет она.
Я флегматично жму плечами, переступаю с ноги на ногу и принимаюсь отряхиваться от песка, который, сука, даже в трусы успел забиться. Вот одна из причин, почему я больше люблю галечные пляжи: камни вряд ли прилипнут к жопе в отличие от блядского песка. Отряхнувшись, оправившись, я запрыгиваю в шорты, на плечи натягиваю футболку, а на голову – кепку. Вот все, теперь я готов, пиздуем, любовьмоя.

Дорога совсем не долгая – горят зеленые светофоры, пешеходы на удивление смекалистые и под колеса не бросаются, пробок тоже нет. Но вообще это неудивительно – все работают, только мы с Кирк бездельем страдает, впрочем, нет – наслаждаемся. Заслужили вообще-то. Автомобиль тормозит возле места, где обитает отец Кирк. Я здесь впервые. Даже странно: мне всегда казалось, что про Кирк я знаю все и даже больше. Но нет, у нее даже отец топчется в таком месте, о котором я ничего не слышал.

Впрочем, сейчас вовсе не о месте я думаю. И не об отце.

Я не вижу, но чувствую, что с моими глазами что-то не то. Короткий взгляд в боковое зеркало автомобиля, и я понимаю: они полностью черные. Ладно, такое бывает, необходимо просто успокоиться и переждать. Я останавливаюсь возле машины, опираюсь рукой на крышу и наклоняю голову, жмурю глаза, пытаясь прийти в себя. Получается паршиво. Сейчас все не так, как прежде, все намного сильнее. Я голоден. Этот голод пожирает меня изнутри. Встряхиваю головой, силясь прогнать наваждение, но ничего не получается: я в плену… чего-то. Краем уха слышу, что тревожная Кирк подходит ко мне, но я останавливаю ее резким взмахом руки.

― Не подходи, ― это не голос, это рычание, перемешанное с тяжелым обрывистым дыханием. Меня колотит. Мое тело больше не мое.

+1

52

Мне совсем не нравится то, что я сейчас чувствую, а чувствую я, как Химера, до этого мирно посапывающая где-то глубоко внутри, вдруг срывается с нагретого места, звенит тяжелыми, невидимыми цепями, и беспрестанно требует долгожданной свободы, желает ощутить то упоительное чувство страха, испытываемое людьми, которые становятся невольными свидетелями чудовища, величественно возвышающегося над ними.
Я не вижу Хранителя, из-за которого происходит резкая смена состояния - с расслабленного, спокойного и мирного, на рассерженное, напряженное, и с трудом контролируемое, - но прекрасно его чувствую.
И, кажется, чувствую не только я.

Потерев указательным и большим пальцами глаза, медленно поворачиваю голову сначала в сторону соседнего дома, затем куда-то вперед, глядя на собственный дом, и непроизвольно принюхиваюсь, вдыхая свежий воздух, наполненный многочисленными запахами: откуда-то доносится приятный аромат только что вынутого из духовки пирога; с участка, находящегося по правую сторону от нас, веет запахом свежескошенной травы; стремительно проехавший мимо автомобиль оставляет после себя мутный шлейф ударившего по острому обонянию запаха машинного масла, заставившего тихо фыркнуть и непроизвольно качнуть головой, отчего светлые, еще не до конца высохшие волосы скатились с плеч.
Все это за считанные секунды смешивается и отходит на второй план, когда внезапно чувствую ранее незнакомый запах. Он ярко выраженный, четкий, будто находится совсем рядом, буквально в метре от меня. Не то, чтобы Химере он не нравился - слишком противоречивые ощущения: с одной стороны, чудовищу, которое привыкло ревностно оберегать свою территорию, не по душе присутствие на ней постороннего, не менее сильного зверя; с другой стороны, он кажется таким знакомым, будто находится там, где и должен быть.

Я не сразу обо всем догадываюсь. Поворачиваю голову, замечаю Ореста, который стоит возле автомобиля, опустив голову, и поджимаю губы, полностью переключившись с непонятных чувств, испытываемых Химерой, на собственные тревожные чувства по отношению к мужу. Несколько решительных шагов, и я оказываюсь рядом с ним, но близко подойти не удается, потому что натыкаюсь грудью на его ладонь, решительно останавливающую, не подпускающую ближе.
- Че с тобой?
Откровенно не понимаю его реакции ровно до того момента, пока слуха не касается звериный рык. Взгляд тут же цепляется за отражение в стекле, и замечает абсолютно черные глаза. Только теперь до меня доходит, почему непонятный запах постороннего чудовища чувствуется так близко.
Это Орест. Вернее, тот, кто предстает передо мной во всей своей красе через несколько мгновений.
Сказать, что я ахуела, когда, отшатнувшись на приемлемое расстояние, увидела перед собой Минотавра - это не сказать ничего. Знаю Пироса так давно, а про то, что мужчина точно такой же Носитель, до этого момента даже не подозревала. Впрочем, он ведь тоже не знает о моем небольшом секрете, который мне только по счастливому стечению обстоятельств удавалось хранить так долго. Я все это время ломала голову над тем, как ему более лояльно преподнести эту информацию - а преподнести надо было, потому что для себя твердо решила - никаких блядских секретов, - но совершенно случайно все в разы упрощается, когда вижу перед собой огромного быка. Вообще-то, если так посудить, ничего хорошего, потому что чудище смотрит на меня своими черными глазами, фыркает, и разве что копытом разъяренным по каменному тротуару не бьет, всем своим видом показывая, что настроен не на самую положительную волну.
Как успокоить того, кто успокаиваться не собирается? По крайней мере до того момента, пока Хранитель находится где-то поблизости.
Как успокоить Химеру, которая не желает оставаться в долгу, и рьяно просится на свободу? Дать то, что она хочет?

- Пирос, не вздумай, - немного наклоняю голову к плечу, слегка щурю один глаз, и смотрю на Минотавра. В ответ получаю несогласное урчание, фырканье, и копыто все-таки ударяется о тротуар, продавливая и ломая кирпичи. - поняла, - выставляю руки в сдающемся жесте, взгляд медленно скользит по территории, пытаясь отыскать какое-нибудь укрытие, после чего делаю короткий, аккуратный шаг назад, стараясь не провоцировать зверя. Не помогает - он провоцируется, и первым делом страдает автомобиль.
Кажется, выбора у меня особо нет, а мысль, что неплохо было бы уравнять шансы, кажется теперь не такой уж и бредовой.
Пока бык раздражается, я ловлю момент, и подаюсь в сторону сада, расположенного за домом. Ловко перепрыгиваю через появляющиеся на пути препятствия, а возле бассейна оказывается уже Химера.

Чудовище переминается с лапы на лапу, проводит острыми когтями по кафельной кладке у самого края бассейна, отчего слышится характерный скрежет, и машет лохматой львиной головой. Задние лапы - они же копыта, - топчутся на земле, а длинный хвост качается из стороны в сторону. Химера не собирается вступать в бой без надобности - она, скорее, предпочитает изматывать жертву, терпеливо дожидаясь момента, когда силы иссякнут, и можно без особых колебаний нанести решающий удар.
В отношении же Минотавра все вообще было очень странно: она не собиралась драться в принципе, а что послужило тому причиной - хрен его знает.

+1

53

Не знаю, о чем думают люди, которые пытаются кого-то или чего-то утихомирить словами. Это примерно то же самое, что крикнуть торнадо: «Эй, парень, заканчивай вертеться и вали отсюда восвояси!». Или убийце, когда он тусуется вместе с тобой в пустом темном доме, предложить пару горячих бутербродов, чтобы перекусить. Еще можно попробовать договориться с медведем, с волком или с бегемотом. Или вот, например, с Минотавром, который еще две минуты назад спал крепким сном, а теперь пробудился. Со сна все злые. Конечно, любовьмоя, почему бы вместо того, чтобы бежать от чудовища со всех ног, не постоять истуканом рядом и не попытаться успокоить его словами? Как только приду в себя – обязательно прочитаю Кирк лекцию о том, как вести себя в опасных для жизни ситуациях. Не стоять, блять, как вкопанная, а бежать, сука, со всех ног бежать! – и как можно дальше. Остается верить в то, что я смогу вернуться к прежнему обличию человека – мужа, отца и полицая – а не останусь в виде разъяренного чудовища надолго. На всю жизнь. Кстати, о чудовище. Кажется, я превращаюсь в него не только изнутри, но и снаружи.

Глаза чернеют – не только радужка, но и белки; руки покрываются гладкой коричневой шерстью, не длинной, как у волка или медведя, а короткой и блестящей, как у коня или у быка. Я смотрю на собственные руки и не вижу их: в глазах все плывет, мутнеет, мажется. Это, пожалуй, хорошо, потому что увидь я, что происходит с моими ладонями, и спятил бы вконец. А ладони мои превращаются в натуральные копыта. Первые несколько секунд от обращения я все чувствую и понимаю, ощущаю невыносимую, просто нестерпимую боль, с которой деформируются несчастные кости, а потом как будто в холодную бессознательность проваливаюсь – ничего не соображаю.

Прощай, Орест.
Здравствуй, Минотавр.

Под горячим греческим солнцем стоит бык размером чуть меньше черного внедорожника, который припаркован совсем рядом. Зверь поворачивает голову, украшенную двумя крепкими рогами, в сторону и в затемненном стекле видит собственное отражение. Оно неинтересно, куда интереснее запах хранителя, что тусуется неподалеку. В воздухе витает еще и душок другого чудовища, но и он не занимает быка. Один чудищем больше – другим  меньше – какая разница? Самое главное – не упустить того, из-за кого весь этот сыр бор случился. И даже благодарность за долгожданное пробуждение не умоляет желания растоптать голову хранителя копытами, разодрать грудь рогами, задавить, задушить, убить. Бык не бежит – он идет, чувствуя, что хранитель еще не знает о надвигающейся катастрофе. Страх за километр чувствуется, но сейчас в воздухе им не пахнет. Через изгородь бык не перепрыгивает – ловкости не хватает – он таранит ее, как танк. Крепкий забор падает, словно вовсе не кирпичный, а картонный. Под копытами хрустит камень. Бык спокойно, словно гуляя, проходит мимо Химеры  – и даже не смотрит на нее. Его не интересуют другие чудовища, только хранители – только хардкор. Следом рушится еще одна стена изгороди, что стоит на пути, и бык оказывается на соседнем участке, украшенном многочисленными кустарниками и деревьями. В центре участка – бассейн. За бассейном – большой дом. Именно в этом доме обитает тот, кто так сильно нужен Минотавру. Дело за малым: достать и убить.

Бык прежним прогулочным шагом ступает в сторону двери, таранит ее рогами, валит и рушит, оказывается внутри. В воздухе вдруг запахло страхом – наверное, хранитель почуял неладное. Бык, втягивая ноздрями неповторимый аромат, топает к лестнице, медленно, но верно разгоняясь.

+2

54

Химера не собирается драться, не собирается бросаться на быка сразу же, как только тот появится в поле зрения. Она вообще очень странно себя чувствует в этой ситуации, и раздражается не столько из-за того, что где-то рядом топчется Хранитель, который даже не подозревает, что стал поводом для появления сразу двух чудовищ, и не столько из-за того, что в недопустимых приделах находится Минотавр, который, в свою очередь, может оказаться достаточно серьезным противником, если положение обострится.
Она раздраженно урчит, скребет острыми когтями кафельную кладку, ударяет массивным хвостом по земле и качает головой потому, что испытывает противоречивые ощущения. Не знает, что следует делать: то ли отстаивать территорию, на которой шараебится другое чудовище, прогонять его, ведь не привыкла терпеть посторонних на тех владениях, которые считает своими по праву; то ли поддаться вполне объяснимому порыву, свербящему где-то на задворках звериного сознания, и сделать то, что делают все Носители, чувствуя рядом потенциальную угрозу в виде Хранителя или Двуликого - убивать.. убивать безжалостно и беспощадно, вгрызаясь острыми клыками в шею, вонзаясь длинными когтями в податливую плоть, и окрашивая все, что находится поблизости, в багровый цвет; то ли вовсе ничего не делать - найти себе уютное место где-нибудь в тени апельсинового дерева, мирно лечь, и наслаждаться предоставленной возможности побыть на свободе, а не быть задавленной в самом темном углу людского сознания, упрямо сопротивляясь каждый раз, когда можно вновь оказаться на свободе, а человеческая сущность пресекает всяческие попытки.

Впрочем, все разрешилось как-то само собой.
Грохот, треск ломающегося камня, и фырканье привлекают внимание Химеры. Она, до этого стоящая на месте, пригнувшаяся, склонившаяся к земле и принюхивающаяся, резко вскидывает голову, поворачивается в сторону шума и хмурится. Сквозь поднявшуюся пыль замечает Минотавра, спокойно идущего по своей траектории, и приподнимает правую губу, оголяя ряд зубов, но не в угрожающем жесте, а скорее в ознакомительном, потому что снова принюхивается, ощущая четкий запах быка.
Чудовище ждет подвоха со стороны спокойного зверя, и чертовски удивляется, когда ничего подобного не происходит. Он проходит мимо, а затем разбегается и ломает очередной забор, оставляя после себя лишь груду сломанного, потрескавшегося, пыльного камня.
Химеру это задевает, наверное. Химера не привыкла терпеть подобное отношение, ведь считает себя величественнее любого другого древнегреческого чудовища - величественным, впрочем, себя считают и все остальные, но это сейчас не так уж и важно. Отголоски здравого смысла и человеческого сознания твердят о том, что не стоит трогать быка, ведь Кирк знает прекрасно - это Орест, а значит причинять вред нельзя ни в коем случае.
Можно ли это объяснить зверю, который за считанные секунды настроился на то, чтобы атаковать? Пожалуй, нет, нельзя.

Из груди животного вырывается громкий рык, хвост в очередной раз ударяется о землю, а Химера разворачивается, и, немного ссутулившись, идет следом за Минотавром. Ловко перепрыгивает через гору разбитый камней, и ускоряет шаг.
Она замечает быка в доме, и переходит на бег, огибает разбитое стекло, перескакивает через сломанную дверь, от которой отталкивается копытами - потому что немного проблематично отталкиваться от скользкого паркета, - и в прыжке, упершись плечом в бок Минотавра, толкает его, сбивает, не позволяя продолжить путь, а вместе с тем переключая все внимание на себя.
Химера не пытается таким образом защитить Хранителя - на него ей похер, точно так же, как похер должно быть на быка. Зачем тогда лезет? Быть может, пытается показать собственное превосходство, а может и для того, чтобы немного усмирить, ведь все еще слишком неоднозначные ощущения испытывает. Могут ли два чудовища стать близки друг другу так же, как стали близки их Носители? Хрен его знает - нет, наверное.
Да и логику в действиях зверя искать не стоит: захотел - послал нахер, и пошел своей дорогой; захотел - и чисто из вредности решил помешать другому такому же зверю; захотел - разорвал на куски.
Последнее, к слову, Химера делать все еще не собирается.
Из-за скользкого паркета она не может удержаться на всех четырех лапах, и, когда приземляется на пол, валится на живот, врезаясь боком в попавшийся на пути диван. Минотавр в свою очередь тоже грацией не блещет, потому сносит своим массивным телом журнальный столик, и какую-то вазу, которая тут же рассыпается по полу множеством осколков.
Они оба поднимаются теперь уже на уверенные конечности, и становятся мордами друг к другу.

В этот момент на лестнице появляется Хранитель. Мужчина лет сорока замирает на верхних ступеньках, и оторопело смотрит то на одно чудовище, то на второе, и, кажется, даже не моргает. Он ахуел. Ничего удивительного, ведь не каждый день в вашем доме устраивают бои такие чудаковатые звери.
Звери эти, к слову, синхронно поворачивают головы в сторону человека. Бык фыркает и бьет копытом; лев - если можно так выразиться, - оскаливается и утробно рычит. Оба всем своим видом показывают, что настроены крайне решительно, вот только замысловатая цепочка того, кто и на кого пытается рыпаться, не до конца понятна. Впрочем, Хранитель, успевший отойти от ступора, решает спасаться бегством, а в качестве отвлекающего маневра использует собственные силы: он, видимо, прибегает к технике, позволяющей затуманить звериный разум, потому что Химера, до этого решительно настроенная атаковать, если того потребует ситуация, в тот момент, когда перехватывает человеческий взгляд, резко жмурится и склоняет голову; она утыкается носом в пол, и трется глазами о лапу, стараясь отогнать от себя непонятную рассеянность.
Опасно, когда в нескольких метрах находится Минотавр, на которого, возможно, техника подействовала точно так же, и только богам известно, как именно он отреагирует.
Оказаться на рогах не очень-то и хотелось.

+1

55

Запах хранителя вдруг становится сильнее, и бык машинально напрягается, каждый мускул мощного звериного тела натягивается, словно тетива лука; кажется, с минуты на минуту зверь ударит железным копытом о плиты пола так, что искры во все стороны полетят, а потом сорвется с места и насмерть протаранит врага. Мантикору, что возится неподалеку, Минотавр нарочно не замечает – да что ты за чудовище такое, если у тебя ни копыт, ни рогов нет? – так, подобие монстра, не больше. А подобия не заслуживают внимания.

Весьма странные мысли крутятся в бычьей голове, которым нет объяснения, впрочем, чудовище и не пытается что-то понять или осознать – оно просто существует и этим довольствуется. Потом, когда на смену чудовищному сознанию придет сознание человеческое, Орест задумается, затянется и определенно точно запарится. Но не сейчас. Здесь и сейчас вообще никакого Ореста не существует – только Минотавр, только хардкор.

Когда очередной порыв хранительского запаха ударяет по настороженному обонянию, бык вскидывает голову, щурит глаза и принюхивается сильнее. Вот-вот, еще секунда, еще минута, и хранитель появится в поле зрения. И он появляется: встревоженный человечишка показывается на верхних ступенях лестницы, смотрит испуганно и оторопело, а потом взмахивает руками, и перед глазами быка проплывает пелена. Минотавр не понимает, что происходит – густой серый туман, что клубится, перерывает зрение и отрезает доступ к видению хранителя. Хитрый жук! Ты поплатишься за это. Рассерженный бык взмахивает головой, потом еще раз и еще… он делает все, что прогнать наваждение. Но оно не уходит – перед глазами продолжает издеваться, кривляться и выгибаться плотная дымка. Бык не выдерживает и срывается – не только с катушек, но и с места – он бежит вперед и останавливается только тогда, когда рога встречаются с платяным комодом. Не болезненный, но весьма неприятный процесс, еще и рога застряли. Бык, словно ужаленный, вертит головой из стороны в сторону, и шкаф, разлетевшись на мелкие деревянные ошметки, слетает с головы. Останки врезаются в стену, сползают по ней и находят вечный покой на полу. Вместе с ними покой находит чудовище: Минотавр, вдруг утратив связь с хранительским запахом, уходит восвояси. Он засыпает, зато просыпаюсь я. Все еще находясь в облике быка, я понимаю, что происходит, и в то же время не понимаю. Э, ребята, куда делись несколько десятков сантиметров моего роста? Почему я, блять, такой волосатый? Откуда у меня рога и копыта? Что, вашужмать, здесь творится?

Обратное превращение проходит менее болезненно, и вот, я во всей своей обнаженной красе стою посреди разгромленной гостиной комнате и откровенно туплю. Впрочем, тут же все мысли собираются в кучу и стремительно перекатываются в самый низ живота, превращаясь в страх, – а все потому, что перед собой я вдруг вижу огромную… что это, блять? Лев, змея, коза – и все в одном флаконе. Хватаю с уцелевшего дивана чудом брошенное полотенце, наспех оборачиваю вокруг бедер и… а дальше делать что? В таких ситуациях я, как правило, достаю из кобуры пистолет и ебашу из него с такой силой, что от врага ничего не остается. А сейчас пистолета нет, да и врага, похоже, пулями не напугаешь.

— Ладно, ладно, — поднимаю руки, а вместе с ними невидимый белый флаг, — я тебе вреда не причиню. Я щас свалю из этого дома, а ты оставайся сторожить здешнее добро, — вместо собаки. Есть же люди с весьма специфическими вкусами на домашних животных. Но я подумаю об этом потом, когда целый и относительно невредимый свалю из этих чудовищных проблем.

+2

56

Химере не нравятся те мысли, что ворохом нозойливых пчел жужжат где-то на задворках затуманенного техникой сознания, не нравится эта мутная пелена, раскинувшаяся перед глазами и не позволяющая сконцентрировать внимание даже на валяющейся под носом деревяшке, не нравится и свербящие в груди чувства, переплетающиеся друг с другом и превращающиеся в один большой ком, где раздражение и желание разнести тут все к четрям собачьим граничит с желанием убраться из этого дома в какое-нибудь более тихое, спокойное место.
Чудовище срывается на тихий, гортанный рык, продолжает тереть глаза лапой до тех пор, пока из вороха непонятных и неприятных ощущений, вызванных нестабильным состоянием и достаточно мощной техникой, не выхватывает понимание того, что Хранителя, ставшего причиной такого ажиотажа в своем доме, и след простыл. Его запах больше не ударяет по острому звериному обонянию, его частое и тревожное дыхание больше не касается прекрасного слуха, а силы, которые он невольно дарит мифическим существам, ушли так же быстро, как и появились.

Зверь качает головой, утыкается носом в грязный пол, фыркает, отчего осколки и щепки разлетаются в стороны от достаточно сильного порыва воздуха, трет лапой зажмуренные глаза, а затем вострит уши, потому что слышит какое-то движение со стороны. Знает, что это Минотавр. Знает, что он, будучи дезориентированным, представляет достаточно серьезную угрозу, а массивные рога при большом желании способны пронзить тело Химеры насквозь. Знает, что не стоит упускать быка из виду, потому поднимает голову, замечает размытый силуэт, и ловко уходит в сторону, когда Минотавр срывается с места.
Он куда-то врезается своими огромными рогами, он что-то разбивает, но Химере нет дела до этого. Куда важнее сейчас желание вернуть зрению былую четкость.

Проходит всего несколько секунд, и оно - зрение, то есть, - возвращается. Вместе с ним возвращается и здравый смысл, рассудок человеческий, а не животный, а взгляд цепляется за Ореста, который теперь имеет привычный глазу вид - без рогов, без копыт и шерсти. Обнаженный, и я бы несомненно обратила на это внимание, еще раз мысленно восхитившись тем, насколько у меня прекрасен муж - во всех смыслах, впрочем, - но разум животного еще борется, желая оставаться на свободе как можно дольше. Я вижу все глазами Химеры, но сделать ничего не могу.
И, знаете, впервые мне становится дьявольски страшно - кажется, настолько поглощающего страха еще не испытывала в своей жизни, - потому что в эту секунду виду перед собой Пироса и четко понимаю - если чудовище захочет броситься на него, растерзать, восприняв, как потенциальную угрозу, то сделать я ничего не смогу. Только смотреть, как зверь, что практически с самого рождения живет внутри, зверь, который стал чуть ли не родным, с которым получилось ужиться, на моих глазах убивает любимого человека - вгрызается длинными зубами в шею, вонзает острые когти в грудь, раздирает на части, упиваясь теплой кровью, и заставляет чувствовать это болезненное, мучительное удовольствие, потому что с Химерой мы едины, и навязанные ощущения приходится испытывать одинаковые - и тут совершенно неважно, какие именно: положительные ли, или отрицательные.
Эта беспомощность меня убивает, заставляет стискивать зубы, а вместе с этим и пасть чудовища плотно сжимается. Взгляд пристально наблюдает за Орестом, четкий слух улавливает слова, сказанные им, а животное переминается с лапы на лапу. Оно не напрягается, что можно воспринять, как хороший знак; к атаке не готовится тоже.
Вместо этого Химера делает решительный шаг вперед. Затем еще один. И еще.
Оказывается совсем рядом с мужчиной, подается вперед и принюхивается, тыкается влажным носом в его грудь. Прислушивается. Чувствует страх, чувствует, как сбивается сердцебиение и дыхание. Фыркает и тихо урчит ему в лицо, а затем разворачивается, и просто уходит.
Для меня необъяснимы её действия, ведь должна была убить, разорвать на части. Почему ушла - хер знает. Но мне вмиг становится спокойнее, когда Пирос оказывается на безопасном расстоянии.

Тело окончательно меняется в тот момент, когда я оказываюсь на территории собственного дома. Перешагиваю через валяющиеся разбитые кирпичи, которые некоторое время назад были высоким забором, и устало иду в сторону дома. Ключи нахожу на том месте, где появилась Химера, неуклюже подхватываю их и топаю внутрь коттеджа.
Там как всегда тепло, светло, и чисто. А еще есть одежда, которую я натягиваю на себя.
Надо найти Ореста. Надо все ему объяснить, рассказать, и наконец-таки избавиться от тайны, тяжелым грузом растянувшуюся на плечах. Отчасти я даже рада произошедшему, ведь теперь гораздо проще доказать мужу, что Химера - это не плод моего воображения, что я не слетела с катушек. Потому что если слетела, то и его эта участь стороной не обошла. Все-таки не каждый день узнаешь, что любимый мужчина имеет свойство превращаться в разъяренного быка, точно так же, как не каждый день видишь в собственной жене Химеру.

С Пиросом, к слову, я сталкиваюсь возле автомобиля. Резко торможу, как-то виновато опускаю голову, и смотрю на него исподлобья. Тихо выдыхаю, и только после этого делаю нерешительный шаг к нему.
- Я.. - мнусь, затыкаюсь, и хмурюсь. А что, блять, говорить то вообще? Как объяснять, с чего начинать? Оказываюсь перед автомобилем, запрыгиваю на капот, упираясь пятками в бампер, и тру пальцами переносицу. - не знаю, что говорить. Скажи мне что-нибудь ты.

+2

57

Сказать, что я ахуел, не сказать ничего.

Где это видано, где это слыхано, чтобы разъяренное чудище размером с три внушительных платяных шкафа не нападало, не разрывало на куски и не пожирало твое беззащитное тело на обед? Глазам своим не верю, когда монстр спокойно подходит ближе, тыкается в мою напряженную ладонь львиной мордой и ластится, словно довольный домашний кот. Я стою, как громом пораженный, и ничего не делаю, даже не дышу почти. Дыхание спирает, ноги ватные и словно в землю вросшие, глаза ахуевшие – вот, что сейчас представляет собой матерый вояка Орестос Пирос. И он находится в таком шоке, что даже говорит о себе в третьем лице. Хаха, блять, очень смешно, только сейчас совсем не до шуток.

Спустя несколько мгновений после тотального аффекта я краем глаза замечаю, что чудовище уходит. Несмотря на то, что монстр не причинил мне вреда и делать этого не собирается, с сердца как камень валится. Я свободен, блять! И я все еще жив. Две хорошие новости на сегодня. Другие открытия, увы, хорошими назвать нельзя.

Неопознанное чудище, которое сваливает восвояси, сохранив мне жизнь, мучительно напоминает о том, что я, оказывается, сам тот еще монстр – иначе как объяснить рога, копыта и хвост? Коротко взмахиваю головой и выдыхаю через округленные губы, пытаясь прийти в себя. Не получается. Все, что случилось сегодня, в голове не укладывается. Осознание ядовитой змеей забирается в мозг, кусает изнеможенные извилины, впрыскивает болезненный яд и медленно убивает. Я чувствую, что если и дальше продолжу думать о том, что произошло, то простой сойду с ума. Но не думать об этом я не могу.

Ладно. Ладно. Поворачиваюсь вокруг собственной оси и думаю о том, что необходимо решать проблемы по мере их поступления. Итак, во-первых, было бы круто найти одежду, а то сверкать яйцами на всю округу мне не улыбается. Прислушавшись, понимаю, что дом пуст, поэтому быстро взбегаю по деревянной лестнице на второй этаж, забегаю в первую попавшуюся комнату и там распахиваю комод. Футболка, джинсы и даже кроссовки – все шмотье мне маловато, но на безрыбье и рак рыба. Втиснувшись в одежду, сбегаю вниз и замираю, когда слышу посторонние звуки. Кажется, хозяин возвращается. Кажется, не один. Облизнув пересохшие губы, быстро сваливаю из дома, выбегаю на залитую беззаботным солнцем лужайку и, ловко перемахнув через высокий забор, нахожу себя на соседском участке. Если мне не изменяет память, то именно здесь все и началось. Где-то по близости должна быть моя машина.

Моя машина. А там и Кирк. Сердце сжимается при мысли, что жена видела меня в таком… чудовищем. Блять, не могу я идти к Кирк и оправдываться перед ней, сперва мне необходимо разобраться в себе и понять, за что я собираюсь оправдываться. Краем глаза коснувшись автомобиля, я разворачиваюсь на сто девяносто градусов и сваливаю с территории дома. Увы, но Кирк меня настигает прежде чем я успеваю свалить в ближайший бар, чтобы пережить сегодняшние приключения.

— Я не знаю, что говорить. Скажи мне что-нибудь ты, — устало шепчет Кирк, потирая переносицу пальцами. Я воспринимаю это с совсем иным смыслом, кардинально отличным от того, какой в слова вкладывала Кирк. Я слышу не сочувствие, а укор; не понимание, а порицание. Я слышу то, что хочу слышать, потому что в моем случае – это самый логичный исход.

И я взрываюсь, как пороховая бочка после керосиновой бани.

— Что ты хочешь услышать, Кирк?! — срываюсь на крик, взмахивая руками. Футболка на размер меньше едва не трещит по швам. — Что у меня снихуя выросли рога и копыта? Так ты все сама видела, — если вы хотите знать, как выглядит настоящая мужская истерика, то вот она. Мне, блять, страшно мне безумно страшно.

И я бесконечно зол на то, что именно ты видишь мой страх.

Отредактировано Orestes Piros (23.05.2017 11:59:01)

+1

58

Я много раз пыталась начать разговор о древнегреческом чудовище, живущим со мной практически с самого рождения, сотни раз представляла себе, как отреагирует на это Орест - разозлится ли, или сочтет сумасшедшей, ведь доказательств, по сути, у меня не было, потому что по своей воле продемонстрировать мужу Химеру я не могла, а в присутствии Хранителя делать это боялась, ибо последствия могли быть самые разнообразные, и до жути трагичные, - очень долго размышляла над возможными вариантами того, как более снисходительно преподнести ему эту информацию, но каждый раз все сходило на нет, потому что мне становилось страшно.
Я много раз хотела рассказать мужчине правду просто потому, что не хотелось оставлять в тайне такой важный аспект своей жизни, не хотелось больше секретов между нами, но даже представить себе не могла, чем может обернуться для нас обоих очередная случайная встреча с Хранителем. Если честно, для меня до сих пор остается необъяснимым то, каким образом Оресту доводилось не чувствовать присутствие Минотавра, и как удачно он все это время избегал встреч с теми, кто способен лишь одним появлением пробудить зверя. А судя по тому, как растерянно он выглядел в момент обращения, не сложно сделать вывод, что оно дается ему впервые.
С одной стороны, теперь мне проще будет рассказать ему правду, ведь он видел все собственными глазами, но с другой стороны.. понятия не имею, с чего начинать, как объясняться, и что делать, так как Пирос до сих пор выглядит взвинченным. Мне казалось, что после того, как он воочию увидит Химеру, будет проще выложить все, как на духу. Оказалось, что показалось, потому что проще нихрена не стало.
И становиться, видимо, не собирается.

Мне жарко. С трудом понимаю, чем вызван резкий подъем температуры - то ли от того, что солнце стало греть как-то яростнее, то ли от недавнего обращения, которое всегда по разному на мне сказывалось. Впрочем, не это сейчас важно.
Куда важнее Пирос, который все еще ахуевает.
Ахуевает, а затем срывается, рычит, выплевывает слова буквально мне в лицо, тяжело дышит, и смотрит такими дикими глазами, что Минотавр сейчас кажется безобидным таким теленком. Я знаю мужа, знаю все, на что он способен, и вот в таких ситуациях следует поступить мудро, а не бросаться с головой в омут раздражения, которое начинает шевелиться где-то на задворках сознания. В любой другой ситуации на злость я бы ответила точно такой же злостью, потому что моей вины, как таковой, в произошедшем нет, потому логичнее  всего - и привычнее, - было бы сказать нечто вроде: "не будь ублюдком, Пирос, я тут не при делах".
Но молчу. Поджимаю губы, увожу от мужчины взгляд и опускаю голову, выдыхаю прерывисто, а затем соскальзываю с гладкого капота, касаясь уставшими ногами нагретого тротуара.
Мне хочется сорваться, хочется высказать Оресту все, что думаю по этому поводу, потому что мне, вообще-то, тоже пришлось не сладко, а Химера все еще копошится где-то внутри, дает о себе знать, и только масла в огонь подливает. Но ничего подобного я не делаю, давлю в себе эту злость, потому что прекрасно понимаю мужа, ведь когда-то сама оказалась на его месте, пережила все это, научилась мириться. Точно так же боялась, но в наших ситуациях есть одно большое и очень важное различие: мне, в свое время, пришлось справляться с этим в одиночку, потому как не могла никому рассказать, и уж тем более показать, не могла контролировать чудище, оттого боялась еще больше; у Пироса есть я - человек, который не только прошел через все это, ощутил на своей шкуре, и прекрасно все знает, но еще и который его любит.

Вообще, когда мужчина зол и готов разнести все в округе и без помощи Минотавра, я предпочитаю либо свалить с горизонта, предусмотрительно уберегая нервы, либо ответить на злость еще более яростно, и тогда мы балансируем на грани того, чтобы посраться окончательно и бесповоротно.
Но сейчас я не делаю ни того, ни другого. Вместо этого переминаюсь с ноги на ногу, прерывисто выдыхаю, и подхожу к мужу.
- Успокойся, - не требовательно, а спокойно прошу. Кладу ладони на его щеки, заставляя повернуться, смотрю в раздраженные глаза, и подаюсь вперед, привычно прикладываясь лбом к его лбу. - я не требую от тебя объяснений, потому что сама все знаю. Не думала, что живу с Минотавром, - усмехаюсь, и немного отдаляюсь, снова смотрю в глаза. - впрочем, ты тоже не рассчитывал, что живешь с Химерой. Пошли в дом, налью тебе выпить. Без виски будет сложно, - опускаю руки вниз, провожу по шее и груди, а затем аккуратно подталкиваю в сторону дома.

+2

59

— В смысле? — сердито рявкаю, даже не думая сменять гнев на милость, а кнут на пряник. Спокойствие Кирк меня раздражает, но еще больше бесит то, что я тоже хочу успокоиться – и не могу. В случаях, когда я медленно, но верно обжираюсь белены, то под горячую руку попадают все: Кирк, Джонас, напарники по работе и даже начальство. В таком состоянии мне абсолютно плевать, на кого срываться, важен сам факт высвобождения накопившегося гнева. — В смысле, блять, успокойся? — рявкаю снова, невольно повышая голос. Я не понимаю, как можно успокоиться после того, что случилось. Я, блять, чудовище! Я, сука, огромный бык с настоящими  рогами и с копытами, который только что разрушил кирпичную стену и едва не убил человека. Успокоиться после этого всего? Серьезно?

Сердито сжимаю зубы и отмахиваюсь, мол, иди к черту, Кирк. Сейчас чужие советы – да еще и такие бестолковые, абсолютно бесполезные – мне нужны, как гарпии горные лыжи. Все, что я хочу, это немного одиночества и много алкоголя. Без хорошего градуса здесь не справиться. Выдохнув – кажется, из носа сейчас пар повалит, как у быка, – я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и решительно ступаю к машине. Со стороны моя походка выглядит так, что попадись по пути стена, и башкой проломлю – так я взбешен и стремителен. Впрочем, как выяснилось, пробивать лбом стены для меня плевое дело.

— Я не требую от тебя объяснений, потому что сама все знаю. Не думала, что живу с Минотавром. Впрочем, ты тоже не рассчитывал, что живешь с Химерой. Пошли в дом, налью тебе выпить. Без виски будет сложно, — эти слова прилетают в спину. Я останавливаюсь возле машины, и рука, занесенная для того, чтобы открыть дверь со стороны водительского сидения, застывает в воздухе. Что, блять? Я сердито хмурюсь, глядя на Кирк через мутное отражение в затемненном стекле. Она тоже смотрит на меня. И ждет.

Коротко взмахиваю головой, заставляя ее варить. Извилины, кажется, сейчас закипят от усердия. Что, блять, ты сказала, любовь моя? Я – Минотавр, а ты – Химера? Гспди, Кирк, ты обкурилась там что ли? Но самое укуренное то, что все сходится. В том, что я – бык, сомневаться не приходится: я превратился в него несколькими минутами ранее, снес к хуям кирпичную стену, едва не убил невинного человека, а потом и глазом повести не успел, как обратился в себя любимого. Но то, что Кирк… Химера? В смысле, блять, Химера? Это та полузмея-полукозлица, которая следила за мной, пока я топтался в облике быка, а потом, когда я вернулся в человеческое обличье, полезла нежничать и тереться об мою ладонь?

Блять!

Понимание, что все шестеренки встают на места и сходятся, злит еще больше. Я срываюсь в очередной раз и ударяю руками по беззащитной двери автомобиля – на черном крыле остаются внушительные вмятины. Медленно я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, встаю к Кирк лицом, потом ступаю к ней, но вместо того, чтобы броситься в горячие родственные объятья, сношу попавшуюся под ноги газонокосилку. Она, жалобно застонав, улетает в сторону и вдребезги разбивается о ближайшую стену просторного кирпичного дома. Тяжело подхожу к Кирк, останавливаюсь в нескольких сантиметрах от нее, ненавидяще смотрю в глаза, сжимая зубы, и как будто во всем случившемся виню ее. Так ничего и не сказав, я тяжко отдаляюсь, обхожу ее с плеча и сваливаю в сторону дома.

Я не виню Кирк в случившемся. Сейчас я виню в этом всех.

Я понятия не имею, где здесь хранится алкоголь, и это меня тоже бесит. Если я так и продолжу раздражаться снихуя, то снова превращусь в быка и весь город сравняю с блядской землей.

+1

60

Судя по предельно взбешенному взгляду Ореста, его частому и глубокому дыханию, вкупе со сжимающимися кулаками, не сложно было прийти к довольно таки разумному выводу: конкретно сейчас проще на ходу остановить того самого разъяренного быка, что некоторое время назад без особых усилий пробивал собственным лбом высокие заборы и прочные стены, чем успокоить ахуевающего не по детски мужчину, от одного взгляда которого становится дьявольски не по себе, а вдоль позвоночника начинают метаться тревожные мурашки.
Если честно, на моей памяти не было еще ни одного раза - из тех многочисленных раз, - чтобы Пирос был настолько бешеным. Даже мне, со своим не менее взрывным характером и желанием не оставаться в долгу тогда, когда откуда-то со стороны прямо таки захлестывает негатив, в эту секунду хочется разумно промолчать, тем самым не подливая масла в бушующее и безудержное пламя.
Орест бесится, Орест злится и хорошо, если все ограничится лишь вмятиной на некогда ровной, гладкой, хорошо отполированной дверце автомобиля, которую в любой момент можно без заминок заменить, и верный конь снова будет выглядеть так, словно только-только сошел с конвейера. С чужими жизнями, к сожалению, такой финт не прокатывает, и если поддаться воле эмоций, поддаться поглощающему раздражению, и броситься в омут с головой, то проблемы не заставят себя долго ждать. Я это прекрасно понимаю. Точно так же прекрасно, как и то, что от меня в эту секунду зависит не только собственное благополучие, но еще и благополучие нашей семьи. Да и окружающий, если честно, тоже, ведь скажи я сейчас что-нибудь не то, спровоцируй Ореста - и одному Зевсу известно, что случится, сколько человек может пострадать, а сколько и вовсе отправиться в царство Аида.

Благоразумно молчу, поджимаю губы, и спокойным - мнимо спокойным, - ровным взглядом смотрю на Пироса, который всем своим видом показывает, что не только появляющийся Минотавр может рвать и метать, ломать и испускать из ноздрей клубы пара. Он смотрит на меня, и где-то среди ярого раздражения я замечаю тот взгляд, который видела при нашей первой встрече здесь, в Греции. Становится как-то не по себе, потому, сконфузившись, делаю короткий шаг в сторону, пропуская Ореста вперед.
Мужчина уходит в дом, а я так и продолжаю стоять на улице. Выдыхаю, на мгновение прикрыв глаза, тру переносицу тыльной стороной запястья, и опираюсь поясницей на крыло автомобиля.
Солнце продолжает безустанно светить, жарить, буквально испепелять под своими настырными лучами, а мне вдруг хочется, чтобы пошел дождь, разразилась буря, такая, которая с громом, молниями, и шквальным ветром. Такая, которая под стать настроению.
Но ничего подобного, конечно же, не происходит.
Запрокидываю голову, щурюсь, скольжу взглядом по безоблачному небу, и выдыхаю снова. Нет смысла винить в происходящем Ореста; хранитель, оказавшийся поблизости случайно, тоже ни в чем не виноват. Я? Я тоже не впихивала в Пироса этого Минотавра, и вообще, по сути, оказалась таком же дерьме, только с разницей в том, что научилась с этим дерьмом жить. Мужчине же только предстоит долго и упорно постигать азы носительской жизни, а с его взрывным характером сделать это будет ой как не просто. По себе знаю.

Проходит всего пара минут, прежде чем я отталкиваюсь от изрядно нагретого автомобиля, провожу ладонью по волосам, заглаживая их назад, и топаю в сторону дома. Что-то мне подсказывает, что сегодня именно здесь я останусь ночевать, потому что сразу заметила порывы Ореста свалить в неизвестном направлении, чтобы привести мысли в кучу. Окей, если так будет ахуенно проще со всем этим дерьмом справиться, то почему нет.

Захожу в гостиную, и останавливаюсь в дверном проеме. Просторная комната, наполненная светом, встречает меня тишиной, которая разбавляется лишь дыханием мужчины, и его частым сердцебиением.
- Выпустил пар? - спокойно спрашиваю, но тут же поджимаю губы. Скрещиваю руки на груди, и опускаю голову, но исподлобья смотрю куда-то в сторону бара. - Не я в тебя этого Минотавра впихивала, - добавляю, решительными шагами подойдя к бару. - и не надо делать меня крайней в том, что нам почти с рождения с этой херней жить приходится, - подхватываю единственную банку пива, непонятно каким образом вообще здесь оказавшуюся, выпрямляюсь, поворачиваю голову, и кошусь через правое плечо. - дай знать, когда угомонишься. - добавляю, и топаю в сторону отцовского кабинета. В конце концов, мы сюда приехали для того, чтобы найти какие-то там документы.

Понятия не имею, сколько проходит времени - я выпила банку пива, выпила найденную бутылку минералки, и нашла те бумаги, которые так нужны были отцу, - но Орест в поле зрения так и не появился. А еще тишина, воцарившаяся в доме, слишком уж напрягала. И, как оказалось, не случайно.

Отредактировано Kirk Piros (10.06.2017 13:01:22)

+2


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Giveth the look of God


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC