Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Январь 2014 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
748 : 774
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Alexey Romeo - When The Sun Goes Down
от Эстер



ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » I wanna get out of here.


I wanna get out of here.

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://funkyimg.com/i/2uy54.png☥ ☥ ☥And I'm not afraid to show my heart
I'm not afraid to let
you start in my life again

Участники: John Koestler & Nehru Marsal;
Место действия: неподалеку от штаба Легиона;
Время действия: 10 сентября 2013;
Время суток: около 11 часов утра;
Погодные условия: тихо, тепло, но пасмурно;

+3

2

С самого утра все катится к чертям собачьим.

Во-первых, проспал, но это неудивительно вовсе – все давно привыкли к тому, что мой рабочий день начинается не в семь, а в девять, а то и позже. Под меня даже график подстроили. Не знаю, с чего такое особенное отношение, наверное, фамилия говорящая. Я не хочу пользоваться собственным положением, поэтому стараюсь появляться на посту вовремя, но черта с два: мягкая подушка, теплое одеяло и уютная кровать отказываются выпускать меня из нежных объятий каждое божье утро. Я вообще тяжко встаю, если на то пошло, а когда встаю, то потом еще несколько часов не могу проснуться. Утро – явно не мое время суток. Зато ночью активность возрастает до невиданных высот. Кстати, надо бы просто пообщаться с командиром подразделения и попроситься в ночное бдение – в темное время суток от меня пользы будет намного больше, чем в светлое.

Мне кажется, тотальная неспособность высыпаться связана с Афиной, в конце концов, ее тотемное животное – сова, а сова – птица исключительно ночная. Вот и я такой же. Быть может, еще виноваты постоянные полуночные приключения, в которые я влипаю: вчера, например, провел ночь в городской больнице, потому что сломал нос (и не только себе) в очередной драке, а сегодня и вовсе проснулся не в своей постели. И без машины, потому что предусмотрительно оставил ее на стоянке возле клуба: не садиться же пьяным за руль. Нуачо, местный апокалипсис – не причина вести затворнический образ жизни.

А теперь, собственно, вопрос: джинсы мои где?

Я бегаю по незнакомой квартире, впопыхах собираясь на работу, и не могу найти ничего: ни одежды, ни обуви, ни бумажника. Ругаюсь про себя, а потом внезапно обнаруживаю собственное добро на одном из многочисленных стульев на просторной кухне. Там же варит кофе симпатичная блондинка, которая смотрит на меня так же недоуменно, как и я на нее. Мы впервые видимся, впрочем, тут же оба соображаем, что к чему: я – просто очередной заблудший «на огонек» парень ее соседки. Забрав свои вещи, вежливо салютирую двумя пальцами от виска и ретируюсь, на ходу натягивая джинсы на ноги.

И вот, я снова опаздываю. Еще и язык умудряюсь обжечь, когда кофе пью.

Электричка едет как назло медленно, наушники постоянно выпадают из ушей, кофе булькает в картонном стаканчике, постоянно норовя разлиться, зато брюнетка, которая сидит напротив, не сводит с меня глаз, и это чертовски греет чувство собственного достоинства. Жаль, что времени нет, а то бы познакомился. А вот и конечная станция; ретируюсь из вагона быстрее, чем студент после пятнадцати минут ожидания преподавателя, который может прийти с минуты на минуту. Я подхожу к штабу патрульных войск и с удивлением замечаю, что никого нет. Эй, народ, вы где? Постояв немного, потупив и покурив, решаю идти работать.

И тут мне смачно прилетает дверью прямо в лицо.

Я машинально отшатываюсь, но не падаю, жмурю глаза от того, как сильно они слезятся, и пытаюсь прийти в себя. Передо мной – большая черная пелена и звездочки весело прыгают. Тут же в сознание врывается громкое:

— Вот он! Держи его! Быстрее!

И кто-то с силой хватает меня за предплечье.

Голос принадлежит Кастору – командиру моего отряда, хваткие пальцы его же, а вот лицо, которое я вижу в зеркале, совсем не мое. Это лицо человека, которого вчера по телевидению назвали преступником номер один. За его голову дают огромную сумму денег и место под афинским солнцем. И это лицо – я!

— Блять! — взрываюсь праведным гневом, смешанным с рефлекторным страхом, — ребята, ребята, вы ошиблись! Я – Джон. Вы не того взяли, ребята. Ну же, Кастор, соображай, этот хрен поменялся со мной телами.

Кастор не слушает и не соображает – он скручивает меня, стискивает, сжимает и пытается уволочь в камеру для задержанных. Я понимаю, что пахнет жареным, поэтому ловко выкручиваюсь, выворачиваюсь и даю деру. За мной увязываются взбудораженные сладкой наживой солдаты Легиона. Я скрываюсь в ближайшем безлюдном переулке и там налетаю на женщину, валю ее наземь, а сам, не успев скооперироваться, падаю сверху.

— Твоюжмать, — рычу я, поднимаясь с женщины и с земли.

[AVA]http://s6.uploads.ru/t/DUqtv.png[/AVA]
[SGN]

http://66.media.tumblr.com/faa17f7ad08fca75765f262c81df53c0/tumblr_inline_oaoi1evkP51rifr4k_500.gif
— Представь, что дом горит, и ты можешь вынести одну вещь.
— Я возьму огонь.

+ Улучшенные физические показатели;
+ Стремление к справедливости в конфликтах;
+ Интуитивная способность управляться с любым холодным оружием, будь то меч, копье или вилка.

- Позорная тяга к шитью, вязанию и выкройкам;
- Частые головные боли;
- Ненависть к Хранителям Ареса, Посейдона, Афродиты; Двуликим Париса и Гектора.

[/SGN]

+3

3

Мягкая подушка начинает настойчиво вибрировать, а откуда-то из под нее доносится дотошный, неприятный звон будильника, заставивший меня недовольно поморщиться и страдальчески промычать нечто нечленораздельное. "Еще пять минут - и точно встану" - думается мне, а рука, между тем, лениво скользит под подушку, в миг ставшую какой-то чрезмерно мягкой и уютной, нащупывает там злополучный телефон, буквально разрывающийся от негодования, и вытаскивает его на свет. Приоткрываю один глаз: мутный, сонный, абсолютно расфокусированный взгляд замечает на экране лишь красноватое пятно, рьяно выбивающееся из общей нечеткой картины, которое в перспективе является кнопкой отключения этой адской машины для пыток. Провожу пальцем по экрану, и комната вновь погружается в долгожданную тишину, а я, протяжно выдохнув, утыкаюсь щекой в подушку, рассчитывая подремать еще некоторое время.

К слову, мои мечты о тихой и безмятежной дремоте быстро растворяются, предварительно утопая в громком, неуклюжем топоте, который доносится с первого этажа дома, стремительно перемещается по лестнице, и бесконтрольным вихрем врывается в комнату.
- Мама! - громкий, звонкий голос дочери наполняет пространство, заставляя меня стиснуть зубы - острый слух, знаете ли, не всегда является хорошим подарком, - и спрятать голову под подушку. - Мама! - снова раздается голос, но уже значительно ближе, настойчивее, а следом чувствую, как кровать проминается под свалившимся внезапно весом. - Ма-а-ам, - уже более тихо тянет Санера, а я так и слышу сквозящие нотки этого чрезмерного детского укора. - вставай, а то на работу опоздаешь ведь! - с трудом выговаривая некоторые буквы - а некоторые не выговаривая вовсе, - она подползает ко мне, упирается ладошками в плечо, и начинает старательно трясти, вместе с тем пыхтя и сопя в обе ноздри.
- Санни, - отмахиваюсь, переворачиваюсь на спину, и приоткрываю глаза, встречаясь с испытующим взглядом дочери. - няня пришла?
- Да, - кивает Санера, и ложится рядом, утягивая на себя одеяло и закутываясь в нем. - и уже сказала, что я плохо себя веду. - насупившись, жалуется девочка, потирая указательным пальцем левый глаз.
- А ты плохо себя ведешь?
- Я всего лишь забыла почистить зубы!
- Тогда почему ты все еще здесь? - вскидываю бровь, неодобрительно смотрю на дочь, между тем подтягиваясь на руках и приняв сидячее положение. Запускаю ладонь в непослушные волосы, с утра больше напоминающие птичье гнездо, зеваю и потягиваюсь.
- Иду я, иду-у. - недовольное бурчание девочки утопает в недрах одеяла, которое она силится утащить с собой: сползает с кровати, кутается сильнее, и делает два шага вперед - одеяло натягивается, потому как я прижимаю его к кровати свободной ладонью, тем самым пресекая очередной шаг дочери. Она недовольно на меня смотрит, показывает язык, и выбегает из комнаты, попутно крича на весь дом о том, что намерена поесть сразу же, как только закончит чистить зубы.
Я между тем ухмыляюсь, провожая её взглядом, цокаю языком, а после шагаю в сторону ванной комнаты.

Дальше все происходит по привычной схеме: привожу себя в порядок, одеваюсь, собираюсь, приношу жертву для призыва шакалов - потому что делаю это каждый день, ведь мало ли..; спускаюсь в кухню, где вкусно пахнет блинчиками, а Агата - няня Санеры, - не отрываясь от плиты, в свойственной для себя назидательной манере отчитывает девочку за баловство; ругаю дочь, которая, в свою очередь, недовольно урчит, попутно успевая пережевывать блин, благодарю женщину за сваренный кофе, и, расправившись с ним, прощаюсь, выходя из дома.
Улица встречает меня отсутствием ветра и теплой, но пасмурной погодой. Это немного радует, учитывая мою нелюбовь к солнечным дням, но все-таки утро - оно и в Африке утро, которое я не люблю - и тут следует сказать спасибо Анубису. До штаба, где и располагается мой офис, идти минут десять, потому ни к общественному транспорту, ни к личному, я предпочитаю не прибегать.

Свернув в очередную подворотню, через которую обычно сокращаю путь, я опускаю голову и отпинываю попавшуюся под ноги банку. Та с грохотом улетает куда-то в сторону, со звоном ударяясь о мусорный бак, и из-за этих звуков я не сразу улавливаю движение.
А когда все-таки слышу быстрые шаги, вместе с тем прислушиваясь к орущей во всю глотку интуиции, подсказывающей, что это не просто пробегающий мимо горожанин, то становится поздно. Только поднимаю голову, как кто-то врезается прямо в меня. Не сумев устоять на ногах, валюсь на асфальт, больно ударившись лопатками и затылком.
- Ну какого.. - рычу сквозь зубы, и протяжно выдыхаю, потому что что-то тяжелое придавливает к земле. Открываю глаза, сначала замечая чужой затылок, а затем и лицо. Вижу мужчину, которого разыскивают чуть ли не со всей королевской гвардией, но не сразу соображаю, что неплохо было бы встать.
Впрочем, мужчина, в свою очередь, почему-то выглядит озадаченным, и не сразу бросается бежать, что позволяет мне ловко подняться, преградив путь. В подворотню забегает несколько человек, в которых я узнаю парней из оперативно-поискового отряда.
- Ребят, вы, кажется, кого-то обронили.. - ухмыляюсь, при этом неотрывно глядя на мужчину.

+3

4

Я уже говорил, что день не задался?
Я передумал. Он очень сильно не задался.
И, кажется, выбора нет: либо он меня убьет, либо я его.

Упершись разбитыми – больно, блять! – ладонями в потрескавшийся асфальт, я отталкиваюсь от земли и ловко занимаю вертикальное положение, хриплю себе под нос незнакомым голосом соболезнования, мол, извинитепростите, не хотел неприятностей, просто бежал, споткнулся, очнулся – лежим! Невольно ухмыльнувшись нелепому оправданию, которое срывается с губ быстрее, чем в голове генерируется адекватная мысль, я взмахиваю руками, как белым флагом, и готовлюсь сорваться с места наравне с профессиональными марафонцами, но… женщина, которая поднимается не менее ловко, вдруг преграждает мне путь, пользуясь тем, что я туплю, находясь в тотальном замешательстве.

А я в замешательстве. В глобальном, мать его, замешательстве.

Я смотрю на нее хмуро, угрюмо и неверующе; машинально отвожу голову слегка в сторону, поджимаю губы и дважды моргаю, пытаясь прогнать наваждение. А это наваждение, иначе и быть не может. Сдвинув густые темные брови к переносице, встряхиваю головой, но женщина все еще стоит передо мной как ни в чем не бывало. Я ее знаю. Она меня тоже, просто еще не догадывается об этом, но, бллллять, мне некогда ей об этом говорить, объяснять что-то, раскладывать по полочкам, тщательно пережевывая пищу для размышления, к тому же я прекрасно понимаю, насколько фальшиво прозвучат сказанные слова. Я бы и сам не поверил: не здесь, не сейчас и не в Апокалипсис. Кстати, если я и дальше продолжу смотреть на нее, как баран на новые ворота, то совсем скоро познакомлюсь с последствиями Апокалипсиса намного ближе и вряд ли выберусь из них живым.

― С тобой мы потом поговорим, ― щурю темные глаза, указывая на мулатку пальцем. И срываюсь с места ловко, быстро – совсем не как человек. Про себя отмечаю, что даже я, поцелованный Афиной – богиней справедливой войны – не такой быстрый, как этот парень. Вот, почему его так долго не могут поймать: он – гепард, когда наши солдаты всего лишь газели. Оббежав мулатку с плеча, припускаю по разбитой парковой дорожке влево. Этот парк я знаю, как свои пять пальцев, и в этом мое главное преимущество. Через несколько сотен метров резко сворачиваю с асфальта на куцый темно-зеленый газон. Сноровисто перепрыгивая через попадающиеся под ноги камни и булыжники, ловко перескакивая через редкие покошенные скамьи, я продолжаю бежать, зная, что за мной гонится несколько матерых легионеров. Они не отступятся, пока не загонят меня в угол, не скрутят, не свяжут.

Я не могу остановиться, я не могу попасться в их руки, не зная, когда вернусь в собственное обличье и вернусь ли вообще. Вдруг, эта техника действует не пару часов, а пару вечностей? Вот тогда мне тотальный пиздец. И единственный человек, который может помочь – папаня. Артур умеет читать мысли – он прочтет и мои, и все встанет на свои места. Но как добраться до Кестлера, будучи самым разыскиваемым человеком в городе?

Мне надо подумать. В поиске места для размышлений я сворачиваю в густые темно-зеленые заросли инжира. Невооруженным взглядом там человека не разглядеть. Укрытие так себе, конечно, но даже если легионеры замешкаются на пару минут, то я выиграю столь необходимое мне время. Ветки царапают щеки, оставляя кровавые подтеки; недружелюбный сук хлестко проезжается по брови, рассекая ее, и по шее. Ворот белой футболки мгновенно становится темно-красным. Я вздыхаю, закрываю глаза и пытаюсь понять, что мне делать дальше, как добраться до Артура – а до него целый город необходимо пересечь.

И, как это всегда бывает по закону подлости, в голове нет ни одной дельной мысли. Там, словно мантра, крутится только одно слово, точнее, имя: «Неру».[AVA]http://s6.uploads.ru/t/DUqtv.png[/AVA]
[SGN]

http://66.media.tumblr.com/faa17f7ad08fca75765f262c81df53c0/tumblr_inline_oaoi1evkP51rifr4k_500.gif
— Представь, что дом горит, и ты можешь вынести одну вещь.
— Я возьму огонь.

+ Улучшенные физические показатели;
+ Стремление к справедливости в конфликтах;
+ Интуитивная способность управляться с любым холодным оружием, будь то меч, копье или вилка.

- Позорная тяга к шитью, вязанию и выкройкам;
- Частые головные боли;
- Ненависть к Хранителям Ареса, Посейдона, Афродиты; Двуликим Париса и Гектора.

[/SGN]

Отредактировано John Koestler (25.06.2017 16:09:26)

+3

5

Со мной? Поговорим? Потом?
Честно говоря, эта фраза заставляет теперь и меня замешкаться, напряженно поджать губы, и сурово сдвинуть брови к переносице. Последний раз, когда я слышала нечто подобное, случился не хилый такой обвал земли, грозящийся похоронить меня под множеством обломков какого-то чертовски старого склепа - и все это лишь потому, что один мой давний знакомый внезапно решил, что именно такое место подходит для выяснения отношений, а повышенные тона помогут более точно понять всю глубину его серьезных намерений. В тот момент я в полной мере ощутила, что значит выражение "говорить так, что аж стены дрожат". Стены действительно дрожали, с потолка песок сыпался, пачкая взлохмаченные волосы, и неизвестно, чем именно закончилось бы это путешествие, если бы я вовремя не отыскала проход. Впрочем, не только проход в тот день удалось отыскать: на небольшом выступе, украшенном древнеегипетскими иероглифами, мне совершенно случайно довелось обнаружить пыльный, засыпанный песком талисман.
Не знаю уж, то ли подарок это, то ли проклятие, но жалеть о случившемся не приходится. Меня все вполне устраивает.. за исключением вот этой фразы, которую вскользь кидает мужчина, прежде чем стремительно исчезнуть в неизвестном направлении, предварительно обогнув меня с плеча. Я так и не сдвинулась с места, только кивком головы указала парням, что тормознули напротив, мол, давайте пиздуйте за ним, хер ли смотрите то, как на очередное чудо света.

Вообще-то, если так посудить, все происходящее - это ни разу не моя работа. Я ведь отношусь к шпионам, которые добывают информацию, передают её в нужные руки, и лишь наблюдают за тем, как остальные ловят либо очередного преступника, которому прямой путь на арену, либо очередного потенциального легионера, у которого вариантов тоже не особо много: или присоединиться, или отправиться в загробный мир.
Вот у этого мужика, с которым так "удачно" столкнулась только что, вариантов и того меньше - у него один путь, и вряд ли он ведет куда-то наверх. А у меня, между тем, сохраняется стойкое чувство, что если не вмешаться, то случится какой-нибудь тотальный пиздец, в котором виноватой вполне могут выставить меня, потому что "ты ведь там была, почему не погналась за ним?", "у тебя ведь есть способности, почему их не использовала?" и прочее такое, из-за чего мне в последствии будет не очень сладко.
Фыркаю, закатываю глаза, и бодро разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Задумчиво чешу бровь средним пальцем, при том слабо сощурившись, а следом, стоит сделать короткий выдох, подворотню наполняет негромкий, но достаточно звонкий свист. Его слышно буквально секунду, он не привлекает внимание, и в конечном итоге растворяется где-то в воздухе. На его смену же приходит рычание, смешанное со скрежетом когтей. Из самого темного угла показывается две фигуры: они толкают друг друга, урчат, клацают зубами, силясь ухватиться за чужое ухо, но замирают, стоит заметить мой неодобрительный взгляд.
- Найдите его, - спокойно говорю, оказавшись рядом с одним из шакалов. - но не трогайте. - они принюхиваются, тыкаясь носами мне в живот, улавливают слабый запах хранителя, который так удачно успел на мне полежать. - И не показывайтесь.
Очередной рык наполняет подворотню, звери скрываются из виду, а я быстро шагаю в сторону штаба.

Не обращая внимания на неоднозначные взгляды, и не реагируя на чужие вопросы, уже находясь в своем кабинете я приношу жертву в виде насекомых. Их немного, а техника, которую мне довелось открыть совсем недавно, достаточно слабая, но все-таки это лучше, чем идти к сильному хранителю с пустыми, так скажем, руками.
Выхожу из штаба, оглядываюсь, и после очередного свиста передо мной появляется один из шакалов: он часто и глубоко дышит, переминается с лапы на лапу, прижимает уши к голове, и смотрит на меня, прекрасно понимая, что от него требуется.

Бежать приходится достаточно далеко, ловко огибая попадающиеся на пути препятствия в виде людей, автомобилей, всякого рода предметы вроде мусорных баков и прочей херни, и краем глаза замечая, как прохожие шарахаются от шакала - пусть и не огромного, но достаточно внушительного, непривычно черного цвета, и с блеклыми, ярко выделяющимися глазами.
Мы приближаемся ко входу в парк, где я встречаю тех парней, которые должны были преследовать хранителя.
- Где он?
- Мы его потеряли. - пытаясь отдышаться, говорит один из них, не поднимая головы и не разгибаясь. Он продолжает стоять, согнувшись, упершись ладонями в колени - только сплевывает куда-то в сторону.
- Хорошие же из вас ищейки, ребят. - хмыкаю, огибаю их, и иду вперед, вглубь парка. Зверь, шагающий совсем рядом, тихо рычит, принюхивается, и указывает мне верное направление.

Мы идем минут десять, или около того, обходим наиболее людные места, и не останавливаемся до тех пор, пока на другой стороне парка, в высоких кустах я не замечаю второго шакала, притаившегося, припавшего к земле, и неотрывно глядящего в одном направлении.
- Вытащите его оттуда. Но сильно не калечить. - кладу ладонь на холку шакала, требовательно смотрю, и выпрямляюсь. Он, в свою очередь, протяжно воет, отчего второй подрывается с места, и они вместе уходят в сторону хранителя.
Они знают, где он прячется. Они видят его. И они его вытаскивают: челюсть одного из шакалов, пробившегося через ветки кустарника, сжимается на ноге, быть может, даже прокусывает её, вытягивая мужчину.
- Неожиданная встреча, правда? - ухмыляюсь, присаживаясь рядом с ним, щелкаю пальцами, и шакал отступает. - Я, конечно, люблю утренние пробежки, но ты, дорогой мой, немного перестарался.
Поджимаю губы, на мгновение оглядываюсь, пытаясь отыскать парней. И где их черти носят вообще?

+2

6

Машинально настораживаюсь, невольно напрягаюсь, когда слышу торопливые шаги неподалеку – кажется, стайка солдат проносится по разбитому асфальту в двадцати – не больше – метрах от кустарника, в котором я прячусь. Не замечают. Одновременно с облегчением я испытываю нечто вроде глобального фейспалма: понятно, почему в городе так много «неверных» – солдаты дальше собственного носа ничего не видят. Впрочем, быть может, видеть не хотят. Как я. Да ладно вам, все – даже папаня – знают, зачем на самом деле я остался в оккупированном городе. Я! – элементалист, голову которого в любой момент могут положить на плаху во имя мирового господства. По той же причине я так долго топтался в особняке Огня: чтобы спасать. Я знаю, как действует Артур, знаю, как действует Мидас – они окрашивают реки, моря и даже океаны в цвет безжалостной крови. Мне много раз говорили, что не мое это дело, не суйся, не встревай, Джон, только хуже будет – а я не могу. Как не могу пройти мимо компании отпетых негодяев, избивающих беззащитного парня, так не могу пройти мимо того, что творит – вытворяет – папаня. Мне нельзя действовать напрямую – это чистой воды самоубийство – поэтому действую исподтишка. Хотя, уверен, все, кроме Мидаса, знают о том, что ночами я помогаю беженцам пересечь границу и покинуть оккупированный властью, жадностью и жесткостью город. Эти люди становятся кочевниками или отправляются к Честеру в лагерь. Они знают, на что идут, и я, не имея никакого желания останавливать или отговаривать, помогаю им. Понятия не имею, что движет Артуром, не знаю, почему он до сих пор не скрутил меня, не связал и не сдавил, не пришлепнул, как назойливую муху газетой, но, подозреваю, что неспроста все это. Артур – не дурак, он мыслит вовсе не на поверхности, а намного глубже – он понимает прекрасно, что людям нужно хотя бы немного надежды.

Я даю им ее и, наверное, поэтому до сих пор жив. А вот надолго ли? – хороший вопрос. Я чувствую, что солдаты, пробежавшие мимо, не самая главная проблема, но проблемы, как говорят умные люди, необходимо решать по мере поступления, поэтому в первую очередь прикрываю глаза, пытаюсь сосредоточиться и нарисовать в голове наиболее короткий и безопасный путь к особняку Огня. Мне нужен Артур – только он способен помочь выбраться из тех неприятностей, в которые вляпался по самое горло.

В голове выстраивается маршрут, и я готов двинуться в путь. Открываю глаза, подаюсь вперед и, нахмурившись, вдруг замираю: интуиция подсказывает, что что-то не так. Я закусываю нижнюю губу, едва заметно выдыхаю через округленные губы и тихо, стараясь не делать лишних движений и не шелестеть листвой, выглядываю из-за темно-зеленых ветвей куста.

Это что, блять, шакал?! Серьезно?

Глаза могут обманывать, но интуиция, дарованная Афиной, никогда. Только я успеваю чертыхнуться про себя, как чувствую резкую боль – что-то острое пронзает левую ногу в области икры. Резко поворачиваю голову, из-за чего хлесткие сучья расцарапывают щеки в кровь, и вижу второго шакала, который сомкнул острые, словно акульи, зубы на моей ноге. Рефлекторно пытаюсь отобрать ногу, но делаю только больнее; шиплю сквозь сжатые зубы и, как тряпичная кукла, вытаскиваюсь из кустов на открытую местность.

На губах чувствуется вкус почвы и песка – я лежу лицом вниз; упершись ладонями в землю, переворачиваюсь и приподнимаюсь на согнутых локтях. Увидев, кому принадлежат шакалы, я морщусь, словно от боли в висках, и, чертыхнувшись, тяжело отвожу голову в сторону. И сажусь, опершись спиной на ближайший ствол широкого дерева.

И все же сдаваться я не намерен: проиграна битва, но не война.

— Неожиданная встреча, правда? Я, конечно, люблю утренние пробежки, но ты, дорогой мой, немного перестарался, — говорит мулатка.
— Послушай, ты совершаешь большую ошибку. Я – Джон, а ты – Неру. Мы знакомы, близко знакомы, — на выдохе запрокидываю голову, касаясь лохматым затылком ствола, — меня подставили. Это тело не мое.

Гспди, как это ужасно звучит. В глазах напротив я вижу неверие, что и следовало доказать. Это неверие раздражает, но не меня, а того, кто сидит во мне. Это тело принадлежит носителю, в котором сидит чудовище. Так вот, каково оно, быть носителем… Справа слышатся шаги солдат. Чудовище во мне раздражается сильнее, оно не понимает, почему я бездействую. Машинальный рык рвется из груди, становятся все громче. Я не могу это контролировать, я не могу контролировать ничего. Еще один рык – громкий, устрашающий – и мои глаза наливаются кровью. Шакалы, словно испуганные псы, непонимающе пятятся, скулят, прижимают уши к голове. Они боятся. Я тоже.

— Уходи. Я не могу. Это. Контролировать.[AVA]http://s6.uploads.ru/t/DUqtv.png[/AVA]
[SGN]

http://66.media.tumblr.com/faa17f7ad08fca75765f262c81df53c0/tumblr_inline_oaoi1evkP51rifr4k_500.gif
— Представь, что дом горит, и ты можешь вынести одну вещь.
— Я возьму огонь.

+ Улучшенные физические показатели;
+ Стремление к справедливости в конфликтах;
+ Интуитивная способность управляться с любым холодным оружием, будь то меч, копье или вилка.

- Позорная тяга к шитью, вязанию и выкройкам;
- Частые головные боли;
- Ненависть к Хранителям Ареса, Посейдона, Афродиты; Двуликим Париса и Гектора.

[/SGN]

+3

7

Немного наклонив голову к плечу, я внимательным взглядом скольжу по лицу мужчины: он морщится, поглядывает на раненую ногу, а после смотрит на меня. Смотрит несколько секунд, кажется, слишком растянувшихся, и тяжелым булыжником повисших в воздухе, а потом говорит то, что я совсем не ожидаю услышать от человека, разыскиваемого чуть ли не всей легионерской братией. Его слова заставляют меня выпрямить голову, слегка сощуриться, прикусить нижнюю губу, и еле заметно выдохнуть.
И напряжение, воцарившееся в ту же секунду, стало вдруг каким-то слишком ощутимым, слишком острым, болезненно врезаясь в виски множеством маленьких игл. Сердце, вдруг начавшее биться так, будто я только что пробежала целую полосу препятствий в несколько добротных километров, пытается заставить меня поверить в то, что говорит мужчина, ведь в мире, где на каждом углу можно встретить не одного - и даже не двух, - хранителя, носителя, или кого-либо еще, не стоит удивляться, что в какой-то момент человек, которого ты прекрасно знаешь, вдруг окажется совсем не тем, за кого себя выдает. Подмена тел, подмена разума, и прочие прелести жизни, наделенной сверхъестественными способностями - это далеко не редкость, и случается сплошь и рядом, тем более сейчас, когда мы находимся в таком неоднозначном положении. И тем, что этот человек действительно может оказаться Джоном - ведь безошибочно назвал мое имя и упомянул нашу некогда тесную связь, - нельзя пренебрегать. Так говорит сердце, и когда-то этим я не могла пренебрегать тоже.
Но в противовес идут вполне логичные доводы разума, к которому мне довелось научиться прислушиваться не только в свете последних событий, но и в следствии не самого удачного опыта, потому как не всегда то, что говорит сердце, может привести к счастливому финалу.
Конкретно сейчас, глядя на мужчину, я разумно понимаю, что в мире все тех же способностей, в городе, где каждый второй наделен божественной силой, не составит большого труда узнать чье-то имя, чью-то подноготную, или какие-либо еще важные моменты, способные дать результат.
- Ага, а я английская королева. - ухмыляюсь, но делаю это без особого энтузиазма, потому как все-таки тень сомнения закралась в душу, заставив оказаться на этом безжалостном распутье. Мне это не нравится, но еще больше мне не нравятся мысли, сопутствующие этому сложному выбору: а что, если это действительно Джон? Что, если сейчас я без колебаний сдам его в руки палачей, которые привыкли четко и безжалостно выполнять свою работу, не размениваясь на лишние разговоры, а в итоге окажется, что все сказанное мужчиной - чистейшая правда? Что, если в эту секунду я совершаю ошибку, из-за которой в последствии буду жалеть, ведь с Джоном нас связывает, как минимум, Санера.
Анубису же все это не нравится тем более; он не привык терзаться сомнениями, предпочитая прислушиваться исключительно к тому, что твердит разум. И конкретно сейчас он беззвучно требует, чтобы то же самое сделала я. И я делаю, прислушавшись далеко не к сердцу.

Я поднимаюсь, выпрямляюсь, на мгновение отворачиваюсь для того, чтобы оглядеться в поисках парней, но вместо того, чтобы отыскать их, я, кажется, нахожу новые проблемы. Совсем рядом слышится рык, и принадлежит он далеко не моим шакалам. Резко поворачиваюсь, и невольно делаю шаг назад, когда замечаю, как изменилось лицо мужчины: его глаза стали кроваво красными, губы изогнулись в недобром оскале, а из груди продолжает вырываться угрожающий рык. Он пугает шакалов, которые пятятся, сутулятся, и фыркают - знают, что волк во много раз сильнее, потому боятся. Понимаю их прекрасно, не требую то, что сделать они не в состоянии, потому щелкаю пальцами и киваю. Псы тут же скрываются в тени ближайшего дерева и растворяются, будто их не было вовсе.
Меня, между тем, мужчина пугает тоже, но покровитель не позволяет поддаваться страху, не позволяет показывать его на деле, разумно унося ноги сразу же, как слуха коснулось вполне логичное предостережение. Но все же этот страх читается во взгляде, который я не отвожу от носителя.

Пячусь назад, продолжая смотреть на него, но когда слуха касаются голоса парней, поворачиваюсь. Трое тех самых бугаев, которые совсем недавно пробежали вперед, выруливают из-за ближайшего дерева, окидываю взглядом сначала меня, а затем, когда замечают мужчину, выхватывают оружие, синхронно направляя на него.
- Стоять! - фыркаю, замираю, и смотрю из под нахмуренных бровей. - Уходим.
Руки в напряжении сжимаются в кулаки, я быстро иду в сторону парней, толкаю их в том направлении, откуда пришли - в направлении штаба. Мы идем быстро, я часто оглядываюсь, не сомневаясь даже, что в какой-то момент на нас может кинуться зверь.
- Найдите вакцину, принесите её, и реще давайте, пока нас тут всех не сожрали. - двое сдержанно кивают и уходят, в то время как один остается со мной, ловко перезаряжая оружие. Смотрю на него, затем на щелкнувший затвор. - Убивать нельзя. - не только потому, что этот человек нужен живым и относительно здоровым, но и потому что я все еще отчего-то не уверена.

+2

8

Нередко я размышлял о том, каково это – быть носителем, вместилищем для древнегреческого чудовища, созданного богами для убийств, страданий и мучений. Ни  одно чудовище, если вспомнить мифы, не было счастливо, а в результате отправлялось кормить голодных подводных рыб – погибало. Но чудовище боги не спрашивали, хочет ли оно быть чудовищем – его просто создавали, просто внушали мысль, что нужно убивать людей, влача существование до тех пор, пока по его голову не придет доблестный герой. Приходил герой, заносил острие кровожадного меча, убивал и окаймлялся вечной славой. А чудовище что? Оно виновато, что его сделали чудовищем? Это все равно, что обвинять волка, что он хищник – глупо, бессмысленно и нечестно. Его таким создали, сделали, не спрашивали.
То же самое с носителями: они такие не по своей воле, а по воле кого-то свыше, кто сидит сейчас на Олимпе, наблюдает и весело хлопает в ладоши, требуя продолжения кровавого спектакля. Богам не нужен хлеб – они же бессмертны, от голода не помрут – богам нужны зрелища, потому что бесплатный wi-fi до Олимпа еще не добрался, а веселиться хочется. Именно для того, чтобы позабавить их, я оказался в шкуре самого разыскиваемого носителя в Афинах. Их забавляет то, что я понятия не имею, как совладать с чувством ярости, голода и жажды смерти. И богов чертовски веселит то, что я сдаюсь во власть этих страшных чувств.
Глаза красные, кровью налитые, наблюдают за тем, как мулатка отзывает испуганных шакалов, и они исчезают. Я все это вижу, все слышу и даже понимаю, но это не мои глаза смотрят, не мои уши слышат – я как будто наблюдаю за тем, что происходит в парке, находясь за толстым звуконепроницаемым стеклом. Чувствую, как тело медленно отходит во власть  кого-то, кто не я. И это кто-то хочет только одного: смерти – мучительной и жестокой, долгой смерти. Звук, движение, взгляд – все может его спровоцировать и выпустить на свободу. Достаточно зацепиться за голос мулатки, которая властно приказывает солдатам отыскать вакцину, чтобы слететь с катушек. Именно это и происходит.
Из груди вырывается чудовищный рык – не то собачий, не то волчий – а в следующее мгновение я обращаюсь в большого серого волка. Он размером со среднестатистический седан. Меня в этом волке нет совсем – только голод, только ярость и жажда смерти. Пригнувшись, волк прыгает, задними лапами касается плеч мулатки, отталкивается от них весом не звериным, а чудовищным, и с прыжка приземляется на одного из растерянных солдат, валя бедолагу наземь. Недоуменный солдат не понимает, что происходит, когда злые острые зубы впиваются в плечи, в шею, когда откусывают голову, отрывают руку, ногу. Через несколько ничтожных секунд человек превращается в кровавое месиво, которое, кажется, пропустили через безжалостную мясорубку. Серая морда волка окропляется невинной кровью.
Слышится выстрел, который мгновенно сменяется волчьим воем. Пуля застревает в бочине, но этого мало, чтобы остановить волка, и того, кто стрелял, постигает участь первого солдата – такая же кроваво-мясная лужа остается от него на разбитой парковой дорожке.
Остается только один человек. Волк, скаля кроваво-красные зубы, в которых виднеются куски мяса и куски одежды – солдатской формы – наступает на мулатку. Еще мгновение, и он прыгнет, повалит наземь, вопьется клыками в плоть, раздерет, растерзает, убьет.
[AVA]http://s6.uploads.ru/t/DUqtv.png[/AVA]
[SGN]

http://66.media.tumblr.com/faa17f7ad08fca75765f262c81df53c0/tumblr_inline_oaoi1evkP51rifr4k_500.gif
— Представь, что дом горит, и ты можешь вынести одну вещь.
— Я возьму огонь.

+ Улучшенные физические показатели;
+ Стремление к справедливости в конфликтах;
+ Интуитивная способность управляться с любым холодным оружием, будь то меч, копье или вилка.

- Позорная тяга к шитью, вязанию и выкройкам;
- Частые головные боли;
- Ненависть к Хранителям Ареса, Посейдона, Афродиты; Двуликим Париса и Гектора.

[/SGN]

+2

9

Волк все-таки нас настигает, и в эту самую секунду можно начинать считать потери. Их будет немного: две - если удача, привыкшая вертеть перед чужими носами своей очаровательной задницей, окажется сегодня на моей стороне; три - если не повезет вовсе, и волк, в чьих багровых глазах блестит вполне объяснимая и ожидаемая жажда крови, бросится в атаку, не размениваясь на долгие лирические отступления, клацая сильной челюстью, наделенной острыми зубами и длинными клыками, и упиваясь вкусом теплой крови, стекающей по шерсти, и заставляющей её слипаться.
И в копилку растерзанных солдат прибавляется сразу два человека. Я не видела, с каким безжалостным хладнокровием зверь рвет на части людей, на несколько секунд взвывающих от нестерпимой боли, а затем навсегда замолкающих, потому что ту горстку мяса, которая остается, человеком назвать уже нельзя. Не видела потому, что перепрыгнувший через меня волк оставил на моих плечах пусть и не глубокие, но достаточно ощутимые следы когтей, а от прыжка заставил повстречаться с твердой, холодной, совсем не дружелюбной землей. Я успеваю выставить руки перед собой, дабы избежать перспективы ходить с разбитым носом - если, конечно, вообще буду ходить, - поэтому когда падаю, упираюсь в землю ладонями. В кожу впивается мелкие камни, почему-то имеющие чрезмерно острые края, тонкие ветки, и еще какой-то природный мусор, но на эту боль внимания не обращаю - лишь морщусь, и тут же отталкиваюсь, возвращаясь в вертикальное положение. Обтираю ладони о ткань брюк, смахивая прилипшую грязь, а когда поворачиваюсь, то непроизвольно отшатываюсь назад.
Волк стоит в луже крови, терзая второе тело, с большим трудом напоминающее человека; какие-то части валяются вокруг, медленно пропитывая землю вязкой жидкостью, которая медленно капает с края бордюра, образуя лужу уже на вымощенном камнем тротуаре. Картина поистине ужасающая, и любой здравомыслящий человек, оказавшийся на моем месте, уже давно попытался бы сбежать, унести ноги как можно дальше, пока они находятся там, где им самое место, а не где-нибудь на ветке ближайшего дерева. Но я - не совсем обычный, и, порой, далеко не самый здравомыслящий человек. Мне чертовски страшно, и стах этот заставляет стоять на месте, иллюзорно спокойным взглядом - будто все так, как и должно было быть, - глядя на возвышающегося напротив зверя, чья оскаленная пасть сейчас больше напоминает мясорубку.
Я понятия не имею, что мне делать, куда бежать, и как избавиться от волка, но Анубис не позволяет оставаться на месте, и терпеливо дожидаться медленно надавливающую на горло смерть. Она совсем рядом, стоит в нескольких метрах, и смотрит на меня через озлобленные звериные глаза. Я чувствую её неприятное, холодное дыхание, толпами мурашек пробегающее вдоль позвоночника; я чувствую страх, но не поддаюсь ему, потому что покровитель, имеющий к ней отношение, позволяет взять себя в руки.
Разум ненавязчиво так бубнит о том, что мне следовало запастись вакциной, ведь знала же, что иду к носителю, от которого можно ожидать все, что угодно. Я же, вместо того, чтобы прислушиваться ко всему этому, вдруг вспоминаю, что за время нахождения в штабе успела принести жертву для техники, которая вполне способна спасти мне жизнь. Впрочем, и эта медаль имеет две стороны: мне неизвестно, насколько эта техника задержит волка, и задержит ли вообще; я не знаю, хватит ли мне сил убежать, прежде чем она перестанет действовать. Это что-то вроде русской рулетки, и тут либо я использую технику, которая поможет мне спастись, либо использую технику, которая лишь сильнее взбесит зверя, ведь не факт, что это сработает.
Однако, хуже в любом случае быть не может.
Я сердито сдвигаю брови, морщусь от неприятной боли в плечах, а после, сосредоточившись, перехватываю взгляд волка. Мне требуется несколько долгих - словно растянутых до бесконечности, - секунд, прежде чем техника начинает действовать. В теории носитель должен почувствовать оцепенение и напрочь отсутствующую возможностью двигаться - лишь рычать, фыркать, и издавать прочие звуки; на деле я вижу, что техника лишь замедляет его, потому как лапы переставить он все-таки смог. Собственно, лучше, чем совсем ничего, поэтому вместо того, чтобы гадать о возможных исходах, я срываюсь с места, и бегу в сторону выхода из парка.
Бегу быстро, ловко огибаю появляющиеся на пути препятствия, и отчетливо слышу позади урчание зверя. Он отстал, но что-то мне подсказывает, что победе радоваться слишком рано. Чем ближе я становлюсь к концу парка, тем четче слышу за спиной дыхание волка, его тяжелые, быстрые шаги, и хруст ломающихся под лапами веток.
Он снова догоняет меня, а я снова чувствую боль в области плеча, но не могу понять - то ли это старые царапины, то ли это что-то новое, болезненное, и обязательно грозящееся оставить шрамы.
Наверное, сегодня был бы мой финальный день в этом блядском мире, если бы вовремя появившиеся с вакциной солдаты не усмирили зверя. Я слышу выстрел, после которого не следует ничего. Волк вновь взвывает, но внимания уже не обращаю. Перевожу взгляд на мужчину, который наспех помогает мне подняться, и уводит куда-то в сторону.
- Приведите его в чувство, - хриплю, скидывая чужую руку с собственного плеча, потому что больноблять. - а потом приведите ко мне. В штаб. В кабинет. - солдат вскидывает бровь, озадаченно смотрит, заставляя меня цокнуть языком и добавить: - в лапы палачам всегда передать успеем. Мне надо узнать у него некоторые подробности.

+2

10

Одним богам известно, почему волк не нападает на женщину, а медлит, время тянет и как будто ждет, выжидает – чего? – неясно. Я, сидя за толстым звуконепроницаемым стеклом, могу только наблюдать, слушать и, увы, не вмешиваться. Я, когда волк разрывал на части легионеров, пытался сделать хоть что-нибудь: вырывался, из угла в угол метался, кулаками по стекла бил, кричал, орал, вопил – и ничего. Я сам не почувствовал облегчения – и им помочь не смог. Теперь мои руки по локоть в чужой невинной крови. Сейчас я тоже ничего не могу сделать – стою, смотрю, как волк надвигается на Неру, зубы сжимаю и кулаки стискиваю, понимаю, что эта встреча не закончится хорошо, но ничем не могу помочь. У меня слезятся глаза – от отчаяния и страха; у меня сосет под ложечкой и  в горле пересохло, у меня колени подкашиваются и ноги ватные. Сейчас, с минуты на минуту, я увижу, как волк бросается на Неру, впивается огромными острыми зубами в ее шею, отрывает руки, ноги, купается в кровь, захлебывается последними вздохами и молитвами. Жмурю глаза и сильнее сжимаю зубы, прикладываюсь лбом к стеклу и понимаю, что я просто бессилен. Беспомощен. Бесполезен.
Но что-то происходит. Я чувствую, как в привычное состояние безнадежности врывается нечто, похожее на надежду. Никогда не думал, что надежда может принять облик трещины в толстом звуконепроницаемом стекле. Трещина – совсем маленькая, почти незаметная – впивается, словно голодный клещ, в стеклянную стену. Это не дырка даже, просто ничтожная пробоина, и мне мерещится, что именно из-за нее волк не нападает на Неру. Он чувствует в ней… свою? Я тяжело поднимаю взгляд, смотрю исподлобья и наблюдаю за происходящим: волк скалится, рычит, делает шаг вперед и хочет наброситься на женщину, но все еще тянет время, как будто обдумывает что-то, анализирует. Он полностью уходит в мысли, поэтому слишком поздно замечает подоспевших с вакциной солдат. Но их вижу я, а вместе с тем наблюдаю, как трещина в стекле увеличивается, а когда шприц вонзается в густую черную шерсть, то стекло и вовсе трещит по швам. За мной дело не встает – со всей силы ударяю кулаком по источнику звука, и стекло рассыпается на мелкие осколки. Увы, оно обрушивается на меня, жалит и кусает, и я – как так случается? – отключаюсь. Темнота, тишина, теснота.
Черти знает, сколько времени проходит с момента моего позорного путешествия в бессознательность, но вот я открываю глаза и обнаруживаю над собой незнакомый потолок. Морщусь от головной боли, жмурюсь и всхлипываю, но сразу же спохватываюсь и подношу к глазам руки – вроде мои. Ладони мгновенно проходятся по поросшему недельной щетиной лицу – физиономия явно моя. Стало быть, техника носителя действовать перестала, и теперь я – снова я, а не он. Гспди, как это жутко звучит.
Сажусь на кровати и тут же об этом жалею – боль в правом боку такая, что просто пиздец. А, да, меня же пристрелили. Надо вспомнить, что было еще. Пытаясь собрать воедино все паззлы произошедшего, я залипаю и просто бездумно смотрю вперед – на гладкую белую стену, что дремлет напротив.

+2

11

Не знаю уж, кого именно мне следуте благодарить, но я чувствую невероятное облегчение, когда несколько человек появляются в поле зрения вместе с заветной вакциной, способной не только усмирить взбешенного и до предела разъяренного зверя, но и спасти мне жизнь. Пораненое плечо все еще болит, доставляет неимоверный дискомфорт каждый раз, стоит мне сделать хоть какое-нибудь движение, но внимания, как такового, я на это совершенно не обращаю, концентрируясь больше на носителе, с которым еще предстоит поговорить, узнать все подробности, а после этого благополучно сдать в руки палачам, которые привыкли четко и быстро выполнять свою работу, особо не церемонясь.
Я возвращаюсь в штаб, оставив и носителя, и несколько легионеров, только сейчас уделив внимание собственной проблеме. Неплохо было бы наведаться в местный медицинский кабинет, где меня немного подлатают. Разумно понимаю, что наверняка останется след, который будет напоминать мне о случившемся, оттого недовольно морщусь - шрамы украшают лишь мужчин, а женщин, как мне кажется, только уродуют. От подобных мыслей дергаю головой, непроизвольно веду плечом, отчего очередной приступ боли проносится по телу, а следом за ним чувствую, как теплая, мокрая дорожка медленно ползет по спине, пачкая одежду и заставляя её липнуть к телу.
В штабе меня встречает удивленная Дафна, которая тут же начинает суетиться, расспрашивает о природе полученной травмы, и незамедлительно её лечит. Мне приятна её забота, я чувствую искреннее беспокойство со стороны девушки, оттого невольно улыбаюсь, но она вряд ли эту улыбку замечает, будучи сосредоточенной исключительно на ране. На самом деле Дафна мне нравится: я не совсем понимаю, каким образом ей удается сохранять такие позитивные и добрые взгляды на жизнь, когда вокруг творится полный и безоговорочный пиздец; мне, кажется, никогда не понять причин, по которым она находится в Легионе, ведь таким людям, как она, свойственно сидеть дома, уделяя все свое внимание семье; а еще мне почему-то становится немного не по себе, когда я, глядя на нее, представляю, как такого человека, как она - доброго и способного на сострадание, - в конечном итоге сломает эта гребанная жизнь, не предусматривающая безоблачный хэппи энд. Я не знаю, откуда берутся такие мысли, когда я смотрю на Дафну, но они есть, и, честно признаться, это немного удручает. Наверное, именно поэтому по возможности стараюсь избегать любого контакта с ней - она намного лучше меня, она помогает многим, а я, в большинстве своем, помогаю лишь себе.
Как только плечо, которым аккуратно веду после завершения "процедуры", не отзывается болью, поднимаюсь с места, торопливо благодарю девушку, и выхожу из кабинета, возвращаюсь к себе, и валюсь на небольшой диван. Тяжелый день. Слишком тяжелый, и еще незаконченный - мне предстоит разговор с человеком, которого разыскивает весь Легион.
Громкие и быстрые удары в дверь заставляют меня подняться. Передо мной возникает один из тех парней, что пришли на выручку вместе с вакциной. Он что-то невнятно бормочет, но заметив мой не слишком добрый взгляд, тут же берет себя в руки и говорит о том, что мужчина, которого мы поймали, оказался совсем не тем, за кого мы его изначально приняли.
- В смысле не тем? - вскидываю бровь и поднимаюсь на ноги.
- В прямом. - жмет плечами мужчина, и открывает дверь, кивком указывая, мол, пошли, сама посмотришь. Закатываю глаза, недовольно фыркаю, но выхожу. Не торопясь топаю следом за ним к нужному кабинету, а когда открываю дверь, то, честно признаться, впадаю в замешательство - человек, которого вижу на кровати, действительно является не тем, которого некоторое время назад мне довелось встретить в подворотне. Сейчас передо мной находится Джон: тот Джон, которого я когда-то давно повстречала в родной стране; тот Джон, которого я полюбила; тот Джон, с которым меня связывают не только приятные воспоминания, но еще и дочь.
Поджимаю губы, коротко смотрю на мужчину, который, в свою очередь, тоже жмет плечами, а после, переминувшись с ноги на ногу, решительно вхожу в комнату. С одной стороны, я чертовски зла на то, что этот парень снова вляпался в какое-то дерьмо, да еще и ввел меня в замешательство; с другой стороны, он ведь предупреждал меня, а я не верила - точнее, на подсознательно уровне верила, но здравый смысл, видящий перед собой потенциальную угрозу, каким-то немыслимым образом блокировал все разумные доводы.
- Прости. - первое, что говорю, когда возвращаюсь в суровую реальность - в комнату, где мы остаемся один на один друг с другом. Если честно, то слова эти загоняют меня в тупик, заставляя метаться между тем, что правильно, и тем, что нужно: мне стыдно за то, что не поверила сразу, но в то же время я прекрасно понимаю, что верить ему на слово была не обязана, ведь любой человек, располагающий достаточным количеством информации, мог без труда воспользоваться положением. И все-таки я извиняюсь, на мгновение закрыв глаза и присев на кровать у ног парня. Только сейчас, когда вижу его на расстоянии вытянутой руки, понимаю, что неимоверно скучала, пусть наша совместная история длилась всего ничего: мне не хватало его позитивных взглядов на некоторые моменты жизни; не хватало его виноватой улыбки, когда случалось что-нибудь, что заставляло меня смотреть на Джона с нескрываемым укором; мне не хватало  е г о, и пусть мне не доводилось всерьез об этом задумываться, но то, что за столько лет я не нашла себе человека, способного заменить Кестлера, говорит, наверное, о многом.
- Ты снова умудрился вляпаться в какое-то дерьмо. - без упрека, но с назидательной и утвердительной толикой говорю я, изгибаю бровь, и смотрю на парня немного исподлобья. - А если бы шакалы тебя загрызли? Когда ты перестанешь находить приключения на задницу?

+2

12

― Прости, ― мелодичный женский голос врывается не только в палату, где царит сонный полумрак, но и в сознание, где атмосфера примерно такая же, только еще более вязкая, липкая, тягучая. В голове непроходимые зыбучие пески – ни воспоминаний, ни эмоций, ни мыслей. Это, наверное, неудивительно, ведь несколько часов назад из правого бока извлекли свинцовую пулю, а потом тело снабдили таким количеством таблеток и антибиотиков, что на год вперед хватит. И провода в руки натыкали, словно я робот какой-то; а вот эта шайтан-машина, что раздражающе пищит возле правого уха, стучит в висках тяжелым молотком, как будто гвозди в гроб моего терпения забивает. Словом, состояние у меня паршивое, настроение тоже, и я понятия не имею, что может помочь. Или кто.
Следом за извинением в палату входит девушка – я вижу, как она нерешительно застывает на пороге. Она пахнет осенью, у нее волосы цвета кленовых листьев в сентябре и вообще она стойко ассоциируется исключительно с этим временем года. Я поворачиваю голову в ее сторону и улыбаюсь – искренне, но немного натянуто – не потому что не рад ее видеть, а потому что даже губы слушаются дьявольски плохо.
Она, словно осмелев, заходит в палату, садится на стул возле кровати и как будто виновато поджимает губы. Я смотрю на нее, склонив голову к правому плечу, и думаю о том, что чертовски рад видеть ее здесь и сейчас, пусть и в блядской больничной палате, насквозь пропахшей медикаментами. Главное, что не в парке, наполненном, словно муравьями в муравейнике, легионерами с кровожадными ружьями и с опасными техниками наперевес. Это просто чудо, если честно, что я в очередной раз сумел вылезти из воды почти сухим – пуля не в счет, потому что она могла угодить куда-нибудь в голову, и тогда… ну вы поняли.
― Тебе не за что просить прощения, ты делала свою работу. Кстати, о ней, ― выражение радости мгновенно стирается с лица, и на смену ей приходит озабоченность; я задумчиво сдвигаю брови к переносице, угрюмо закусываю нижнюю губу и исподлобья гляжу на Неру. ― Откуда у тебя эта работа? Как ты вообще в Афинах оказалась? Что, блять, происходит? ― в какой-то степени это наезд, но причина не в злости и даже не в обиде, а в растерянности. Столько вопросов – и ни одного ответа, а я не люблю плавать в неизвестности. Впрочем, обида все же таится где-то на затворках сознания: почему ты, будучи в Афинах, первым делом не пришла ко мне? Но я не озвучиваю этого вопроса, потому что понимаю: чтобы найти человека в городе, который недавно попал под технику Апокалипсиса, нужно время, а я понятия не имею, сколько дней, недель, лет топчется в греческой столице Неру.
Она укоряет меня в непутевости, говорит, что я опять по уши в проблемах, что шакалы… дьявол! Точно, шакалы. Я их помню очень смутно, но все же нечеткие фигурки, похожие на двух больших гончих, всплывают перед глазами.
― Откуда, ебтвоюмать, у тебя шакалы?! ― голова взрывается от вопросов. Я не понимаю, что происходит, точнее, начинаю понимать, но здравый рассудок старательно отталкивает эту мысль, ведь все это бред. А почему, собственно, бред? – в этом мире, покоренном богами в людских шкурах, возможно все. ― Окей, я начинаю догонять, ― я же умный парень, даже несмотря на огромное количество пилюль, дурманящих голову похлеще водки на голодный желудок,  ― есть еще что-то, о чем я не знаю и что шарахнет меня по башке круче, чем двести двадцать вольт?
Приходится лечь обратно на кровать, потому что бок взрывается ноющей болью. Я прикрываю глаза и вздыхаю, старательно пытаюсь уложить в голове все события, произошедшие за последние сутки, все знания, полученные меньше, чем за двадцать четыре часа. Получается чертовски плохо, да еще и кардиограф, пищащий и стучащий, мешает сосредоточиться.

+2

13

Джон улыбается, и в эту же секунду я перестаю чувствовать себя загнанным в угол зверем, который всю свою жизнь прожил на улице, привык полагаться исключительно на себя, и свыкся с мыслью, что бескрайнее небо над головой, небольшая выемка в стене одного из домов, и по счастливой случайности найденная еда - это привычный, неизменный ход событий, который будет продолжаться до финального вздоха. А потом этого зверя вдруг забираю в теплый, уютный, просторный дом, накладывают целую миску еды, и ласково так, аккуратно гладят, чешут, но вместо того, чтобы порадоваться, расслабиться, и принять происходящее, как должное, он шипит, урчит, выпускает когти, а после вырывается и забивается в самый темный и самый дальний угол. Сам, потому что так научила беспризорная жизнь, потому что кажется, что так правильно, потому что знает, что не стоит верить мягким и любящим рукам, которые в любой момент могут безжалостно стиснуться на шее.
До этого момента со мной происходило все то же самое: я слышала слова, которые, по идее, должны были убедить меня в том, что передо мной действительно Джон стоит, но в то же время я видела совершенно другого парня; я понимала прекрасно, что не все так просто, как кажется на первый взгляд, но все равно доверилась лишь тому, чему научила жизнь, а она научила не верить на слово даже тем людям, которые приводят самые весомые доводы в свою пользу.
Я вряд ли стала бы извиняться, если бы на месте Джона лежал какой-нибудь другой знакомый мне человек, попавший в такую неоднозначную ситуацию. Я, честно признаться, вряд ли стала бы извиняться и перед ним, если бы все шло по иному сценарию, но мысль о том, что в конечном итоге все могло вылиться во что-то трагичное, не покидает меня даже сейчас, заставляя поджимать губы, прикусывать их, изредка незаметно жмуриться, и периодически встряхивать головой в попытках отогнать скверные мысли. Все ведь закончилось хорошо, и парень, который по-доброму улыбается, а после закидывает меня вполне ожидаемой горой вопросов, прямое тому доказательство.
Он озадаченно смотрит на меня, ждет ответов, а я отчего-то лишь молча продолжаю смотреть, скольжу взглядом по лицу, ловлю себя на мысли, что дьявольски соскучилась, и вдруг чувствую стойкое желание обнять, крепко прижимая к себе, но вместо этого лишь сдержанно ухмыляюсь, закатываю глаза, и откидываюсь немного назад.
Очередная волна вопросов обрушивается на меня при упоминании о шакалах, но я все так же не спешу на них отвечать, позволяя Джону немного успокоиться. Сейчас немного не то время, мы не в том месте, да и парень не в том состоянии, а здравомыслящий рассудок подсказывает, что реакция на полученные ответы грозится быть не самой спокойной, чем вызовет не слишком приятные последствия. Подтверждением моих мыслей служит скорчившийся от боли Кестлер, вернувшийся в исходное положение, и заставивший меня нахмуриться.
- Будь добр, лежи и не двигайся. - сердито ворчу, но делаю это исключительно потому, что волнуюсь. Джон, даже не смотря на то, что прошло порядка четырех лет, каким-то немыслимым образом остается дорогим для меня человеком. Пожалуй, нет в этом городе людей - помимо дочери, конечно же, - за которых я бы стала переживать так, как делаю это сейчас, глядя на парня. Короткий выдох срывается с губ, которые тут же поджимаю, а голова опускается, отчего волосы беспрепятственно соскальзывают с плеч.
- Пару лет назад отцу предложили поучаствовать в раскопках древнего храма, но обстоятельства сыграли так, что вместо него пришлось ехать мне. Ничего особенного, обычные развалины, но там я нашла талисман Анубиса. Шакалы - это одна из техник. - начитаю рассказывать, слегка приподняв голову и исподлобья посмотрев на Джона. - Я приехала в Афины перед самым Апокалипсисом, а уехать, сам понимаешь, не смогла. И да, есть еще кое что, о чем ты не знаешь. И это, к слову, является главное причиной моего визита сюда. - выпрямляюсь, запускаю пальцы в волосы, заглаживая их назад, а вместе с тем откидываясь на спинку стула. Серьезный взгляд находит глаза парня, в скудно освященной палате кажущиеся темными, а губы сжимаются в тонкую полоску точно так же, как сжимается в тугой узел нутро: я не боюсь сказать о том, что в Афинах помимо меня есть еще один человек, имеющий прямое к Джону отношение, но я почему-то боюсь увидеть его реакцию. Этот страх кажется для меня каким-то чуждым и непонятным, ведь ничего ужасного, в принципе, пока не случилось, а скользкие лапы уже царапают сознание. Наверное, для меня проще было бы промолчать, сказать, что больше ничего серьезного нет, ведь точно так же нет и уверенности в том, что парню, вряд ли рассчитывающему так неожиданно примерить на себя роль отца, нужна внезапно объявившаяся дочь, но Анубис, требующий справедливости, не позволяет промолчать. Это, наверное, и пугает.
- Надеюсь, ты помнишь, что было во время твоего пребывания в Египте. - начинаю издалека, слегка щурюсь, и слабо ухмыляюсь. Я вот все прекрасно помню, вплоть до всех тех чувств и эмоций, которые испытывала рядом с Джоном. Это, кстати, тоже странно, ведь ничего сверхъестественно серьезного между нами не было, а воспоминания порой настолько яркие бывают, словно все произошло не несколько лет назад, а буквально вчера. Он не был моей любовью до гроба, но отчего-то кажется, что без разрешения стал кем-то, кто гораздо важнее. - Я приехала в Афины не одна, а с дочерью. С нашей дочерью. - слова как-то слишком легко срываются с губ, но должного облегчения отнюдь не приносят. Вместо этого чувствуется какое-то напряжение, вмиг воцарившееся в палате. Хочется разрядить обстановку, но понятия не имею, как это сделать. - Я не требую от тебя безоговорочной веры, - добавляю, хотя не знаю, кого именно пытаюсь таким образом успокоить - то ли Джона, то ли себя. - и не требую выполнения отцовских обязанностей. Просто думаю, что ты имеешь право знать.

+1

14

На несколько мгновений я почти отключаюсь, потому что невыносимая боль – резкая и колющая  – врезается в правый бок и стремительно расползается по всему телу. Мне кажется, что каждый орган объят адским пламенем, что легкие, печень, почки и даже желудок горят на средневековом костре, возведенным инквизицией для невинных людей. Если бы я только знал, что эта боль ничто по сравнению с той, что мне приготовила сукасудьба в ближайшем будущем, которое наступит буквально через несколько минут.
Вспоминая об инквизиции, я погружаюсь в невольные раздумья – а не хранителей ли сжигали на кострах средневековой Европы? Или носителей? Или двуликих? Мифических существ? После Апокалипсиса выяснилось, что не только Греция населена сонными богами и чудовищами, но и весь мир – страны Скандинавии, Россия, Египет и даже, наверное, Америка. Живое доказательство тому тревожно сидит на моей койке – Неру Марсаль из Египта. Сдается мне, что в покровителях у нее вовсе не Посейдон ходит и даже не Локи, а кто-то из египетского пантеона. Впрочем, это мне еще предстоит выяснить. Разбираюсь я недолго: где-то на интуитивном уровне вспоминаю про шакалов. Ответ на поверхности! – Анубис – египетский бог, проводник душ умерших с головой шакала и с телом человека. Я, конечно, не уверен на сто процентов в собственной догадке – только на девяносто семь. Или даже на девяносто восемь.
Из позорной отключки, которая длится не более минуты, меня выводит голос Марсаль  – тихий и мягкий, он всегда напоминал мне шелест осенних листьев. Не знаю почему, но эта девушка твердо засела в моем сознании, как сентябрьская. Быть может, виной тому время нашего знакомства – первый месяц осени, но я делаю ставку на сочетание цветов и оттенков в ней – темно-оранжевые, как листва кленов,  волосы и зеленые, словно кипарисы, глаза.
― Я понял, ― хриплю, перебивая историю о том, как она вообще оказалась в Афинах. Неру ничего нового мне не рассказывает – она так же, как и другие, оказалась загнанной в ловушку техникой папани: прилетела, следуя внезапному зову судьбы, в проклятые Афины и не смогла выбраться из греческого капкана. Таких, как она, сейчас больше тысячи. Но понял я вовсе не то. ― У тебя Анубис, ― едва заметная улыбка трогает мои губы: я радуюсь тому, что все еще не потерял способность здраво и ясно мыслить, несмотря на огромное количество таблеток и пилюль, которыми меня щедро напичкали. Поворачиваю голову в сторону Неру и гляжу, ожидая ответа¸ точнее, подтверждения, потому что сейчас моя уверенность в правильности возрастает до ста сорока шести процентов, будь благословенны выборы в России. По темно-зеленым глазам я вижу, что не ошибся. Славно. Несмотря на то, что сообразительным я был всегда, сейчас мне помогает Афина, иначе бы я даже не смог ответить на вопрос, сколько будет дважды два. Многочисленные антибиотики и обезболивающие, вольно гуляющие по организму, пьянят, отупляют и дезориентируют – это видно даже по моим глазам, которые ужасно стеклянные, и только время от времени, когда я очень сильно стараюсь, во взгляде мелькает некая осмысленность.
― Я ранен, но не на голову, ― ухмыляюсь, глядя на нее, ― я все помню.
А далее следует увлекательный монолог о том, что Неру приехала в Грецию вовсе не одна, а с дочерью. Незначительное уточнение: с нашей дочерью. И Марсаль не требует от меня опеки – она вообще ничего не требует, судя по интонации, просто решила из вежливости поставить меня в известность.
Ахуеть! Простите, но это просто ахуеть, иначе не скажешь.
Я молчу, и это молчание из разряда тех, которые виснут над головой тяжелой гильотиной. Я не знаю, что сказать и что сделать, я вообще ничего не знаю. Мне обидно из-за того, что только спустя три года я узнаю о том, что у меня, оказывается, есть дочь. Мне тоскливо из-за того, что она росла без отца, хотя могла бы воспитываться в полноценной семье. И мне дьявольски больно от того, что только сейчас, в условиях тотального греческого пиздеца, Марсаль расщедрилась на правду. Ты что, не считаешь меня достойным? Я слишком плох для тебя, для дочери? Неужели я настолько… безответственен?
Все эти вопросы свербящим ульем ядовитых ос жужжат на подсознании, того гляди – ужалят и добьют, убьют.
― Я… ― на расстроенном выдохе отвожу голову в сторону, отупело гляжу в окно. Просто не могу сейчас глядеть на нее. ― Почему только сейчас ты решила об этом мне сказать? ― это главный вопрос, и мне не хватает сил, чтобы сдержать его при себе.

+2

15

Я ощущаю, как атмосфера в палате становится значительно напряженнее, замечаю, как Джон меняется в лице, отворачивается, а после задает вопрос, ответа на который я, честно признаться, не знаю. Мне не раз доводилось представлять нашу встречу, не раз доводилось предполагать возможные варианты развития событий, и все те исходы, к которым эти самые события могли бы привести. Это началось с самой первой секунды, как узнала о том, что через шесть месяцев на свет должен появиться ребенок, и продолжалось на протяжении четырех лет, пока наша с Кестлером дочь беззаботно росла, училась чему-то новому, безустанно закидывала меня вопросами, в свойственной для детей манере громила дом, и ото дня ко дню не по собственной воле напоминала мне о необходимости все рассказать, ведь Джон - отец, который имеет право знать о наличии ребенка, даже если в конечном итоге участвовать в его судьбе не захочет. Бывали моменты, когда я на полном серьезе собиралась хотя бы позвонить, тщательно выстраивала в голове разговор, находила правильные слова, складывала их в не менее правильные предложения, и собиралась с мыслями, но в конечном итоге все отчего-то сходило на нет, и необходимого звонка сделать так и не удавалось. Бывали момент, когда мне эгоистично казалось, что Джону знать о дочери не следует вовсе, ведь наши отношения были предельно короткими и крайне скупыми на маячащее где-то впереди совместное будущее. Бывали и сложные моменты, когда мне до остервенения хотелось, чтобы Кестлер был рядом, чтобы помогал и поддерживал, ведь в одиночку справляться с девчонкой, у которой словно шило в одном месте, не всегда получалось. В такие периоды вместе с отчаянной беспомощностью приходила еще и необоснованная злость - я понимала, что так быть не должно, понимала и то, что вины Джона нет совсем, ведь находится в полнейшем неведении, но почему-то где-то в глубине души упрямо обвиняла его в том, что не рядом. Все это продолжалось до сегодняшнего дня, до этой самой секунды, кажущей сейчас какой-то слишком напряженной, слишком тяжелой, слишком.. страшной.
Я еще некоторое время смотрю на парня, цепляюсь взглядом за профиль, очерчиваю скулы и щеки, едва покрывшиеся щетиной, обвожу редкие ссадины, оставшиеся после незапланированной встречи с легионерами, которые не бывают любезны и снисходительны, а после выдыхаю еле слышно, и отворачиваюсь тоже.
Мне стыдно за то, что не рассказала раньше, пока жила в Египте, воспитывая Санеру так, словно отца у нее нет совсем; мне стыдно за то, что не рассказала и после приезда в Афины, по каким-то причинам продолжая топтать греческую землю, откладывая момент до якобы лучших времен. А сейчас мне дьявольски страшно за то, что Джон не простит эту, казалось бы не такую уж и смертельную, выходку. Я вижу по его лицу, я улавливаю в его действиях, и слышу по голосу, что парня все эта ситуация задевает, принося дискомфорт не меньший, чем испытываю сама.
А больше всего пугает то, что я понятия не имею, как все исправить.
- Не знаю, - зато честно. Головы не поднимаю, еще несколько долгих секунд смотрю куда-то в пол, а после закрываю их, скрываю лицо за ладонями, и тру веки подушечками пальцев. - сколько мы были вместе? Два месяца? Потом ты вернулся к своей жизни, а я вернулась к своей. У нас ведь изначально ничего не шло к "жили долго и счастливо", и мне казалось, что ребенок - это совсем не то, чего ты ждал. И ждешь.
Господи, как сложно собраться с мыслями, когда вокруг царит такая атмосфера, будто еще чуть-чуть, и воздух до двухсот двадцати - а то и больше - вольт наэлектризуется. Я ведь столько раз перекручивала в голове этот разговор, столько раз находила правильные и логичные слова, которые и меня успокоят, и Джона убедят в том, что мне тоже все это время было несладко. Куда все это сейчас делось? Почему в пределах черепной коробки образовалась такая же блядская пустота, как и где-то на душе? Окей, гугл, как от всего этого избавиться?
Я молчу некоторое время, сглатываю подступивший к горлу ком, судорожно выдыхаю через слегка приоткрытые губы, которые тут же поджимаю, и чувствую, как нутро скручивается, стягивается, сжимается, а в висках неприятной пульсацией отдается безвыходность сложившегося положения. Анубис, который научил меня действовать более сдержанно, научил подходить к некоторым вещам с холодной головой, а не горячим сердцем, и благодаря которому я немного иначе стала смотреть на жизнь, сейчас не помогал вовсе.
- Джон, - вдруг тихо зову, вместе с тем уловив, как голос, до этого ровный и мнимо спокойный, сейчас предательски дрогнул. Свожу брови к переносице, мысленно укорив себя за эту слабость, после чего все-таки поднимаю голову, поворачиваюсь к парню, и аккуратно дотрагиваюсь подушечками пальцев до тыльной стороны его ладони. - я не должна была скрывать, прости. - извинение, в свете событий, случившихся после приобретения талисмана, дались мне на удивление просто, хотя мне отчего-то казалось, что душа, стиснутая когтистыми лапами шакала, стала намного черствее, нежели раньше. - Я боялась, - еще одно признание слишком легко срывается с губ, что наводит на не самые приятные мысли - а вдруг все так легко, потому что дальше будет слишком сложно? Тем не менее, взгляд все так же прикован к мужскому лицу. - раньше боялась, что ты не поверишь. Сейчас боюсь, что ты не примешь. Я не хочу привязывать тебя к себе ребенком, не хочу, чтобы мы жили той жизнью, которая нам не нужна. Мне бы хотелось, чтобы у нее был отец - родной отец, но... теперь ты в курсе. Скажи мне, Джон, чего ты хочешь? Скажи, потому что я до сих пор не чувствую, что сделала все правильно. - это, быть может, слишком грубо, слишком обидно, и слишком неправильно, но зато откровенно. Мне казалось, что станет легче сразу же, как все расскажу, но легче отнюдь не стало, потому что Кестлер все еще молчит, все еще выглядит таким потерянным и расстроенным, что в голове незамедлительно возникает мысль: а может все-таки лучше бы он ничего не знал, тогда я бы сейчас не сидела здесь, разрываемая противоречиями и этой тяжелой паузой, которая влечет за собой лишь самые скверные домыслы.

+2

16

Светало.
Темная, томная ночь неправдоподобно быстро сменилась рассветом – еще слабым и едва заметным, но все же ощущаемым; удивительно ровный диск желтой луны не полностью скрылся за линией горизонта, но был к этому близок, а звезды, сверкавшие так ярко ночью, совсем померкли на утреннем небосводе. За окном, куда так внимательно смотрел я, шумели деревья, их густые-темно-зеленые кроны подчинялись сильным порывам юго-восточного ветра. Шепот резной листвы то стихал, то становился пугающе громким и вовсе не утренним, а каким-то сумеречно-замогильным. Так шумят деревья зимним вечером, обещая холод и одиночество. Птицы не пели. Или пели, но их мелодичные голоса не долетали до палаты.
Я знал, что такой сильный ветер рано или поздно затянет чистое небо не облаками, а тучами, которые извергнутся на беспомощный, беззащитный город дождем, ливнем, градом. Стихия неизбежна, бороться с ней все равно, что пытаться голыми руками остановить цунами. Примерно то же самое происходило сейчас со мной. Внутри. Не там, где живот скручивался в тяжелый тугой узел и легкие сводило предательской судорогой, а еще глубже – под желудком, под легкими – в сердце. На душе, если хотите.
Тучи придут. Совсем скоро – и будет сыро, холодно и одиноко. Стоит только ватной голове немного отойти от сотен наркотических пилюль и специй, как обида накроет с головой. Это даже не ведро воды, а целая волна – то самое цунами, от которого не спастись.
Я сейчас плохо соображал, но неизбежность понимал.
Дьявол! Почему ты раньше мне ничего не сказала? Прошло четыре года, четыре чертовых года, а я только сейчас узнал, что у меня есть дочь. Это несправедливо. Это нечестно. Так быть не должно.
Обида гнездилась под ребрами, стремительно увеличиваясь в размерах, а небо все больше затягивалось тучами. Я вовсе не хотел срываться на Неру, я до последнего хотел сдержаться, но не смог. Как это обычно бывает: чем дольше держишь себя в руках, тем стремительнее они потом развязываются.
— Заебись, — прорычал я, вложив в голос всю ту обиду, которая злым голодным зверем скребла под ребрами. Сжав зубы, я склонил голову к плечу и тяжело вздохнул, закрыл на мгновение глаза, чтобы не видеть собственного отражения в стекле. Больше я ничего не сказал, только тяжело поднялся с кровати, стараясь не смотреть на Неру и уж тем более не прикасаться к ней. Каждое движение раненного тела отдавалось мучительной боли, от которой машинально скрипели зубы, но я не мог больше оставаться в палате, в которой вдруг стало так тесно и душно.
Но дело было вовсе не в палате.
Кое-как справившись с одеждой (пришлось приложить немало усилий, чтобы впихнуться в джинсы и в футболку, но это еще цветочки, ягодками оказалась война с кроссовками), я вышел из палаты, не обернувшись. Ватные ноги, несгибаемые колени и плохо соображающая голова сейчас были скорее плюсом, чем минусом, потому что все мысли уходили на решение проблемы «как дойти до улицы и, сука, не пробороздить носом асфальт?»
До улицы я так и не дошел, зато добрел до курилки. Там сонные врачи и ординаторы с синяками под глазами такими большими, что картофель можно в них складывать, дремали и прятались от обязанностей. Меня они даже не заметили: подумаешь, какой-то бледный хер завалился на скамью рядом и попросил закурить. С кем не бывает?
Табачный дым лизнул легкие и серым паром вырвался через нос. Я сидел и думал, пытался думать, но не мог – слишком много боли и обезболивающих за один день. Сидел и даже не замечал, что белая майка намокла вовсе не от пота, а от крови в том месте, где сидела пуля. 
— Э, — спохватился один из ординаторов, — ты в порядке?
— Нет, — честно отозвался я.
— А это не тебя привезли вчера вечером с огнестрельным?
— Не знаю. Не помню. Наверное.
— Подъем, ребята, — обратился он к другим ординаторам, — потащим его.
— Да нормально все. Покурю и сам дойду.
Ординатор покосился недоверчиво и дал отбой добрым молодцам, но с места не сдвинулся, решив, видимо, понаблюдать за проблемным пациентом.

Отредактировано John Koestler (21.12.2017 15:03:00)

+1

17

продолжение следует

0


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » I wanna get out of here.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC