Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Январь 2014 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
765 : 789
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Eurythmics - Sweet Dreams
от Эстер



ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Нам вернули наши пули все сполна


Нам вернули наши пули все сполна

Сообщений 21 страница 40 из 97

21

Кто-то заботливый (нет) поднимает меня с дивана, который полчаса назад раздражал старостью, потрепанностью и скрипучестью, а сейчас таким дивно мягким кажется, теплым и уютным, что оставьте меня в покое, пожалста, я на этом диване женюсь и всю оставшуюся жизнь проведу. Но кто-то – кажется, их двое – настойчиво рушит мою личную жизнь, а заодно и вторгается в личное пространство. Да ебаныйврот! – мычу что-то бессвязное себе под нос, но тут же затыкаюсь, потому что еще несколько слов, и содержимое недавнего перекуса, состоящего из хрустящего картофеля фри и отвратительного гамбургера, окажется на ботинках. Лишних телодвижений я тоже стараюсь не совершать, потому что последствия ждать себя не заставят.

Я чувствую, как с чьей-то помощью занимаю вертикальное положение. Меня тащат куда-то, а я не сопротивляюсь – покорно тащусь. Периодически я пытаюсь открыть глаза и сфокусировать зрение, но как только это делаю, то к горлу подступает предательский перекус. Когда закрываю глаза, впрочем, происходит все то же самое, еще хуже даже, поэтому я сквозь приоткрытые веки просто пытаюсь зацепиться за что-то, за какую-то деталь, которая может помочь остаться в себе. Сейчас это собственные ботинки – удивительно чистые после прогулки под дождем – и чье-то плечо – слишком хрупкое для того, чтобы тащить на себе человека весом под девяносто килограмм.

Меня, словно мешок с картофелем, куда-то вываливают. Кажется, это салон автомобиля, и мозг, который еще не окончательно послал тело нахуй, подсказывает: опа, такси! В России я привык доебываться до таксистов, они такие милые, когда злятся. А что в Штатах? Я подаюсь вперед, прикладываюсь лбом к спинке переднего сидения и начинаю что-то мычать. Вообще-то там должны быть членораздельные слова, выливающиеся в осмысленные предложения, но что-то идет не так. Но в итоге мне все же удается прорычать какую-то фразу, правда, на родном языке – на русском. Кажется, это небольшой матерный стишок, но это не точно.

Кто-то плюхается на место рядом, я и медленным пьяным движением поворачиваю голову, не отрывая лба от переднего сидения. Изображение перед глазами продолжает мазаться и отказывается фокусироваться, поэтому все, что удается разглядеть – темно-рыжие волосы. А вот аромат муската и земляники я узнаю прекрасно. Так вот, кто моя таинственная тягловая лошадь. С другой стороны, за ней должок, так что в расчете. Наверное. А тот занимательный факт, что рыжая меня не бросила (будем справедливы, после всего, что между нами произошло за эти два с половиной дня, она имела полное право не только кинуть меня в подворотне, но еще и пару голодных бойцовских собак на меня спустить), приятно лобзает чувство собственного великолепия. Я такой клевый, смотрите все. На меня, блять, смотрите!

Автомобиль трогается с места, и я прикрываю глаза. Вдох, выдох. Я не блевану, я же мужик, епт! Сдерживать себя с каждой новой минутой становится все сложнее, но у меня чудом получается.

Соседка напряженно молчит, водитель курит, я сижу, подавшись вперед и приложившись лбом к сидению. Терпкий табачный дым ударяет по обонянию, и я поднимаю голову, глядя на водителя сквозь один приоткрытый глаз. Второй открывать лень.

Я тоже хочу курить, слышьте. Где мои сигареты? Во. А зажигалка? Во. Но все, что мне удается сделать, это забросить никотиновую подругу в рот. Блядская зажигалка, чтоб ей на ровном месте спотыкаться, работать в моих пьяных пальцах отказывается.

— Подкури, — говорю по-русски, вкладывая зажигалку в девичьи руки. Сам поворачиваюсь и подаюсь ближе к рыжей, но один поворот руля, и я падаю на чужие колени. Аромат земляники ощущается сильнее, и я, вместо того, чтобы смутиться (ахахахабля) и отдалиться, переворачиваюсь и укладываю затылок на стройные ноги. Вот так заебись. Проходит немного времени, и я ложусь на заднем сидении во весь рост, только ноги приходится подогнуть, ибо места мало – не помещаюсь.  — Подкури, бллллять, — говорю уже четче и на английском.

Первое кольцо дыма срывается с губ и уходит к крыше автомобиля, второе ловко пролетает сквозь первое – и оба растворяются на сквозняке. Я чувствую, как трезвею – не так, чтобы совсем адекват, но мысли четкие, как и слова, как и зрение. Изображение фокусируется, и над собой я вижу девчонку, которой в последнее время стало слишком много в моей жизни.

Впрочем, я же обещал, что буду теперь жить в ее лофте. А я слово свое держу.

Автомобиль тормозит вовремя – когда сигарета, дымящаяся в зубах, приближается к фильтру. Я приоткрываю глаза и пытаюсь сесть, но, бля, тело предательски не слушается – все движения настолько неуклюжи, что в этом тесном такси я напоминаю слона в сувенирной лавке. Неудивительно, что из салона автомобиля я буквально вываливаюсь следом за бычком, но меня подхватывают чьи-то руки, и они принадлежат явно не рыжей. Водитель, наверное.

Я не соображаю, куда мы идем, просто тащусь, опершись рукой на плечо таксиста. Хорошо, что здесь есть лифт, а то подниматься по лестнице для меня сейчас пытке подобно. Да и не только для меня. Скрип знакомой двери, кошачье шипение и мордой в излюбленный  диван. Жизнь налаживается, кажется, а когда кажется – креститься надо. Я креститься не собираюсь – я аще не верующий, если на то пошло – но кое-что сделать планирую, но для начала необходимо перевернуться на спину. С трудом я меняю положение и ложусь на лопатки, поворачиваю голову и мажу взглядом полупрозрачных глаз по стенам в поиске чего-то оранжевого. А вот и оно.

— Дай воды, — моя тихая просьба остается незамеченной. Фыркнув, неловко поднимаюсь с дивана и шлепаю в сторону кухни, где тусуется рыжая. Кажется, она удивлена видеть меня здесь, а не на диване, на котором я должен лежать в алкогольной горячке. А вот хуй тебе, дорогая: я пьян, но не настолько, чтобы провалиться в бессознательность. Сейчас мне, как любому нормальному мужику, выжравшему бутылку водки, хочется не спать, а переспать. — Как ты меня назвала? — вскидываю брови и привычно ухмыляюсь, удивительно решительно и вовсе не шатаясь, подходя к ней, загоняя в угол теперь не только метафорически, но и буквально. Я надвигаюсь, заставляя аферистку пятиться назад дол тех пор, пока она не упирается спиной в стену. Обе мои руки взлетают вверх и упираются в стену по обе стороны от ее головы. Я отрезаю ей пути к отступлению, но что-то мне подсказывает, что она вовсе не из тех, кто отступает.

Нависать над ней, глядя в глаза, я продолжаю до тех пор, пока она не закусывает эту проклятую нижнюю губу. На выдохе подаюсь вперед и перехватываю чужие руки за запястья, завожу ей за голову и оставляю в таком положении, зафиксировав левой ладонью; правая пальцами касается щеки, шеи, груди, которую тут же сдавливает, выпрашивая сдержанный стон, потом живота. Я нащупываю край футболки и забираюсь под нее, касаюсь горячей ладонью часто вздымающихся ребер и снова груди. Чуть погодя, ладонь уходит вниз, под юбку и под ткань трусов. Все это время я ее не целую – томлю. Я же вижу, по глазам, блять, вижу, что хочет, но сопротивляется. Ниче, я из тех, кто умеет уговаривать.

Нагибаюсь ниже, подаюсь ближе и обжигаю горячим дыханием ухо, потом шею. Чуть погодя, я отдаляюсь, не сводя с нее взгляда; в ее глазах я вижу растерянность и явное нежелание расставаться. Но я делаю полшага назад только для того, чтобы ловко подхватить девчонку за ягодицы, поднять в воздух и посадить на столешницу. Встав между ее ног, я стягиваю с нее футболку, которая летит на пол. Лямку лифчика я спускаю и тут прикладываюсь к этому месту губами, легко прикусываю, а обеими ладонями сжимаю тонкую талию. Я все еще ее не целую – жду, когда она сдастся окончательно и бесповоротно и сама перейдет в наступление.
[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

22

Серебристая дорожка лунного света, пробивающаяся через широкие стеклянные вставки, расположившиеся по всей площади стены, нарочно построенной под небольшим наклоном, расплывается по помещению, представляя собой единственный источник освящения. Из окна открывается довольно завораживающий вид на город, и я бы сейчас без сомнений заострила на этом внимание - невольно делаю это каждый раз, когда возвращаюсь после смены далеко за полночь - если бы не мужчина, волей изворотливого случая вновь оказавшийся в моем лофте и на моем диване.
Так и замерев на небольшом выступе, который на несколько сантиметров выше уровня пола - импровизированный порог - стоя со скрещенными на груди руками и поджатыми губами, я пристальным, внимательным взглядом провожаю голубоглазого. Он вроде бы более-менее оклемался, но проблемы с навигатором явно сохранились, потому пришлось проследить за его телодвижениями, дабы избежать никому ненужные последствия.
Немного расслабляюсь, как только мужик тяжелым грузом валится на мягкий диван, блаженно выдыхает, и бубнит что-то неразборчивое себе под нос - или разборчивое, но я не прислушиваюсь. Через округленные губы выдыхаю тоже, тру большим и указательным пальцами переносицу, и наконец-таки делаю несколько шагов вглубь лофта. Кот, проигнорировавший неожиданного гостя, с топотом стада индийских слонов сбегает с лестницы, не удосуживается преграду в виде дивана обежать, потому ловко запрыгивает на его спинку, но тут же продолжает свой путь, приземлившись всеми четырьмя лапами на поясницу голубоглазого. Оттолкнувшись от него, спрыгивает на пол, пулей промчавшись мимо меня в сторону кухни. Со стороны дивана вновь доносится бурчание - оно более разборчивое и просящее воды, но хрен там - слишком много чести, а я все еще помню подставу с украденным кошельком, из-за которого проблем теперь, кажется, целый вагон.

Усталость, измождённость, и не слишком устойчивые после недавних событий нервы - смесь довольно гремучая и легковоспламеняющаяся. А я, гонимая желанием почувствовать наконец-таки долгожданное спокойствие и расслабленность, в этот огонь без раздумий подлила масла: выпила стакан виски в баре - он меня не опьянил, но разум безбожно быстро погряз в мутной, белесой пелене алкоголя. Я соображала тогда, соображаю и сейчас, но хочется выпить еще, потому что расслабиться окончательно так и не удалось. На работе этого не давала сделать работа, как ни странно, ведь сложно отдаться во власть скользящему в крови градусу, когда в сознании яркой неоновой вывеской мигает слово "пиздец", причем пиздец этот написан огромными такими буквами, ведь в любой момент мог доебаться управляющий, которому впору работать ищейкой - перегар чует за версту. Сейчас этого не дает сделать мужчина, которого я по доброте душевной - или дурости, что более вероятно - притащила к себе, потому как оставить его на произвол судьбы не позволила совесть. Впрочем, может и не совесть это была, а ответы таятся в чем-то ином, но сейчас мне слишком лень копаться в себе, силясь отыскать там то, чего вовсе может и не оказаться.

Прежде чем скрыться в недрах кухни, кидаю в сторону голубоглазого еще один короткий взгляд. Он все так же лежит - я все так же флегматично веду плечом, отворачиваюсь, и топаю дальше, попутно стянув с головы резинку, едва сдерживающую копну рыжих волос. Они тут же рассыпаются по плечам, спадают на лицо, - подушечками пальцев заглаживаю их в сторону, между тем второй рукой на ощупь нахожу начатую бутылку бурбона, припрятанную за посудой на тот случай, если тотальный пиздец в гости нагрянет. А он, как оказалось, последнее время ко мне зачастил.
Плеснув янтарный напиток в стакан, я делаю несколько глотков, морщусь, жмурюсь, и кривлюсь от насыщенного горького вкуса. Бурбон горячит язык, обжигает глотку, падает в пустой желудок, обжигая его точно так же, и остается на губах горьковатым послевкусием.

Крепкие напитки мне доводится пить крайне редко, поэтому не удивительно совсем, что уже буквально через считанные минуты - около пяти прошло, кажется - соображалка начинает работать туго, глаза лишь с должным усилием могут сконцентрироваться на чем-то одном, а в голове наконец-таки остается желанная тишина.
Впрочем, тишина длится не долго, причем не только в голове, но и в лофте.

Я, говоря откровенно, с самыми серьезными намерениями собиралась отправиться спать, но возня, донесшаяся из-за спины, а за ней и шаркающие шаги, заставляют меня сделать глубокий вдох, нахмуриться, а после обреченно зажмуриться, потому что прекрасно знаю, кому все это богатство принадлежит.
Все равно искренне удивляюсь, когда, обернувшись, вижу перед собой мужчину, довольно уверенно держащегося на ногах, хотя совсем недавно ему с трудом удавалось поднять руку.
- А как я тебя назвала? - бровь вопросительно изгибается, а взгляд неотрывно наблюдает за голубоглазым, который приближается слишком уж решительно. - Если ты про отца, то это была не я, а таксист. - жму плечами, мол, моя хата с краю. Мужчина же продолжает свое уверенное наступление, чем ввергает меня в секундный ступор, - эй, приятель, ты вообще-то лежать должен, сопеть в обе ноздри, и слюни пускать, а не смотреть на меня вот этим своим пожирающим взглядом дикого зверя, заставляя чувствовать себя не в своей тарелке.
Я действительно себя так чувствую, но все это вызвано далеко не банальным страхом. Пячусь, но делаю это не опасливо, а, скорее, по инерции. Все происходит ровно до тех пор, пока позади меня не возникает предательская стена, в которую упираюсь лопатками и затылком. Мужчина останавливается передо мной, находясь в слишком опасной близости.

Даже в тот момент, когда голубоглазый одним резким движением заводит мои руки за голову, ловлю себя на ужасающей мысли: не боюсь. А еще не испытываю желания вырываться, хотя отголоски здравого смысла, не затронутые пучиной алкоголя, настойчиво вопят о том, что стоит взять себя в руки. Я на мгновение прикрываю глаза, перед которыми тут же появляются мутные картинки сна, приснившегося совсем недавно и оставшегося в памяти выгравированным клеймом.
Понимание, что все происходящее - действия неправильные и неприемлемые, извивающимся змеиным клубком скользит на границе сознания, чем заставляет меня испытывать мучительное противоборство между тем, что правильно и разумно, и тем, что желанно и необходимо - пусть и поводом тому стал алкоголь.
Я цепляюсь взглядом за пьяные глаза, проблесками серебра отражающие тусклый лунный свет. Они холодные и глубокие, словно бескрайние воды ледовитого океана, чего нельзя сказать о губах, которые, в свою очередь, обжигающе горячие, создающие неподдельный контраст наслаждения, от которого по коже пробегают мурашки. Не замечаю даже, если честно, как майка улетает куда-то в сторону, а мужчина оказывается на максимально недопустимом расстоянии.
Ощущение, будто нутро завязывают в плотный узел и тянут куда-то вниз живота, не заставляет себя долго ждать. Это приятно и неимоверно будоражит, заставляя чашу весов склоняться не в сторону того, что правильно, а в сторону того, что сейчас кажется слишком необходимым. Из груди вырывается бесконтрольный стон, но звучно не очерчивается, потому как закусываю губу - в итоге получается лишь шумный выдох, встретившийся с мужским плечом.

В какой-то момент мои ладони, до этого покоящиеся на прохладной столешнице по обе стороны от меня, уходят к торсу голубоглазого, проскальзывают по прессу, который хорошо чувствуется даже сквозь ткань футболки, и поднимаются к груди и плечам. Замирают - и в этот момент я вытягиваю руки, заставляя мужчину отдалиться и выпрямиться. Он смотрит на меня немного удивленно и с толикой раздражения, потому как явно подобных действий не ожидал. Мое сбивчивое дыхание упрямо отказывается приходит в норму, руки продолжают упираться в мужскую грудь, а сосредоточенный взгляд прикован к лицу. У меня нет ни сил ни желания взвешивать сейчас все "за" и "против". Единственное, что мне сейчас хочется острее всего - это наяву почувствовать все то, что чувствовала во сне.
- Я об этом пожалею. - на хриплом выдохе говорю, но не столько для того, чтобы слова дошли до мужчины, сколько для себя - этакая констатация факта. Жалеть буду обязательно, но не здесь и не сейчас.
Сейчас я благополучно шлю в далекие дали все доводы разума, для успокоения души ссылаюсь на выпитый алкоголь и иллюзорно невменяемое состояние, увожу ладони от мужской груди вверх - к шее, и притягиваю к себе, решительно коснувшись губ, которые все еще горчат от смеси выпитого алкоголя и недавно выкуренной сигареты.
Мне не очень нравится то, что наше положение не слишком равноценно - я уже без футболки, а мужчина еще одет - поэтому, не прерывая поцелуй, цепляюсь пальцами за края футболки и тяну ее вверх. Оторваться от губ все-таки приходится, но, честно признаться, увиденное стоит того.
- Я определенно об этом пожалею. - бурчу и снова притягиваю голубоглазого к себе, начиная новый, более настойчивый поцелуй. Язык проходится по внутренней стороне нижней губы, которую тут же прикусываю зубами чуть сильнее, чем планировала, и оттягиваю на себя; ладонь левой руки сжимается на шее со стороны затылка, в то время как вторая ладонь решительно уходит вниз, опускается на пах, и сжимает член через плотную ткань джинсов.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+1

23

Женская ладонь упирается в сильную грудь, решительно отталкивает, и я, вопросительно вскинув брови, смотрю на вытянутую руку, а потом в полупьяные глаза ее хозяйки. Серьезно? Ты решила дать по тормозам тогда, когда майка победно сброшена на пол, на губах оставлен вкус муската и земляники, а в блядских джинсах становится тесно? Нет уж, малышка, слишком поздно выдавливать стоп-кран, и я всем своим видом показываю это, когда безоговорочно приближаюсь снова, но в немом любопытстве торможу, замечая чужие руки, теплыми мягкими ладонями касающиеся груди. В этот момент я понимаю, что рыжая борется не со мной, а с собой. Да ладно, малышка, еще Уайльд, которого я читал во время трехдневного заточения в одном из русских обезьянников, заметил, что лучший способ победить соблазн – поддаться ему. Бороться нет смысла, ибо жизнь – она одна, и прожить ее надо так, чтобы ни о чем не жалеть. Это действительно мой девиз, которому я следую на протяжении вот уже нескольких десятков лет – с шестнадцати или с семнадцати, пожалуй. Когда старшего брата убили, я понял, что в любой момент меня может постигнуть та же участь. Дряхлая старуха в черной хламиде не ведет переговоров – она просто приходит и отравленным дыханием высасывает жизнь. Так зачем жить этими скучными серыми буднями, просиживая штаны в злоебучем офисе в надежде прокормить женщину, которую не любишь, и двух мелких сопливых выблядков, которых никогда не хотел? Еще на пенсию накопить, чтобы в шестьдесят уйти на заслуженный отдых? И кусок земли за городом прикупить и пахать на нем, как проклятый, чтобы мешок картофеля детям, которые вспоминают только по праздникам, на собственном горбу притащить. Данунахуй такую жизнь, не по мне. Хотите – женитесь, размножайтесь, внуков ждите и все такое прочее, но без меня. А я и дальше буду воровать жирные кошельки и угонять дорогие тачки, чтобы обеспечить себе безоблачное существование в завтрашнем дне. Дальше загадывать не хочу – хуй знает, сколько я еще бренную землю топтать буду. С моей профессией вообще загадывать нельзя – нужно жить не сегодняшним днем даже, а моментом, что я и делаю.

Здесь и сейчас момент крутится вокруг аферистки, которую дьявольски хочу. Нет смысла отнекиваться – мои действия говорят за себя. И мне абсолютно неважно, что я тупо иду на поводу у желания. Я всегда так делаю и менять это не собираюсь.

Но сейчас дело не во мне, а в рыжей. Она так активно борется с собственным телом, с желанием и с влечением, что смешно даже. Я не сдерживаюсь – самодовольно ухмыляюсь, когда чувствую мягкие ладони на собственной шее. В каждом движении рыжей ощущается противоборство разума и чувств, и чувства, к моему великому наслаждению, побеждают, поэтому уже в следующий момент наши губы соприкасаются в коротком ознакомительном поцелуе. Я чувствую на языке вкус виски и, кажется, бурбона. А девчонка зря времени не теряла – напиться успела, и алкоголь, как мне думается, одна из причин, почему ее руки стягивают с меня футболку, а не отстегивают звонкую пощечину.

— Я об этом пожалею, — сокрушенно (на самом деле, не очень) шепчет рыжая, выкидывая мою белую футболку на пол. Она летит к женской майке и на ней оседает.
— Конечно, — отвечаю негромко, саркастично кивая в знак согласия.

Когда она стягивает с меня футболку, я вновь подаюсь ближе, встаю между ее ног и начинаю поцелуй, он куда более требовательный и жесткий, чем раньше; решительно кусаю чужие губы, язык, с издевательским наслаждением чувствуя одну ладонь, сжимающую волосы на затылке, а другую на собственном члене. Отлично, девчонка вовсе не монашка, что мне нравится – разводить на секс неопытных феечек мне неинтересно. Как только ее рука касается члена, я на едва слышном рыке прерываю поцелуй и, боднув лбом разгоряченную щеку, чтобы голову наклонила, ухожу губами к белоснежной шее. Полупьяные поцелуи перемешиваются с засосами, а обе мои руки сжимаются на талии. Талия – это хорошо, это вообще заебись, но слишком мало и скучно, поэтому уже в следующее мгновение я завожу одну ладонь ей за спину и весьма быстро справляюсь с застежкой на лифчике. Еще один бесполезный шмот летит на пол, а я вдруг понимаю, что столешницы чертовски мало. Вновь подхватив аферистку за ягодицы, ухожу к столу и опускаю тело на его поверхность. Упершись рукой в грудь, заставляю ее лечь. Обнаженная девчонка выглядит трогательно беззащитной, даж не верится, что кошельки пиздит и жизнь людям портит. Упершись руками в стол по обе стороны от рыжей головы, я нагибаюсь, нависаю и вновь начинаю поцелуй – короткий, быстрый и грубый. Насладившись ее губами, я спускаюсь ниже – к груди, к соскам, к плоскому животу; на ребрах я оставляю едва заметный след от зубов. Одна из рук ныряет под юбку, под ткань трусов. Девчонка мокрая уже, и мне это нравится.

Я избавляю ее от оставшегося шмотья, а следом и себя. Громко звякает пряжка, синие джинсы спадают, я выпутываюсь из них и рывком притягиваю девчонку к себе за тонкие лодыжки. Отнюдь не ласково раздвигаю ровные ноги, встаю между ними и с грубого толчка вхожу в податливое тело. Приходится замереть на мгновение, чтобы привыкнуть к новой женщине; мне хорошо. Мне вообще заебись. Я начинаю двигаться, откровенно наслаждаясь срывающимися с женских губ приглушенными стонами. Периодически я сжимаю шершавыми ладонями ее грудь, ее талию, потом – ее горло. Но мне все еще мало, чертовски мало. От секса, как и от жизни, я привык брать все, поэтому через несколько десятков резких толчков я останавливаюсь и подаюсь ближе к девчонке, нагибаюсь над ней, но только для того, чтобы коснуться мягких волос, намотать их на кулак и потянуть на себя. Повинуясь моим властным движениями, девчонка поднимается со стола и встает на колени. Не надо быть гением, чтобы догадаться, чего я хочу. Длинные рыжие волосы – этот источник бесконечных проблем – все еще в моей власти, впрочем, как и сама аферистка. Это приятно. В моих действиях нет ни ласки, ни нежности – откуда им взяться? – это же просто секс. Удовольствие для меня, удовольствие для нее, о котором мы оба забудем наутро.

Но это не точно.
[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

24

Все те же отголоски здравого смысла упорно продолжают извиваться на задворках сознания, предпринимают безрезультатные попытки пробиться сквозь вязкую, мутную пелену алкоголя, вмиг подскочившим в крови градусом скользящим по венам, и пытаются донести до меня вполне разумные доводы, ведь мужчина, находящийся в самой непосредственной и на данный момент такой желанной близости - это не тот человек, в чью власть вот так беспечно следует отдаваться. Я все это понимаю и принимаю, чувствую, как грудь судорожно вздымается и тут же опадает, вымаливая еще немного контроля, чтобы устоять, слышу этот навязчивый голос в своей голове, эхом скользящий по стенкам черепной коробки, но не нахожу сил, чтобы остановиться; и прислушиваться, как оказалось, не собираюсь, потому что здесь и сейчас, в этом помещении, залитом туманными дорожками серебристого света, когда властные губы впиваются настойчиво и решительно, лишая всякой возможности сделать необходимый глоток свежего воздуха, обжигающие ладони, изучающе касающиеся кожи на открытых участках, оставляют, кажется, заметные красноватые следы, а под подушечками пальцев отчетливо ощущаются грубые мышцы прекрасно сложенного тела, я не нахожу сил заглушить в себе жгучую необходимость поддаться искушению - не хочу, впрочем, тоже.
Я списываю все на выпитый ранее алкоголь, искренне верю в то, что это именно он стал катализатором к тем действиям, которые стали поводом для обоюдно учащенного дыхания, хриплых выдохов, и будоражащих кровь прикосновений. В действительности все эти домыслы все четче очерчиваются ложью, потому что пресловутая гордость упрямо не позволяет признаться в собственной слабости и отсутствии какого-либо контроля. Мне всегда думалось, что во всех вопросах, напрямую касающихся мужчин и положения тел в пространстве, я была крайне сдержана и подходила с металлическим хладнокровием, смешанным с вычурным высокомерием.
Сегодня этот металл прогнулся, прошелся по периметру затейливой остроугольной трещиной, и едва ли не с оглушительным треском надломился у самого своего основания.

Формально мы планируем заняться пьяным, абсолютно случайным сексом, который в равной степени доставит удовольствие обоим, останется острым послевкусием наслаждения и приятной усталости, и забудется так же внезапно, как и начался; по факту - нет, потому что каждое действие мужчины, на которое мое тело незамедлительно отзывается шумным, прерывистым вздохом, каждый его хриплый выдох куда-то в губы, взгляд, конкретно сейчас затуманенный высоким градусом и желанием, но все такой же уверенный и осознающий - все это точь-в-точь повторяет события моего сна, заставляя изнемогать от жгучего желания, но в то же время содрогаться в ужасающем понимании возможных последствий, ведь во сне этот человек был для меня чем-то большим, чем хамоватый мудак, бессовестно ввалившийся не только в лофт, но и в мою жизнь.
Это немного пугает, а вот этих приятных секунд взаимного наслаждения не должно было быть вовсе. Но это есть, это происходит на самом деле, а степень моего самообладания медленно, но верно сходит на нет, выдвигая на передний план самые порочные влечения. Виной тому становится мужчина, чье разгоряченное тело так крепко прижимается к моему, чьи отнюдь не нежные поцелуи терзают мои губы, прикусывают их, оттягивают, заставляя то и дело подаваться вперед, а руки по-хозяйски сжимаются на моем теле, позволяя почувствовать какую-то странную, доселе неизвестную, а оттого немного чуждую защищенность.
Меня наверняка ждет долгий и тяжкий процесс самобичевания, если все происходящее отложится в памяти, но конкретно сейчас думать об этом мне не хочется.
Вместо этого остервенело хочется, чтобы конкретно сейчас, в эту самую секунду, голубоглазый целиком и полностью принадлежал мне. К слову, он и так принадлежит, а мне это дьявольски нравится.

Я чувствую, как легкие начинают стягиваться от недостатка кислорода, потому приходится оторваться от губ, податься немного назад, и шумно втянуть носом такой необходимый сейчас воздух. Левая ладонь все так же зарывается в волосах, сжимает их, чем не позволяет мужчине вновь припасть губами к разгоряченной коже; правая ладонь без лишних колебаний и весьма умело справляется с ширинкой, уходит под одежду, сжимается теперь непосредственно на члене, и тут же проходится по всей его длине. Улавливаю реакцию, отчего губы невольно растягиваются в легкой усмешке. Она тут же растворяется, потому что мужчина вновь начинает издевательски исследовать мое тело, тут же пронизывающе реагирующее на все прикосновения и поцелуи, отдающие смесью табака и перегара.

Мне это нравится, я этому бессовестно поддаюсь, между делом изучая собственными губами и подушечками пальцев каждый сантиметр сильного торса; губы съезжают на колючую щеку, заставившую поморщиться, но не прерывающую процесса. Слегка прикусываю кожу, ухожу чуть ниже, и переносицей надавливаю на подбородок, заставляя запрокинуть голову; оставив несколько коротких поцелуев в ложбинке между подбородком и шеей, я проскальзываю языком по коже вниз, останавливаюсь на ключице, прикусываю кожу и тут же выдыхаю, потому как чувствую пальцы между собственных ног - правую невольно увожу в сторону, в то время как левая уходит мужчине за спину, давит, заставляя прижаться ближе.

Кот, явно не вдохновленный происходящим, многозначительно мяукает, разнося по лофту свое звонкое, скрежещущее "мяу", награждает нас странным взглядом, и поспешно удаляется.
Я не обращаю на это никакого внимания, будучи целиком и полностью увлеченной процессом. Теперь уже обе ноги скрещиваются на мужской пояснице, руки обнимают за сильную шею, когда голубоглазый в очередной раз подхватывает и уносит в сторону стола. Здесь больше места, здесь лучше, а новый контраст холодной столешницы с соприкоснувшейся разгоряченной спиной дарит яркие, томительные ощущения, сплетающиеся плотным комом где-то внизу живота, зудящие, и требующие незамедлительного продолжения.
Мужчина, словно уловивший мои мысли и заметивший немую просьбу, переходит к действию. Он не нежен, его касания не отзываются неподдельным трепетом, а намерения не самые безобидные, но и это мне, как ни странно, чертовски нравится. Прогибаюсь в пояснице, упираюсь затылком в столешницу, когда мужчина входит, вгоняя член на всю длину и ту же начиная двигаться. Из груди вырывается неконтролируемый стон, моментально растворившийся в душном, наэлектризованном воздухе; ладони упираются в напряженный пресс, проскальзывают по нему ногтями, царапают, оставляют заметные полосы и едва ли не раздирают кожу до заметно проступающих капель крови.

Дыхание становится намного глубже и чаще, стоны - громче, сердцебиение - быстрее. Я прикусываю губу, чувствуя металлический привкус, но мне слишком хорошо, чтобы заострять на этом внимание. А вот голубоглазый, кажется, намерен испробовать сегодня все - и даже больше. Он тянет меня за волосы, заставляя принять вертикальное положение. Неслышно фыркаю, но подаюсь вперед, а после и вовсе оказываюсь перед ним, гладя мутным, застеленным возбуждением и алкоголем взглядом сначала лицо, выражающее привычную ухмылку, а затем и тело: грудь, вздымающуюся от частого дыхания, напряженные мышцы, не менее напряженный пресс, и член, который вижу перед собой, прекрасно понимая при этом, на что именно намекает мужчина.
В любой другой ситуации я, наверное, послала бы его в далекие дали. В любой другой ситуации, скорее всего, ничего подобного не было бы вовсе, мужчина не стоял бы передо мной полностью раздетый, впрочем, как и я перед ним, и вообще мы бы не трахались, полностью отдавшись порыву опьяненного сознания.
В любой другой ситуации, но не в этой.
Сейчас я отчего-то не нахожу в желаниях голубоглазого ничего паскудного и постыдного, ничего недопустимого, и ничего из ряда вон выходящего. Именно поэтому, подняв на него короткий взгляд, я подаюсь вперед и медленно провожу языком по всей длине члена. Мне нравится реакция мужчины, мне нравится чувствовать, насколько в этот момент он... мой? Пожалуй, да, конкретно сейчас он точно так же мой, как и я точно так же его. Это пройдет, это растворится в сознании ближе к утру, когда от происходящего останется лишь приятная усталость в теле и ленивое желание проваляться в постели до обеда. Но это случится не скоро, а пока у меня есть возможность не только насладиться мужчиной, но и доставить ему максимум удовольствия.
Совсем недавно он одержал надо мной вполне решительную победу, когда рассекретил, когда подставил, и когда без зазрения совести вторгся в личное пространство. Сейчас у меня есть возможность отплатить ему той же монетой, вот только номинал ее будет немного выше, а победа в разы слаще.

Без сомнений, голубоглазый назвал бы все это слабостью и моим неумелым сокрытием истинных мотивов.
Голубоглазый, как мне кажется, не любит называть вещи своими именами, хотя все прекрасно знает.

Языком еще несколько раз прохожу вдоль члена, не тороплюсь, медлю, дразню, но уже через считанные секунду, обхватив его губами, начинаю двигаться более активно, между тем помогая себе ладонью, которая проходится по члену в такт движениям губ. Я практически касаюсь носом паха, беру его на всю длину, но тут же подаюсь назад; изредка замираю, делаю это до тех пор, пока воздуха начинает не хватать, или спазмы тошнотворными признаками не заставляют податься назад, выпуская член изо рта.
Мне не очень нравится наше положение в пространстве, но - на удивление - нравится то, что происходит. Вряд ли бы в здравом уме и трезвой памяти я поддалась собственному порыву и желаниям голубоглазого, но стоит ли сейчас об этом думать?
В какой-то момент я отдаляюсь, поднимаю взгляд, лукавыми бликами поймавший серебристый свет луны, а затем поднимаюсь сама. Пальцы цепляются за мужское запястье, тянут в сторону дивана, но отнюдь не он становится моей целью.
Кухня - это хорошо; кухня - это, я бы сказала, даже замечательно, а в сексе, как мне конкретно сейчас думается, следует испробовать не только все виды оного - только не за раз, господибоже - но и возможные варианты в виде кроватей, диванов, столов, и прочих прелестей. В данный момент мне хочется, чтобы мужчина был снизу, а в той части, которая оборудована под кухню, слишком холодный и твердый пол. Не то, чтобы я беспокоилась... просто не хочется, чтобы впоследствии мужчина обвинил меня еще и в простуде.

А вот на мягком ковре возле дивана очень даже неплохо.
Я вновь прижимаюсь к горячему, вспотевшему телу, скольжу по нему ладонями, опустившимися на член, касающийся низа моего живота, а затем возвращаю их к плечам, надавливаю, заставляя мужчину опуститься. В его не самом трезвом и скоординированном состоянии сделать это труда не составляет.
Губы цепляют мочку уха, язык проходится по контуру татуировки и уходит ниже - опускаюсь до тех пор, пока короткий поцелуй не остается на паху, а затем и на члене, который снова обхватываю губами, начав двигаться быстрее.
Я обязательно об этом пожалею. Мне обязательно станет стыдно, но произойдет это не здесь и не сейчас.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+1

25

Мысль о том, что все происходящее – ошибка, крошечной назойливой мышью копошится на задворках подсознания. Она не доставляет проблем, просто немного дискомфортно от звука тощих когтей, скрежещущих в одном из углов. Сегодня я, несмотря на раздражающий скрежет, буду спать крепко, ибо предусмотрительно влил в себя столько водки, сколько давно не вливал. Сорокаградусное пойло приглушает все звуки, включая скрежетание последствий. У людей, не как я, мышь рано или поздно перерастает в кошку, которая на душе скребет и спать не дает, потом в большого голодного льва, который впивается голодными злыми клыками в легкие, в печень и в почки, раздирает и разрывает, убивает. Последствия свершенных ошибок рано или поздно настигают всех, но только не меня. Не потому что я особенный, а потому что люди собственными руками взращивают демонов из прошлых оплошностей, подкармливая их чувством вины. Я же просто забиваю, и моя худая костлявая мышь подыхает с голоду. Иначе говоря, я не собираюсь жалеть о содеянном, даже если вспомню об этом наутро; посыпать голову пеплом тоже не в моих правилах. Я живу сегодняшним днем, я живу моментом, и сейчас он вращается вокруг меня, вокруг рыжей и вокруг кухонного стола, за которым через пару дней будут обедать ее родители. Эта мысль чертовски веселит меня. Интересно, родители в курсе, что их примерная доченька не только бумажники пиздит, но и трахается с мужиком, который вдвое старше ее?

Я обязательно спрошу ее об этом, но чуть позже, завтра утром, например, или никогда.

Длинные темно-рыжие волосы все еще обволакивают массивный кулак; оранжевые кудри в моей власти, как и сама девчонка, и мне это бесконечно нравится. Она садится на колени, смотрит на меня снизу вверх большими темными, томными глазами, в которых я вижу не только желание, но еще и азарт. Этот огонь заводит, и я невольно ухмыляюсь, не сводя с девчонки внимательного взгляда. А она подается вперед, ближе, еще ближе и касается губами члена. С какого-то хуя даже у такого матерого мужика, как я, в это мгновение предательски перехватывает дыхание. Я выдыхаю через округленные губы и прикрываю глаза, сильнее сжимаю волосы в кулаке. Она все делает сама. Умница.

Но мне снова мало, чертовски мало, блять, малллло.

В тот момент, когда я подаюсь вперед, желая взять инициативу в свои руки, рыжая занимает решительное вертикальное положение. Я гляжу на нее исподлобья, беззвучно спрашивая, мол, и это все?  Нет, не все – она не говорит об этом, но демонстрирует, увлекая меня в сторону дивана за запястье. Я ступаю следом, а когда оказываюсь на ковре, то валюсь на лопатки, подчиняясь ее движениям рук. Лежа на спине, я жду, что сейчас меня ждет поза наездницы – девахи ее возраста любят быть сверху, но недолго – чтобы показать характер, но не забыть о собственном удовольствии. Снизу им все же нравится больше.  Но вместо традиционного секса я получаю продолжение минета. Вот это вообще заебись. Она обхватывает мягкими губами член, и я откидываю голову назад, упираюсь затылком в ковровое покрытие. Она берет член на всю длину, и я протяжно выдыхаю через округленные губы. Она отдаляется, и я снова ловлю себя на мысли, что мне мало. Я хочу большего, поэтому приподнимаюсь на локтях, переношу вес тела на один из них, а свободную ладонь запускаю в длинные рыжие волосы. Пыльцы путаются в непокорных кудрях, цепляются; я нахожу ладонью затылок и надавливаю на него, фиксирую в таком положении и начинаю двигаться сам, то входя в горячий влажный рот на всю длину, то выходя. Меня мало волнует, что она захлебывается, задыхается – сейчас я беспокоюсь исключительно о собственном кайфе, который сносит крышу. Спустя несколько дюжин секунд я обхватываю ее голову обеими ладонями и просто трахаю девчонку в рот до тех пор, пока не кончаю.

Тело долгожданно расслабляется, и я снова откидываю затылок, прикрываю глаза и несколько мгновений просто лежу, слыша, чувствуя, как девчонка подбирается выше, ближе, еще ближе. Это логично, что она хочет продолжения банкета. Я ухмыляюсь и поднимаюсь, упершись ладонями в ковер, сажусь и ловко заставляю девчонку упасть на лопатки. Ее рыжие волосы растекаются жидким золотом по покрытию, и я на несколько мгновений залипаю даже, но почти сразу прихожу в себя и нагибаюсь над рыжей, устраиваюсь между ее ног, прижимаюсь грудью к груди и касаюсь губами шеи. Кусаю кожу возле сонной артерии, кусаю губы и подбородок, соски и грудь, вводя в нее два пальца, потом три. Я двигаюсь резко и грубо, заставляя ее стонать все громче и громче, но до конца дело не довожу – ага, щас, мы еще не кончили. Ты поняла, о чем я. Отдаляюсь и звучно хлопаю ладонью по девичьему бедру, перехватываю взгляд и киваю на диван. Нет, не ложись; да, вставай на колени, упершись в него грудью. Все это я помогаю ей сделать вовсе не ласково, не нежно, а резко и порой весьма грубо. Вжавшись грудью в диван, выгнувшись в спине, рыжая заманчиво виляет бедрами, и я ухмыляюсь снова, подаюсь ближе и, проведя ладонью по члену, вгоняю его на всю длину. Она выгибается в пояснице, как кошка, а я, не дав привыкнуть ни ей, ни себе, начинаю двигаться, хватая блядские оранжевые волосы и притягивая к себе. Она запрокидывает голову, я перехватываю взгляд и оставляю на виске короткий сухой поцелуй. Отпустив кудри, я кладу обе руки на талию и сжимаю ее, продолжая трахать богическое тело. Звонкий шлепок проходится по ее ягодицам, они тут же краснеют.   

Это продолжается недолго;  я снова  отдаляюсь, обхватываю девчонку за тонкую талию и заставляю упасть спиной обратно на мягкий теплый ковер. Ее ровные ноги находят место на моих плечах, я вхожу и продолжаю ритмично, по животному грубо и ненасытно трахать прекрасное тело. Финал близок, но я еще не настолько пьян, чтобы кончать в нее – детей я ненавижу, так что нунахуй, никаких блядских сопляков через девять месяцев. Я выхожу и подаюсь вперед, притягиваю оранжевую голову к себе за волосы и вновь заставляю обхватить член губами. Несколько быстрых движений, и я кончаю в хорошенький девичий ротик.

Я смотрю, как она глотает сперму, и медленно отдаляюсь, сажусь на ковер, опершись спиной на диван. Для полного счастья было бы неплохо покурить, но сигареты… а где вообще мое блядское шмотье? Точно, в кухне, слишком далеко. Я просто сижу и смотрю, как деваха приподнимается на локтях и смотрит на меня. Наши взгляды встречаются, пересекаются.

И че дальше?
[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

26

Сегодняшняя ночь бесстыдна и как-то уж слишком непривычно вульгарна. Она растягивается, оттеняя собой пресловутое самобичевание, которое наутро обязательно нагрянет в гости, сделает это свойственно неожиданно, беспечно, и по-хозяйски вальяжно. Точно так же, как двумя днями ранее в мою тихую, размеренную, привычную колею жизни вклинился мужчина, который в эту самую секунду лежит на полу в наполненной матовым серебром света помещении, скачкообразно и изредка протяжно выдыхает каждый раз, когда я, обхватив член губами плотнее, беру его глубже, действую решительнее, чередуя медленные и дразнящие движения с быстрыми и немного рваными от подступающих к горлу позывов тошноты.
Нравится реакция голубоглазого, - я не вижу его лица, но зато прекрасно слышу хрипловатые выдохи и чувствую, как отзывается его тело на каждое мое движение. Никогда не считала себя умелым в этом плане человеком, но прекрасно знаю о том, что правильный минет может довести мужчину практически до бессознательного состояния.

В какой-то момент инициатива полностью переходит в сильные мужские руки. Я чувствую ладонь на собственном затылке, подаюсь назад, слегка взмахиваю головой в попытки сбросить ее, но цепкие пальцы путаются в волосах, надавливают, вновь заставляя взять член на всю длину, а вот обратно отдалиться не получается. Голубоглазый не позволяет мне пошевелить головой, вместо этого начинает двигаться самостоятельно, причем делает это самым грубым образом. Не сказать, что подобный поворот чертовски нравится, - я вообще, если честно, минеты никогда не делала, и хрен бы его знал, почему согласилась это делать именно сегодня и именно с этим человеком, потому его напористость и дикость немного пугают.
Упершись ладонями в его ноги, мне удается сделать короткий, скомканный вдох через нос, но этого оказывается катастрофически мало, отчего буквально через несколько секунд воздуха снова начинает не хватать. Жмурюсь, чувствую, как глаза начинают слезиться от спазмов и неприятного чувства, словно легкие тисками сжимают - их будто кто-то с силой сдавливает, между тем вонзая острые иглы и опаляя газовой горелкой.
Ощущение не очень притягательное, но длится оно относительно недолго, потому что спустя несколько быстрых и резких движений мужчина кончает, его хватка слабеет, а у меня появляется возможность сделать долгожданный вдох.

На самом деле, ловлю себя на довольно двоякой мысли: с одной стороны, меня только что поимели в рот; с другой стороны, как ни странно, но мне это даже понравилось. Сильные руки, звериная дикость, напористость - все это сполна компенсирует ту грубость, которой в мужчине, как оказалось, довольно много. Мне не доводилось видеть его таким в жизни, в ситуациях, которые требуют проявления этой самой грубости - и, честно говоря, желания увидеть нет - но в сексе это может ловко перерасти в достаточно мощный контраст, от которого низ живота начинает тянуть еще больше.
Понимаю, что хочу продолжения, хочу в полной мере насладиться мужчиной, ведь знаю прекрасно, что наутро все растворится белесой дымкой, останется мутным шлейфом приятной усталости, и ворвется в голову укоризненными позывами, пульсирующей болью отдающимися в висках. Я буду корить себя за эту слабость, буду искать себе новые оправдания, способные унять злость на собственное поведение, смешанную со стыдом, и, уверена, больше никогда не подойду к голубоглазому ближе, чем на три метра.
Но все это будет завтра, а пока мне хочется до конца насладиться его прекрасно сложенным телом, все тем же напором, и животной страстью.

Голубоглазый на долгие лирические отступления не разменивается, понимает, для чего я, поднявшаяся и выпрямившаяся, приближаюсь, едва касаясь губами широкой груди, потому уже через считанные секунды моя спина касается ворсистого покрытия, а горячее тело нависает сверху. Сглатываю комок вязкой слюны, оцарапавший гортань, пробегаюсь быстрым взглядом по лицу мужчины, а на приглушенном выдохе из груди вырывается стон, когда его губы и язык вновь начинают вычерчивать влажные дорожки на моем теле, заставляя тяжело дышать и извиваться, словно змея, пойманная безжалостной рукой змеелова.
Обе ладони находят свое место на шее со стороны затылка, уходят чуть выше, путаются во взъерошенных волосах, слегка надавливают, изредка не позволяя мужчине отдалиться после очередного поцелуя, но надолго не задерживаются.
Его действия - быстрые движения пальцами - становятся поводом для более громких стонов, разрезающих тишину так же умело, как и отточенный до идеала нож, без лишних усилий вонзающийся в податливую плоть.

Ловкие руки карманника ловки во всем.
Впрочем, не только руки.

Несколько раз меняется поза, но отнюдь не темп, с которым мужчина трахает меня, тем самым заставляя срываться на крик, не способный, кажется, уместиться в четырех прочных стенах просторного лофта. Ощущение, будто соседи - их нет в здании, где располагается мой лофт, но есть в соседних - становятся невольными слушателями нашего обоюдного наслаждения. Мне плевать, пусть хоть весь город слышит.
Я скольжу ладонями по напряженной, вспотевшей спине, подушечками пальцев медленно считаю позвонки, а после, когда указательный и средний пальцы замирают на пояснице, ногтями прохожусь вдоль хребта; не забочусь о том, что там наверняка останутся заметные полосы; не забочусь о том, что точно такие же заметные полосы останутся в моем сознании - они в скором времени зарубцуются, но буду ли незаметны? Подумаю об этом позже.

Мужчина толкается бедрами неуступчиво, напористо, резко и грубо, отчего дыхание то и дело сбивается, скатывается на хриплые вздохи, звучно очерчиваемые таким же сбивчивым стоном. Я двигаюсь в такт настолько, насколько позволяют закинутые на сильные плечи ноги.
Голубоглазый, думается, хорош во многом; голубоглазый умело трахает - мозг, как мне кажется, в особенности, но сейчас не об этом.
Еще несколько движений в том же темпе, грубо входящий на всю длину член - и по телу проскальзывает электрический разряд, словно кто-то безжалостно приложил к нему оголенный провод. Прогибаюсь в пояснице, упираюсь затылком в ковровое покрытие, не сдерживаю громкий стон, безудержно сорвавшийся с обкусанных губ.
Мужчина тоже себя ждать не заставляет: притягивает к себе, требовательно направляет мою голову к члену - гадать о его намерениях не приходится. Хватает всего нескольких быстрых движений, чтобы почувствовать на языке сначала горячую пульсацию, а затем и вязкую сперму, сглотнув которую, я окончательно расслабляюсь, затуманенным взглядом скольжу по потолку, а после поворачиваю голову в его сторону. Он точно так же обращает на меня внимание, смотрит, словно ждет какой-то реакции, или, быть может, дальнейших действий.
Отворачиваюсь практически сразу, увожу взгляд в сторону, приподнимаюсь, упершись ладонями в пол. Все происходит в гробовой тишине, разбавляемой лишь частым дыханием, с трудом возвращающимся к привычному ритму. Я замираю на мгновение, прикусываю нижнюю губу, искоса посмотрев на голубоглазого, после чего быстро разворачиваюсь, оставляю короткий поцелуй на внутренней стороне его предплечья - ближе к сгибу локтя - и поднимаюсь на ноги. Они слушаются с трудом, тело все еще бьет мелкая дрожь усталости, а сознание форсирует единственная мысль - отдохнуть.

Ухожу в сторону кухни, нахожу там свою одежду, и одежду мужчины. Одеваюсь для того, чтобы через пару минут вновь раздеться - переодеться, если быть точнее - наполняю стакан холодной водой, выпиваю половину, и возвращаюсь обратно в гостиную. Футболка и джинсы летят в сторону голубоглазого, мой короткий взгляд уходит туда же, еще раз с наслаждением проскальзывая по рельефному телу.
- Душ знаешь где. - говорю, не отрывая взгляда от татуировки на шее, медлю еще пару секунду, а затем, сделав еще несколько глотков воды, топаю дальше. На втором этаже немного темнее - лунный свет сюда почти не попадает: стакан ставлю на прикроватную тумбочку - он едва ли не падает, потому что оказывается на самом краю, но вовремя сдвигается к середине тыльной стороной ладони; на ощупь нахожу пижаму, переодеваюсь, и валюсь на кровать. Выдыхаю сквозь слегка приоткрытые губы, между тем поймав себя на странной, немного пугающей, размытой алкоголем мысли: было бы, возможно, намного лучше, если бы голубоглазый сейчас лежал рядом, бурчал что-то там пьяное и неразборчивое, и убаюкивал своим шумным дыханием.
Дернув головой в попытке отогнать от себя странные мысли, прикрываю глаза и устало зеваю.
Обо всем дерьме, случившемся за последнее время, лучше подумаю утром.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

0

27

Шмотье летит прямиком в довольную физиомордию; я не утруждаю себя лишними телодвижениями, поэтому не перехватываю тряпье в полете – позволяю одежде проехаться по небритым щекам, по сильной шее, по обнаженным плечам и наконец осесть на мягком махровом ковре. Расслабленно шмыгнув носом, подтягиваю синие джинсы ближе к себе, нащупываю пальцами задний карман и достаю оттуда полупустую пачку сигарет. В ней и зажигалка гнездится. Несколько быстрых манипуляций, и никотиновая подруга дымится в зубах; с нее срывается первое кольцо, через него проходит второе, а третье проезжается по рваным клочьям серого дыма. Дымка уходит к потолку и там быстро растворяется, исчезает, словно горячее дыхание на холодном январском ветру. Интересно, какие зимы здесь, в Сакраменто? Тут вообще снег выпадает? Или мне придется забыть о саночках, о елочках, о мерцающих в темноте гирляндах и о прочих прелестях новогоднего настроения? Впрочем, никто не запрещает мне скататься в Россию на новогодние каникулы или хотя бы до Нью-Йорка долететь. Там, говорят, зимы хорошие – минус сорока не бывает, но снег ебашит не хуже, чем в промозглом Питере.

Я думаю о зиме и не замечаю, как сигарета подходит к концу. По привычке тушу окурок о журнальный столик и, встряхнув лохматой головой, прислушиваюсь к звукам: деваха, кажется, заваливается спать – на втором этаже скрипит кровать, негромко урчит кот и шелестит теплое ватное одеяло. Перед глазами всплывают картинки недавнего секса, и я ловлю себя на мысли: надо обязательно повторить. Мне понравилось. Главное, чтобы для девахи это не переросло в нечто большее, а то я вовсе не из тех, кто способен на отношения.

Отношения – это вообще не для меня. Не знаю, просто не привык возвращаться к одной и той же женщине больше двух раз за неделю. Странно, наверное, учитывая тот факт, что я родился и вырос в полноценной семье – счастливой и обеспеченной. Как правило, у таких родителей получаются замечательные дети, которые оканчивают школу с золотой медалью, университет – с красным дипломом и всю жизнь работают на благо страны. Я бы, наверное, тоже мог стать таким, если бы в девяностых не потерял старшего брата, а чуть позже и родителей. Ежовые рукавицы сменились легкими наркотиками и чувством бесконечной свободы, а на смену братским подзатыльникам пришли чужие жирные бумажники, соблазнительно торчащие из карманов.  И я покатился по кривой дорожке – и до сих пор качусь. Мне норм, да что там, мне вообще заебись. Женщины любят, денег хватает, крыша над головой имеется – что еще для счастья надо? Разве что завалиться спать на мягкий теплый диван и не вставать до тех пор, пока стрелки на больших настенных часах не пробьют четыре вечера. Но прежде, чем придавить подушку, я шлепаю в душ, подставляю небритую морду под сильные струи прохладной воды, беспардонно пользуюсь бабскими гелями для душа и шампунями, а потом, обернув полотенце вокруг торса, топаю в сторону дивана. Перед тем, как забраться под одеяло, натягиваю труселя – и больше ничего не натягиваю. Лень и вообще идите нахуй, пожалуйста, я устал и хочу спать.

Сплю я крепко; ничего не тревожит мой покой ровно до половины одиннадцатого утра.

Я просыпаюсь от топота. Топает кто-то маленький – кот. Он, словно стадо блядских слонов, прыгается по лестнице, но замирает под моим недовольным взглядом. Пятится, щетинится, встает на дыбы и выгибает спину – прям как его хозяйка под моими руками этой ночью. Только девчонка не шипела, а стонала, громко стонала, явно желая рассказать всем соседям, чем занимается перед сном. Кот еще несколько мгновений сидит на последней ступени, а потом, что-то тщательно взвесив в своем маленьком мозге, спрыгивает вниз и с показательной независимостью топает в сторону кухни. Все это он проделывает под мой сонный, исполненный презрения, взгляд.

Обнаружив перед лохматой мордой пустую миску, кот начинает раздирать глотку в оглушительном вопле. Ебаныйврот, я даже не знал, что эти шерстяные пиздюки умеют так громко орать! В кота летит первый ботинок, потом второй. Кот, трусливо спрятавшись за шторой, замолкает, но стоит мне отвернуться и задремать, как концерт повторяется.

— Ссссука, я щас встану, и ты ляжешь, — хриплю на матерном русском, но не встаю. Кот, почувствовав ленивый блеф, стремительно разбегается и прыгает на мою многострадальную спину, но что самое интересное – замолкает. Лохматое животное, помявшись на пояснице, сворачивается клубком и тупо засыпает, и я вместе с ним.

Но через час снова просыпаюсь от топота, и теперь по лестнице спускается определенно деваха. Кот вежливо открывает один глаз, я не двигаюсь вовсе, так и продолжаю праздно сопеть в мягкую теплую подушку. Правда, как только кот спрыгивает с поясницы, я все же переворачиваюсь на  правыйбок и с неприкрытым интересом разглядываю ровные ноги, выглядывающие из-под короткой ночной сорочки. Фиолетовое тряпье, кажется, из шелка, соблазнительно облегает упругое молодое тело, но я бы предпочел видеть деваху вовсе без одежды. Не знаю, замечает ли рыжая мой заинтересованный взгляд, но как только она достает из холодильника бутылку воды, я сажусь на диване, впрочем, тут же падаю на него обратно.

— Дай мне водыыыы, — мой хриплый ото сна голос похож на последний стон умирающего кита.

О том, что между нами было ночью, я помню прекрасно, вот только виду не собираюсь подавать. Разговаривать об этом все равно, что рыть собственными руками могилу, поэтому нунахуй. Если девчонка сама заведет этот разговор, решив выяснить отношения, то я мужественно сольюсь, сказав, что нихрена не помню. Если не заведет, то еще лучше: на нет и суда нет.

— И анальгина. Или топор. Умираюююю, — на самом деле, нет, но я из тех, кто при температуре тридцать шесть и семь посылает за нотариусом и составляет завещание. Так что мучайся, малышка, страдай и, нет, я не могу мучить кого-нибудь другого, потому что уже выбрал тебя.
[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

28

Ночь проходит на удивление спокойно и безмятежно. Крепкий сон в этот раз не смог нарушить даже громкий, звонкий, перебойный гул полицейских сирен и редко шипящий, приглушенный голос из динамиков громкоговорителя, - копы каждую ночь будоражат и сотрясают этот район своими облавами, силясь разогнать образовавшиеся в этих местах группировки: кто-то занимается мелким разбоем, совершая набеги на близлежащие круглосуточные магазины, хозяева которых уже давно прячут под прилавками дробовики; кто-то торгует наркотиками, потому в поздний час нередко можно столкнуться с очередным обдолбанным товарищем, едва на ногах способным держаться, но воинственно бросающим вызов всему блядскому миру; есть, как оказалось, и более серьезные люди, промышляющие грабежами в особо крупных размерах, умело ускользающие от цепких лап правопорядка, и с поразительной ловкостью скрывающие свое местоположение. Выстрелы, истошные вопли, звуки разбивающихся стекол и чужих жизней - привычная симфония этой окраины, заставившая добропорядочных людей боязливо озираться по сторонам.
Я научилась уживаться со всем этим, научилась не обращать внимания на нередкие крики о помощи, доносящиеся из ближайшей подворотни. Родители до сих пор считают, что живу в благоприятном районе - смешно даже. Брат до сих пор ворчит и грозится рассказать все отцу - не расскажет, потому что сам - далеко не подарок на рождество. А еще мне удалось найти правильно выверенный маршрут, позволяющий избегать лишние проблемы каждый раз, как возвращаюсь домой поздней ночью после очередной смены.
Странно немного, что вот уже полгода живу бок о бок с полнейшим хаосом улиц, а проблемы на плечи свалились с совершенно иной стороны. У этих проблем необычайно голубые глаза - глубокие, отсвечивающие дьявольским блеском - широкие плечи, и безудержный поезд приоритетов. У меня - устрашающее отсутствие выдержки и изумительное желание ввязаться в них еще больше.

Телефон настырной вибрацией из под подушки оповещает о звонке и становится поводом для недовольного бурчания. Морщусь, причмокиваю пересохшими губами, и отворачиваюсь, утыкаясь в подушку, под которую сую обе руки, другой щекой. Одеяло едва не соскальзывает на пол, когда сгибаю левую ногу.
Звонок повторяется, спугнув остатки сна и тлеющую надежду на то, что удастся поваляться в постели еще немного. Не удастся, потому что дотошный Джонни - звонит именно он - сегодня необычайно настойчив.
- Ты живая? - первое, что слышу, положив телефон на ухо и вытянув руки перед собой для того, чтобы сдержанно, аккуратно потянуться.
- Тебя это удивляет? - лениво отзываюсь, хмыкаю, между делом приоткрыв один глаз.
- Вопросом на вопрос - значит, все в порядке. На самом деле я переживал, - его голос становится чуть тише, а привычную улыбку уловить не удается. Быть может, это я слишком сонная, чтобы замечать такие нюансы. - ты уехала с каким-то мужиком. С пьяным мужиком. Он мне не понравился... - я бы удивилась, если бы понравился. - вставляю свои пять копеек и усмехаюсь. - поэтому я и звоню, волнуюсь, вдруг он маньяк какой.
- Не маньяк, - успокаиваю друга, между делом зевнув, шумно выдохнув, и потерев переносицу. - просто знакомый, который взломал мою дверь, завалился в мой лофт, и занял мой диван. Восхитительно, правда?
- Не то слово. Мне стоит волноваться?
- Единственное, за что тебе стоит волноваться - это собственная жизнь, потому что если ты еще раз разбудишь меня в такую рань - обещаю, Саммерс, твоя смерть будет мучительно долгой.
- Вообще-то уже почти двенадцать...
- Иди к черту, Джонни. - фыркаю и кладу трубку.
Двенадцать - это не час, и даже не два, а я привыкла просыпаться именно в это время. Правда, бывают и исключения, которые требуют подъема аж в восемь утра, потому что надо в срочном порядке тащить свой зад в универ, но над этим я работаю.

Больше поспать мне, естественно, не удается. Провалявшись еще около пятнадцати минут, я все-таки нахожу в себе силы, чтобы принять сначала вертикальное положение, а затем и подняться. Хочется пить, голова немного побаливает, а во рту как будто свора собак сдохла. Приходится зарулить в ванную комнату для того, чтобы привести себя в порядок, и только после этого пойти в сторону кухни за необходимой таблеткой и стаканом прохладной воды.

Лениво шлепая босыми ногами по прохладному паркету, я краем глаза замечаю развалившегося на диване мужика. Честно надеялась, что он свалит, но нет - лежит себе мирно, сопит в обе ноздри, а кот - предатель пушистый - разлегся у него на спине. Это мужская солидарность, или коварный замысел? Впрочем, похер, потому что конкретно сейчас меня больше волнуют воспоминания прошлой ночи, безжалостно ворвавшиеся в голову и заставившие замереть на мгновение. Взгляд, искоса наблюдавший за голубоглазым, уходит в сторону; прикусываю нижнюю губу, прерывисто выдыхаю, и, чертыхнувшись, топаю дальше.
Как ни странно, но мне не стыдно за то, что совсем недавно мы неплохо так потрахались; мне не стыдно и за то, что в поле зрения мужчины попала в пижаме, которая хоть и прикрывает то, что должно быть прикрыто, но отнюдь не предназначена для демонстративного шествия в сторону кухни.
Мне стыдно за то, что где-то на задворках сознания копошится стойкая мысль: не отказалась бы повторить. А еще я, как и предполагалось ранее, жалею о случившемся, но не потому, что не нашла в себе сил сопротивляться, а потому, что это стало поводом для каких-то странных, непонятных, а оттого чуждых ощущений. Мужчина был хорош - и я совру, если начну доказывать обратное. И мужчина все еще здесь, чем все только усложняет.

Качнув головой в попытке отогнать от себя назойливые мысли, ухожу в кухню, выпиваю таблетку, и замираю, упершись ладонями в ребро столешницы. Стою в этом положении до тех пор, пока хриплый голос не нарушает мое гнетущее состояние. Голубоглазый просит воды и таблетку. Или топор, который я по доброте душевной ему предоставила бы, если бы он у меня был. Остается только вода, таблетка, и стойкое ощущение, будто мы - типичная такая пара, в которой мужик ужрался и встретился с великим похмельем, а женщина заботливо его от этого похмелья избавила. Вот только мы - не пара. Мы, если так посудить, и не друзья. Даже знакомыми нас не назвать, потому что до сих пор не знаем имен друг друга - я поняла это только сейчас, когда хотела ответить, уже рот открыла, но тут же закрыла его обратно и нахмурилась, встретившись с поражающим осознанием.
Сначала я, некогда примерная дочь и прилежная ученица кафедры археологии, ступила на кривую и тернистую тропинку криминала; теперь без зазрения совести занялась сексом с человеком, имени которого не знаю, и который намного старше. Что с тобой, Крамер? Скатилась? Дальше этого дна вряд ли будет второе дно.

Как оказалось, оно есть, просто я пока не в полной мере это ощутила.

- Не умирай, будь так любезен, - бурчу, но стакан воды и таблетку все-таки приношу. Краем глаза замечаю следы на журнальном столике - у кого-то явно слишком много лишних рук - поджимаю губы, и награждаю мужчину укоризненным взглядом. - и не рассматривай это как жест искренней заботы. - киваю на стакан. - Я просто не хочу возиться с твоим трупом. - жму плечами и валюсь в кресло. Локтем упираюсь в подлокотник, кулаком подпираю висок, взглядом почти дыру в голубоглазом прожигаю.
- Почему ты все еще здесь? - вопрос не только в моей голове звучит, но и обрамляется тихим, спокойным тоном, сорвавшимся с губ; вместе с ним я чувствую стойкое ощущение дежавю. Этот вопрос уже задавала, задавала совсем недавно, и именно этому человеку. Прошлый раз он ушел без лишних разговоров. Сейчас что-то мне подсказывает, что все будет не так уж и просто.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+1

29

Кот сопит, храпит, урчит и иногда мурчит, но стоит заслышать хозяйские шаги, как вострит уши, вскидывает голову и поднимается на четыре наглые шерстяные лапы; он срывается с места, словно стадо испуганных слонов, когда слышит звук открывающегося холодильника. Кот – беспощадное, бессердечное животное – стрелой пробегается по позвоночнику, по шее и даже по встрепанной ото сна голове, ловко пикирует в воздухе и приземляется на плиты паркета, скользит по ним, нарушая утреннюю тишину звуком острых когтей, и атакует наполненную до краев пластиковую миску. Гспди, женщина, ты животное вообще кормишь?

Кот жрет – я слышу его громкое чавканье из другого угла помещения; ловлю себя на мысли, что тоже не отказался бы от еды, желательно – от домашней, но для начала мне надо разыграть из себя умирающего. Нахуя – сам не знаю, просто нннадо. Это же так весело, черт возьми, раздражать людей бесконечным нытьем. Да и вообще раздражать людей – второе счастье.

Я переворачиваюсь на правый бок и, наклонив лохматую голову, продолжаю глазеть на рыжую. Она чертовски хороша в этой коротенькой ночной сорочке – прям как со страниц глянцевого журнала сошла. Растрепанные рыжие волосы – длинные и непокорные – спадают на бледные обнаженные плечи, золотистыми кудрями рассыпаются по спине. Она толком не проснувшаяся, поэтому такая… домашняя что ли. Беззащитная и даже трогательная. Смотрел бы и смотрел, а то чет заебся глазеть по утрам на худых тощих женщин с потекшей от минета тушью. Деваха, имени которой я до сих пор не знаю, явно из приличной семьи. Она прилежная ученица школы или колледжа, подрабатывающая после учебы в баре. Странно, что в баре, а не в музее или не в театре. У нее дорогие часы на тонком запястье и чистый пол в лофте. Нет, она явно не из тех дешевок, которые отдаются за двадцать баксов на заднем сидении автомобиля. И тут два варианта: либо я действительно чертовски хорош, либо у нее что-то произошло в жизни –  что-то, из-за чего в груди образовалась большая черная дыра, и эту дыру она попыталась заполнить сексом и мной. Я, когда брата потерял, тем же занимался – а потом привык. И до сих пор так живу, хотя смерть брата давно отпустила. Так всегда бывает, наверное: сперва пьешь, чтобы забыться, а потом пьешь, потому что не можешь не пить. И речь не только про алкоголь.

Странные мысли посещают мою больную головушку, я быстро встряхиваю ей и снова переворачиваюсь на лопатки. Полупрозрачный взгляд бледных глаз гладит белый потолок до тех пор, пока деваха возится на кухне в поиске воды и таблетки. Слышатся легкие шаги босых ног; я с наигранной неловкостью – как будто каждое движение причиняет нестерпимую боль – сажусь на скрипучем диване и тянусь за стеклянным стаканом. Таблетка запрыгивает в рот, я запиваю ее, залпом вливая в себя прохладную воду. Хорошо как. Иногда вода – самый вкусный напиток на свете. Еще минералка, но вряд ли деваха располагает ее запасами.

Она глядит на журнальный столик, который я заметно попортил сигаретами, и бросает на меня уничижительный взгляд. Я в ответ только плечами рассеянно жму, мол, моя хата с краю – ничего не знаю.

Ставлю стакан на стол и снова валюсь на диван. Устроившись поудобнее, нащупываю мягкое теплое одеяло и накрываюсь им с головой. Темно. Заебись. Щас бы так до четырех вечера проваляться, а потом снова отправиться по барам. Излюбленное времяпровождение по будням. Но у девахи на меня свои планы, а именно – пообщаться. Ну, давай поговорим, че уж там, после секса можно и поближе познакомиться, имена друг друга узнать, например.

Или… может, ну эти имена нахуй? И без них хорошо.

— Не умирай, будь так любезен, — саркастично просит деваха.
— Не дождешься, — не менее саркастично осклабляюсь я, скидывая одеяло с физиономии.

Деваха сидит перед диваном в кресле, и я бесстыдно разглядываю покатые плечи, длинную шею, соблазнительную грудь и не длинные, но удивительно ровные ноги. На глаза, в которых проглядывает искреннее недовольство, не смотрю вообще – поверь, малышка, тут есть части тела куда интереснее. Если мне что-то нравится, то я не вижу смысла это скрывать. Если мне что-то не нравится, то тоже. Я – человек прямой, честный и порой грубый, поэтому так часто попадающий в неприятности. Но если мне нравятся сиськи, значит, я буду на них смотреть.

— И не рассматривай это как жест искренней заботы. Я просто не хочу возиться с твоим трупом.
— Ой, не пизди, — привычно ухмыляюсь – знаю прекрасно, что дело не только в этом.
— Почему ты все еще здесь?
— Потому что мне херово: у меня раскалывается башка и крутит живот. Если я встану, то первым делом заблюю тебе пол, вторым – съебусь, потому что ненавижу прибираться. А все из-за тебя, — щурю глаза, не сводя взгляда с лица напротив. — Если ты забыла, то я из-за тебя выжрал полторы бутылки водки. А теперь, будь добра, не мешай мне спать. Раньше четырех я отсюда не уйду, — с этими словами я натягиваю одело на голову и отворачиваюсь.

Не знаю, сколько времени проходит, но кот, которому не сидится на мохнатой жопе ровно, снова прыгает на спину и начинает на ней бесоебить. Вот же сука шерстяная! Я просыпаюсь и отрываю голову от подушки, пытаюсь отыскать рыжую взглядом. Она чет на кухне делает. Ну, получи, фашист, гранату.

— Слышь, слыышь, бля, как там тебя, — мой голос становится громче с каждым словом, — сними с меня своего шерстяного ублюдка, он мешает мне спать! И я хочу жрать. Если я не пожру, то не смогу набраться сил и свалить от тебя. Да ебаныйврот, у тебя там сковорода горит, — я поднимаюсь с дивана и, быстро натянув на задницу джинсы, подхожу к электрической плите, предварительно оттолкнув от нее деваху. На сковородке шипит, рычит и беснуется нечто, что едой можно назвать с трудом. Или нельзя вообще. Я смотрю на это, а потом поворачиваюсь к девахе и, вскинув брови, быкую:

— Это что за хуйня блять? Ты поймала «чужого» и решила поджарить его кишки?
[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+2

30

Кулак все так же подпирает голову, костяшками указательного и среднего пальцев достаточно ощутимо давит на висок, изредка совершает едва уловимые круговые движения, чем приглушает неприятно ноющую боль, отзывающуюся пульсирующими приступами и уползающую к переносице переливающейся зеленоватыми оттенками змеей - она безобидная, не ядовитая, но достаточно агрессивная и настойчивая, потому упрямо продолжает кусать сознание, заставляет морщиться периодически, секундно жмуриться, и сдержанно выдыхать через слегка приоткрытые губы. Особенно часто приходится это делать, когда тишину нарушают голоса - мой ли, или мужчины - не важно.
Взгляд из под слегка нахмуренных бровей - не со злости нахмуренных, а, скорее, от неприятных ощущений и мыслей - скользит по сонному, страдальчески кривящемуся лицу мужчины, который, в свою очередь, открыто, без особого стеснения, с привычной для себя наглостью разглядывает меня, отчего непроизвольно, незаметно ежусь, почувствовав, как вдоль позвоночника проскальзывает толпа неконтролируемых мурашек - мое состояние едва ли может выдать на мгновение ушедший куда-то в сторону пола взгляд. В ту сторону, где прошлой ночью мы бездумно трахались, ссылались на выпитый алкоголь, привычно остающийся в подобных ситуациях крайним, и не задумывались о том, что наши действия могут быть расценены и осуждены самым беспощадным образом.
В сознаниях людей давно выгравирован определенный свод правил, которому, как многие убеждены, безукоризненно должны следовать все - в целом, и каждый - в частности. Шаг влево, шаг вправо - и несоизмеримый ни с чем камень обвинений безжалостно свалится на плечи - сильные мужские, или хрупкие женские - не важно, потому что противостоять, в большинстве своем, не удается ни тем, ни другим. Но в любом правиле есть исключения, потому у редкого человека все-таки получается из этого неотесанного камня сделать что-то стоящее, искусное, привлекательное; этим редким человеком, как мне кажется, является голубоглазый, но является не потому, что на все руки мастер, а потому, что, судя по его отношению ко всему происходящему, чужое неодобрение его мало трогает.
Этих правил слишком много, чтобы успевать следить за каждым, но как минимум одно из них нам довелось нарушить, причем сделали мы это по обоюдному согласию, с затуманенным, но достаточно заметным пониманием, и с полной самоотдачей. Речь идет о разнице в возрасте: она, быть может, первым делом в глаза не бросается, ведь, как я уже говорила, мужчина хорош собой и все такое прочее, но все-таки это отнюдь не умаляет того факта, что она все-таки присутствует и вряд ли вписывается в пятилетний разгон.

Впрочем, может все обойдется?

Мужчина говорит, говорит весьма четко и понятно. А еще - мне так кажется - чертовски громко, потому снова непроизвольно морщусь и жмурюсь. Кулак перестает упираться в висок, разжимается, прикладывается мягкой ладонью к щеке, но тут же уползает в верх, путаясь в волосах. Я хмурюсь сильнее, сердитый взгляд находит лицо голубоглазого, правда долго на нем не задерживается, потому что голубоглазый, в свою очередь, успевает скрыться в недрах одеяла, предварительно обвинив меня во всех смертных - и не очень - грехах. Совсем охренел?

- Если ты забыл, - спустя несколько относительно недолгих, но довольно напряженных секунд гробового молчания, начинаю я в тон только что брошенным в мою сторону словам. Продолжаю точно так же смотреть на мужчину, и пусть лица его мне не видно, но зато заметно, как с каждым моим нарочито громким словом - а нехуй выебываться - одеяло от бесшумного дыхания начинает вздыматься и опадать немного чаще. - то мужик до меня доебался с твоей подачи. Если бы ты не слил ему информацию про меня, то и выжирать полторы бутылки водки не пришлось бы. А еще тебя никто не просил встревать. - фыркаю, упираюсь ладонями в подлокотники, и поднимаюсь. Делаю это чересчур резко, потому приступ боли, тяжелой кувалдой ударяющий по вискам, ждать себя не заставляет. Зажмурившись, шумно выдыхаю через нос, - на мужчину больше внимания не обращаю, но добавляю:
- И по твоей милости этот припадочный теперь знает, где я живу.
Стиснув зубы, я сглатываю подступивший к горлу ком, поводом которому стало раздражение и какое-то слишком навязчивое чувство обиды и обреченности, а после вовсе ухожу, оставив голубоглазого один на один со своими тараканами.

Свежесваренный кофе бодрит.
Пожалуй, на этом мои кулинарные навыки подходят к концу, хотя кухня стоически терпит все экзекуции хозяйки - меня, то есть - на которую периодически нападает желание заебенить какую-нибудь вкусную хрень, подаваемую в самых богоподобных ресторанах, заслуженно награжденных мишленовской звездой.
В холодильнике находятся несколько яиц, колбаса, лимон, и какая-то зелень - не помню, чтобы покупала что-то подобное, но похер. Цитрусовый товарищ, подталкиваемый тыльной стороной ладони, откатывается вглубь холодильника, а вот все остальное после недолгих манипуляций оказывается на сковороде.

Телефон, расположившийся на столешнице, начинает активно вибрировать, оповещая об очередном входящем звонке.
- Слушаю и внимаю.
- Ты дома? - ровный голос брата звучит так, будто в данный момент он сосредоточенно чем-то занимается, при этом нехотя отвлекаясь на настырно доебывающуюся меня. Какая-то неправильная цепочка последовательности выстроилась в моей голове, если честно.
- Нет, в Нарнии.
Я прекрасно слышу размеренное сопение в трубке. А больше ничего не слышу, потому что Леон хранит священное молчание, изредка выдыхает, и чем-то шелестит.
- И? - не выдерживаю, при том напрочь забываю про покоящуюся на плите сковороду. Если я могу дождаться, когда брат соизволит ответить, то вот еда - вряд ли. Впрочем, она и не ждет, а спокойно так начинает подгорать. - Ты позвонил за утренней порцией сарказма, или по делу? - не глядя сдвигаю сковороду в сторону.
- А, да. Че я звоню то..
- Да, че ты звонишь то?
- Отец просил тебя.. - в этот момент лофт наполняется громогласным ревом голубоглазого, что не ускользает от внимания Леона - он, кажется, даже от дел своих важных отрывается. - Кто это? - его настороженный голос приправляется подозрительным сопением, а я прикрываю динамик ладонью, хотя толку от этого, скорее всего, нет вовсе.
- Эм... Джонни.
- Голос у него какой-то странный. Заболел что ли?
- Ага, на голову. - испепеляющий взгляд уходит в сторону мужчины, губы сжимаются до тонкой полоски, а глубокий вдох, наполнивший легкие воздухом, пропитанным запахом горелой еды, не позволяет ни расслабиться, ни отвлечься. - Я тебе позже перезвоню. - и отключаюсь.

Мужчина как-то слишком уж бодро подрывается с места, втискивается в джинсы, и шустро оказывается рядом, без колебаний отпихивает меня от плиты, при этом еще и ворчать начинает. Ахуел? Моя кухня - мои правила, блть: хочу - кишки "чужого" на сковороде поджариваю, а хочу - этой же сковородой по твоей наглой, самодовольной морде проезжаюсь. Но вслух говорю совсем другое:
- Хуйня - это то, что ты несколько минут назад изображал, лежа на диване. Актер из тебя так себе. А это, - через левое плечо киваю на сгоревшую еду, от которой тонким, едва заметным шлейфом тянется белесая, мутная дымка. - должна была быть яичница, но мироздание против, луна не в той фазе, и вообще че ты хочешь? - скрещиваю руки на груди, поясницей упираюсь в ребро столешницы кухонного гарнитура, и вскидываю бровь. Вопросительный взгляд уходит в сторону голубоглазого, - прикусываю губу, дожидаясь не ответа даже, а очередную порцию сарказма, приправленного ухмылкой, успевшей стать для меня какой-то слишком привычной.

От увлекательного и познавательного занятия, смешанного с немного - на самом деле много - удивленными взглядами в сторону топчущегося у плиты мужчины, меня отрывает неожиданный гость, весьма настойчиво приложившийся кулаком к массивной двери. Вскидываю бровь, поворачиваю голову к источнику такого душераздирающего звука, а затем, оттолкнувшись от столешницы и расцепив все еще скрещенные на груди руки, топаю встречать того, кто нагрянуть решил нежданно-негаданно.
- Ты забыла, да? - в мой адрес прилетает не самый доброжелательный вопрос, а сурово сдвинутые к переносице брови подруги лишь подливают масла в огонь.
- Забыла что? - откровенно удивляюсь, но когда из-за спины девушки выруливает мальчишка пяти лет отроду, бессовестно отпихивает меня в сторону, и скрывается где-то в недрах лофта, я складываю дважды два, получаю в сумме нужные четыре, и многозначительно прикладываюсь ладонью к многострадальному лбу. - Забыла, да. - обреченно соглашаюсь, вздыхаю, и отхожу в сторону, намереваясь пропустить подругу. Она отрицательно качает головой, ссылается на неотложные дела и на то, что уже давно должна быть в другом месте, и поспешно сваливает, напоследок кинув что-то вроде "я заберу его через пару часов". Знаю, что эти пару часов обязательно превратятся в "я задерживаюсь, потерпи еще полчасика", а в итоге любимую подругу мне доведется увидеть лишь ближе к вечеру.

Проводив девушку, я возвращаюсь к голубоглазому, которого, кажется, вся эта ситуация не особо радует - слишком уж странно он себя ведет. Впрочем, его поведение - не мои проблемы. Моя проблема сейчас развалилась на диване, врубила мульт, и с важным видом заявила, что знает о наличии прилагающейся к плазме приставки, потому намеревается оккупировать и то, и другое. Весело.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+2

31

― Хуйня – это то, что ты несколько минут назад изображал, лежа на диване.
― Хуяне.

― Актер из тебя так себе.
― Хуятер.

Мой словарный запас весьма богат на подобные идиомы, и я готов демонстрировать навыки профессионального оратора весь день напролет, но вместо этого решительно отпихиваю девчонку от плиты, ибо нехуй обезьяне рядом с гранатой топтаться.

Кот, задумчиво полизав лапу, поднимает голову и вопросительно смотрит на рабов.

― А это должна была быть яичница, но мироздание против, луна не в той фазе, и вообще че ты хочешь? ― беззлобно огрызается девчонка, послушно отходя на безопасное расстояние. Я в ответ едва заметно ухмыляюсь, искоса наблюдая за рыжей.
― Я не хочу жрать дерьмо – это во-первых. Во-вторых, ты щас спалишь все здание, а я еще не решил, буду здесь жить или нет. Учитывая все это, будь добра, съеби с горизонта, например, до ближайшего супермаркета. Хотя, нет, у тебя все есть, просто ты нихуя не видишь. И не умеешь. На, вот, держи, ― протягиваю ей сковородку, в которой угрожающе шипит, рычит, ворчит и беснуется отвратительное нечто, ― выебни это нахуй, можешь даже похоронить на заднем дворе. Или сжечь, чтобы оно не восстало. А теперь, ― я киваю в сторону туалета, намекая на непродолжительное путешествие с целью захоронения, ― съеби.

Кивком лохматой головы поставив жирную точку в собственном монологе, я отворачиваюсь от озадаченной рыжей, чья озадаченность в любой момент может перерасти в возмущение; я понимаю это, поэтому старательно делаю вид, что девчонки тут вовсе нет. Игнорирование – наше все. Больше не обращая внимания на оранжевый затылок, я принимаюсь за готовку. У рыжей в холодильнике я нахожу нечто, похожее на фарш, а в одном из ящиков – макароны. Немного времени, ловкость рук – и никакого мошенничества! – и вуаля, обед готов, встречайте макароны по-флотски. Не то, чтобы я их сильно люблю, но на безрыбье и рак рыба, к тому же, мне кажется, в Штатах такого блюда не существует в принципе, а посему деваха попробует его впервые. Посмотрим, что скажет о русской кухне. Быть может, пристраститься, и сама начнет готовить, и тогда я точно буду появляться в этом лофте с завидной частотой.

А еще, мне думается, что если она просечет фишку, то научится варить такие щи, что пальчики оближешь. Просто еще не понимает этого или – что вероятнее – отказывается понимать.

Сидеть за столом, важно пожирая макароны, я не собираюсь, поэтому ухожу с тарелкой к дивану, закидываю ноги на потрепанный журнальный столик и включаю плазму. Там крутят очередной боевик – ладно, похер, посмотрим. За девчонкой я не наблюдаю – извинитепростите – но сейчас у меня есть занятие намного интересней – жратва. Правда, когда макароны в тарелке подходят к концу, я все же рявкаю громко и выразительно:

― Сделай в качестве благодарности мне кофе. Без сахара. Горячий.
И добавляю чуть тише:
― Надеюсь, хоть воду ты вскипятить сможешь.

Сейчас мы похожи на обычную такую среднестатистическую парочку, у которой выдался общий выходной. Мы не вписывается в рамки идеальной семьи, члены которой обедают за длинным деревянным столом и молятся перед тем, как засунуть вилку с идеально отрезанным куском мяса в рот; мы похожи на обычных двадцатипятилетних ебланов, которые привыкли друг к другу и только поэтому живут вместе. Мне норм. Хотя – я знаю – что едва боевик кончится, а тарелка опустеет, и я натяну футболку и свалю из лофта. Навсегда ли – понятия не имею. Может еще и встретимся. Загадывать я не люблю, потому что, быть может, уже завтра меня найдут в одной из заблеванных божками подворотен с ножом в животе.

И все же мои планы стремительно нарушает визгливый звонок в дверь. Я лениво поворачиваю голову в ее сторону, наблюдая за тем, как рыжая озадаченно щелкает замками. За порогом еще стоит одна деваха, но она не одна, а с ребенком. Ребенок, миновав  рыжую, радостно плюхается на диван рядом со мной, отбирает пульт и включает мультики.

Сейчас я похож на кота, у которого мышь перед носом украла кусок колбасы.

― Слышь, бля, отдай пульт, ― я не из тех, кто считает детей цветами жизни, поэтому отбираю пульт и возвращаю старый добрый боевик. Ребенок начинает орать. Я чувствую, что щас заору тоже, но поддаваться не собираюсь – пульт не возвращаю и вообще идинннннахуй, срань господня.
― Отдай! Отдай! Отдай! ― голос пацана стремительно переходит в ультразвуковой вой.
― Заткнись, а то глаза выколю и заставлю на ужин сожрать.
― Отдай! Отдай! Отдай!

Ссссука!!!

Мое терпение лопается, как гитарная струна; я, резко подорвавшись с дивана, с силой опускаю тарелку с макаронами на башку пацану. И это, поверьте, он легко отделался, потому что я, когда бесоеблю, и убить могу. Натянув футболку на плечи, я запрыгиваю в ботинки, подбираю телефон и сваливаю из лофта так быстро, насколько это вообще возможно.

Теперь не уверен даже, что вернусь сюда.

[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

32

http://funkyimg.com/i/2yii9.png▼ ▼ ▼

БАР | 13 СЕНТЯБРЯ | 22:30

[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

Отредактировано Octavia Rossi (04.01.2018 11:52:05)

+2

33

― В больницу тебе надо, дятел. А то сдохнешь.
― А ты, никак, беспокоишься о моей русской заднице?

Старуха осклабляет беззубый рот в гнусной ухмылке, и я отворачиваю голову в сторону, прячась от смердящего дыхания – смеси перегара, дешевого табака и, кажется, картофельного пюре.

― Не особо, ― она жмет костлявыми плечами, ― но с трупом возни много.
― Вот и вся твоя забота, да, дряхлая?
― Я те больше скажу: если ты начнешь подыхать в моей квартире, то я выволоку тебя в подъезд. Вот там и помирай сколько угодно, а мои персидские ковры пачкать не смей.
― Хуидские! Твоим коврам давно пора на свалку. Как и тебе.
― Я еще тебя переживу. Особенно щас, ― она кивает на пропитанный кровью бинт.

Этот бинт, намертво заклеенный пластырем, сидит чуть ниже правых ребер. Под ним кровоточит ножевое ранение, полученное два дня назад в баре. Прикиньте, просто не понравился каким-то ребятам, и они решили познакомить меня с кровожадным острием ножа. Я даже на рожон в кои-то веки не лез – сидел себе за барной стойкой, потягивал виски, общался и смеялся, примус починял, а потом вышел покурить на улицу – и хуяк! – трое на одного. Я, конечно, привык, что жизнь несправедливая штука, но не настолько же. Со мной справились, как со слепым щенком, я даже моргнуть не успел, правда, умудрился выгадать удачный момент и нырнуть обратно в бар. На мое везение там работала Лола. Девахе ничего не оставалось, кроме как перекинуть работу по профессиональному протиранию бокалов на коллегу и, закинув мою руку себе на плечо, перетащить из бара в такси,  а оттуда – к себе домой. В больницу нельзя было, ибо, во-первых, бесполезно – страховки-то у меня нет; во-вторых, даже если медики окажут мне помощь, то обязательно вызовут копов, так как нападение на человека – дело уголовное. С копами мне встречаться хочется еще меньше, чем с ножами: я же блядский нелегал, вышлют обратно в Россию. Вот и пришлось у девчонки околачиваться. Она там чет поделала с моей дырой в животе, и кровь из меня литься, как из крана, перестала, но ненадолго: стоило мне пришлепать домой, и рана открылась.  И закрываться, сука, отказалась. До сих пор отказывается.

― Шей уже, блять! Хуже не будет, ― рявкаю я на старуху, лежа на диване.
― С дивана съеби, а то испачкаешь. На пол ложись.
― Сука! ―осклабляюсь, но с дивана сползаю: я не в том положении, чтобы спорить.

Старуха тратит около пяти долгих, мучительно долгих минут на то, чтобы дрожащими пальцами вдеть нить в ушко иголки. Я не выдерживаю и вспыхиваю, чертыхаюсь и матерюсь, а потом просто выхватываю из крючковатых пальцев швейные принадлежности и, опершись спиной на диван, все делаю сам. Старуха смотрит с отвращением – ей не нравятся иглы, кровь и мясо – и одному только богу известно, почему заинтересованного взгляда не отводит. Завораживается как будто. А я только и делаю, что шиплю сквозь сжатые зубы каждый раз, когда ядовитая игла вонзается под кожу. Больно, бллллять. Через несколько дюжин минут – хотя мне кажется, что прошло не менее трех часов – я завязываю из нити долгожданный узел. Понятия не имею, сколько прослужит этот шов, но надеюсь, что больше двух дней. А там, быть может, все срастется.

― Слышь, дряхлая, ― мой голос непривычно тих, ― дай хлебнуть че-нить покрепче. И закурить.

Старуха на удивление безропотно поднимается с пола и шлепает в сторону кухни, оттуда возвращается с двумя грязными стаканами и с бутылкой хорошего скотча. С ума бы не сойти, она мне даже дышать в сторону этой бутылки не давала, а сейчас что? Аттракцион невиданной щедрости? От комментария я все-таки удерживаюсь, ибо не хочу, чтобы старуха передумала и оставила меня без скотча шестнадцатилетней выдержки. Она грузно садится на диван, из-за чего тот срывается на пронзительный вопль, разливает скотч по стаканам и один из них заботливо протягивает мне. Злата делает один глоток, а потом достает из кармана старого потрепанного халата пачку сигарет – одну себе, другую вставляет мне в зубы. Подкуривает.

Слушайте, а жизнь-то, кажется, налаживается.

Сделав несколько затяжек, я зажимаю сигарету пальцами и опрокидываю в себя скотч. Залпом.

― А-а-а-а, дошло до меня, ― растягиваю физиономию в понимающей ухмылке, ― думаешь, это моя последняя просьба? Хуй тебе, дряхлая, я буду жить вечно.

Старуха показательно закатывает глаза и разливает скотч по стаканам. Мы пьем, палим какое-то непонятное кино про супергероев, курим; старуха даже делится со мной коксом. Через какое-то время она сваливает спать, я валюсь на диван тоже, но если Злата вот уже несколько часов подряд храпит в обе ноздри, то я просыпаюсь два ночи с чувством, что где-то неподалеку стоят горы, которые просто необходимо свернуть вотпрямщас. Я удивительно хорошо себя чувствую – голова не болит, шов не тянет, поэтому умываюсь холодной водой и, накинув на плечи черную кожаную куртку, выхожу из квартиры. Я даже не догадываюсь о том, что замечательное самочувствие – это последствия кокса; а кокаин, как известно, имеет свойство кончаться. Его эффект тем более.

Куда идти? – в бар. Во-первых, там есть алкоголь, а мой организм требует продолжения банкета; во-вторых, это единственное заведение, которое работает в такое время. Сказано – сделано, и я заваливаюсь в ближайший бар. Рожа у меня бледная, под глазами синяки, но ничего этого я не замечаю, ибо нахожусь под приятным опьянением не только алкоголем, но и кокаином.

А вот и знакомая оранжевая макушка; я присаживаюсь на излюбленное место за барной стойкой и терпеливо жду, когда рыжая соизволит повернуться ко мне передом, а к лесу задом.

― Здарова, ― салютирую двумя пальцами – указательным и средним – от виска, когда она поворачивается.  ― В этом баре еда есть? Я бы щас кабана сожрал.

[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+2

34

С того момента, как голубоглазый, весьма остро отреагировавший на появление в моем лофте постороннего ребенка, самым скоропостижным образом собрался и свалил с горизонта, прошло четыре дня. Четыре дня относительного спокойствия, привычного течения жизни, и соседства с моими внутренними демонами, так некстати решившими навестить меня буквально на следующий же вечер.
Мужчина ушел так же резко и неожиданно, как и появился. Не сказать, что на момент, когда дверь с оглушительным грохотом захлопнулась, я словила себя на неподдельно-грустной мысли, что не хотела с ним расставаться. Нет, на самом деле за первые пятнадцать минут мне довелось с облегчением выдохнуть, почувствовать долгожданное умиротворение, и наконец-таки перестать испытывать это странное ощущение каждый раз, когда смотрела в светлые глаза, пестрящие ярким блеском издевки, которая была свойственна этому мужчине, - я все еще считаю, что его глаза - отдельный вид искусства, но вслух об этом, конечно же, никому и никогда не скажу.
Наверное, если бы не мальчишка, решивший устроить в моем лофте настоящую Хиросиму, то самобичевание не заставило бы себя долго ждать, нагрянуло в самый неподходящий момент, вальяжной походкой вторглось в сознание, устроилось там, заняв самое удобное место, а у меня не нашлось бы сил со всем этим справиться, потому, без сомнений, довелось бы из раза в раз перекручивать в голове случившееся. Это странно. Это немного непривычно. Это пугало тогда, и сейчас это пугает точно так же.
Особенно сейчас, потому что прошло четыре злоебучих дня, а мужчина каким-то немыслимым образом продолжает присутствовать в моей жизни, хотя рядом его вовсе нет.

Полное осознание случившегося пришло ко мне на третий день. Я мирно сидела дома, никого не трогала, с наслаждением пережевывала бутерброд, и с деланным флегматизмом наблюдала за безрезультатными попытками Скотти развести меня на угощение - настолько жалобные глаза вы вряд ли когда-либо видели. Все было замечательно ровно до того самого момента, пока незапланированный перекус плавно не перерос в незапланированный послеобеденный сон, любезно напомнивший о том, что в моей жизни в определенный момент присутствовал голубоглазый.
Никакой конкретики о том, что именно приснилось, у меня не было, но стойкие мысли о мужчине самым бессовестным образом начали ветвлять в пределах черепной коробки, порой подбрасывая слишком неожиданные воспоминания. Они, видимо, и пробудили тех демонов, которые до сих пор продолжают мерзко хрипеть, свистеть, издеваться и насмехаться, мол, ты, дорогуша, вляпалась в такое дерьмо, из которого выбраться не всегда получается даже у самых матерых умельцев.
Я пыталась, я боролась, я предпринимала самые разнообразные попытки отвлечься: периодически вытаскивала Джонни на вечеринки, куда ходить в принципе не очень любила; работала в две смены, чем удивляла на только друга, но и управляющего - он вообще до этого искренне считал, что работник из меня такой себе получился; я даже припрятанную бутылку бурбона благополучно осилила, но все это желанного результата так и не возымело: мысли о голубоглазом как шараебились в моей многострадальной голове, так и продолжали это делать, пока решительная братская рука не вытянула меня из лофта в сторону родительского дома - Леон, за время нашей непродолжительной поездки, умудрился вынести мне мозг лекцией о вреде алкоголя, курения, и прочих прелестей, которые так и норовят прилипнуть к людям нашего возраста. Он говорил, говорил много и ворчливо, а у меня одна единственная мысль в голове на тот момент вертелась: знал бы ты, братишка, какой чудный секрет не дает мне покоя вот уже несколько дней.

У родителей, как ни странно, мне удалось отвлечься. Наверное, это все потому, что времени на самобичевание было не так много, ведь мать с отцом хлебом не корми - дай нотации почитать, уму-разуму поучить, и еще раз упрекнуть в том, что скатилась по наклонной, учиться стала плохо, универ прогуливаю, и вообще фу такой быть.
Впрочем, были и приятные моменты в виде теплого семейного вечера, шутливых перепалок с Леоном, вкусной домашней еды, и спокойного, безмятежного сна. Голубоглазый наконец-таки оставил меня в покое, исчез не только из поля зрения, но и из головы, что не могло не радовать.
А радоваться, как оказалось, я начала слишком рано.

***
На часах почти половина девятого вечера, в доме приятно пахнет свежей выпечкой и приготовленным в духовке мясом, мать продолжает чем-то гремень на кухне, а я, развалившись в любимом отцовском кресле-качалке, мирно - но без особого интереса - читаю оставленную им книгу - она связана с археологией, а эта тема, как оказалось, меня давно уже не прельщает.
- Ты сегодня работаешь? - со стороны кухни доносится голос матери, приглушившийся бряканьем крышек. Приходится отвлечься, на секунду перестать ненавязчиво отталкиваться пяткой от журнального столика, отчего кресло замирает в слегка наклоненном положении.
- Да. - отвечаю так, чтобы женщина услышала, а взгляд возвращается к началу абзаца в намерении вновь его перечитать.
- А поесть успеешь? - спустя пару минут вновь раздается голос.
- Да. - отвечаю снова, но теперь еще и глаза закатываю, шумно вдохнув воздух, на секунду задержав дыхание, отчего щеки недовольно надулись, а затем так же шумно выдохнув.
- К себе после работы поедешь? - такое ощущение, что у этой женщины врожденный талант доебаться, при этом даже не подозревая о том, что доебывается.
- Да, мама! - не выдерживаю и рявкаю; откидываюсь на спинку кресла, прикрыв глаза и тру указательным и большим пальцами переносицу.
- Ты чего кричишь? - мать появляется в гостиной, окидывает меня взглядом из под вскинутых бровей; заметив книгу, добавляет: - Так ты читаешь? Сразу бы сказала, - отмахивается, закинув полотенце на левое плечо. - и как, нравится?
- Да, мама, нравится! А конкретно вот этот вот абзац, - тыкаю указательным пальцем в книгу, но тыкаю наугад. - нравится мне вот уже третий по счету раз.
На этом наш разговор подходит к своему логическому завершению; женщина, участливо кивнув и как-то странно улыбнувшись, возвращается к своим занятиям, а я возвращаюсь к своему, правда уже через пятнадцать минут подрываюсь с места, потому что вдруг осознаю, что опаздываю. Наспех перекусив, закинув нужные вещи в рюкзак, и попрощавшись с матерью, я вываливаюсь из дома, на ходу застегивая молнию на кожанке, что по цвету не слишком отличается от моих волос, и валюсь в машину.

В баре оказываюсь спустя двадцать минут, застаю Джонни на своем рабочем месте, стоически терплю его медвежьи объятия и привычные вопросы о Скотти, а потом не замечаю даже, как стрелка на часах давно за полночь перевалила. До конца смены остается не так много времени, - мне хочется верить, что пройдут они быстро и безболезненно.

- Это к тебе, кажется.. - раздается над ухом недоверчивый голос друга, который, перехватив мой вопросительный взгляд, кивает в сторону барной стойки. Поворачиваюсь, вижу перед собой голубоглазого, поджимаю губы, и отворачиваюсь снова. Прикрыв глаза, сдержанно вздыхаю, и мысленно матерю судьбу за то, что снова привносит в нее мужчину. Вместе с ним в голове вновь начинают вертеться мысли, от которых я так остервенело пыталась избавиться. Избавилась ведь, зачем снова то бередить? Или просто думала, что избавилась?

- И тебе не сдохнуть, - усмехаюсь, когда поворачиваюсь снова, сделав шаг к барной стойке. - хотя, кажется, это не слишком уместно. - добавляю после того, как проскальзываю взглядом по бледному лицу, заглядываю в тусклые, потухшие глаза, замечаю, как от очередного движения мужчина едва заметно морщится. - Кабана не предложу - тут тебе не ресторан дикой кухни - но пару бургеров организовать можно. - упершись предплечьями в столешницу, поворачиваю голову, пальцами показываю Джонни, мол, пожрать принеси, и беззвучно - одними губами - добавляю, что принести надо именно бургеры - просто это, говоря откровенно, самая сносная еда, от которой наутро не придется обниматься с белым другом. Парень все понимает - всегда удивлялась этой нашей фишке - понимать друг друга без слов - кивает, и сваливает с горизонта. Я же возвращаю взгляд к мужчине, пытливо на него смотрю, поджимаю губы, и прихожу к выводу, что либо он уже где-то догнался, либо все намного хуже.
- Ты как вообще? Выглядишь хреново. - констатирую и без того заметный факт, а потом зачем-то протягиваю руку вперед и прикладываюсь тыльной стороной указательного и среднего пальцев ко лбу голубоглазого - делаю это непроизвольно, как-то на автомате, потому не сразу соображаю всю странность этого действия. Холодный липкий пот, бледность, вялость - не слишком радостные симптомы. Понятия не имею, что именно стало тому причиной, но знаю одно - пиздец.
- Нет, я за тебя не переживаю. - отнекиваюсь, перехватив взгляд, хотя где-то на задворках сознания все-таки копошится это странное чувство. Мне оно не нравится - и это не потому, что я так хочу, а потому, что вся эта хрень лишь подтверждает мои самые страшные догадки: мы знакомы всего ничего, даже имен друг друга не знаем, но мужчина отчего-то стал какой-то слишком важной частью моей жизни. Стал ли, или все-таки это просто все те же демоны шалят?
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

0

35

Все эти мужики – щенята точнее – которые с завидной частотой топчутся вокруг рыжей, а если не топчутся, то звонят, пишут или  сов присылают, меня совсем не беспокоят. Я их замечаю – как тут не заметить, когда деваха каждый раз норовит очередного пацаненка мне под нос сунуть? – но внимания не обращаю. И вообще мне слегка насрать. Наверное, потому что не считаю деваху собственностью, да и вообще никем не считаю – просто девчонка с вихрем неуправляемых темно-рыжих волос, которая украла мой бумажник, а потом поплатилась за содеянное. Плата понравилась  нам обоим – и все. Между нами нет ничего, кроме пьяного секса, который может повториться в самом ближайшем будущем. И то, что какие-то непонятные типчики, включая вот этого бармена, что смотрит с презрением и с подозрением, не одобряют моего присутствия в баре рыжей – и в ее жизни тоже –  меня волнует мало.

Я, перехватив чужой неприятельский взгляд, только бледные губы в нехорошей ухмылке кривлю и весело подмигиваю. Жест больше издевательский, чем дружелюбный, поэтому неудивительно вовсе, что типчик, поджав губы, отворачивается и сваливает в сторону подсобки – за американскими булками с котлетами, гордо названными гамбургерами. В Россию эта хрень тоже пробралась и сделала это еще в девяностых, когда в столице открылся первый Макдональдс. Я не присутствовал – нахер надо – но видел фотки с этими громоздкими очередями едва ли до Китая. Было приятно смотреть на изнывающих от нетерпения людей – голодных и замерших – сидя в теплой квартире за обеденным столом с ложкой наваристого борща во рту.  Сейчас от борща я бы тоже не отказался, но на безрыбье и рак рыба, поэтому пусть будут булки с котлетами.

Пацаненок стремительно уходит в подсобку; я провожаю его взглядом полупрозрачных глаз и снова поворачиваю голову в сторону рыжей. Она какая-то слишком обеспокоенная, слишком тревожная – совсем не такая, какой была пять минут назад до встречи со мной.  Я бы понял, если бы увидел на симпатичном молодом лице праведный гнев или раздражение, радость или досаду, но тревога?..  что происходит, женщина? Ты сломалась?

Я продолжаю сверлить деваху непонимающим взглядом ровно до тех пор, пока она не подается ко мне ближе. Вскинув брови, машинально отодвигаюсь дальше, мол, женщина, что вы себе позволяете? – на шедевры не дышать! Но рука рыжей решительно дотягивается до моей бестолковой головы и теплой мягкой ладонью прикладывается ко лбу.

А, вот оно че, Михалыч. Думаешь, с температурой приперся? Нет, не совсем.

― Я здоров, как бык, ― встряхиваю лохматой головой, скидывая с себя чужие ладони, и взбрыкиваю, словно молодой жеребец, которого хотят взять под узды против его воли. ― Подрался на днях просто, плевое дело. Со всеми бывает, ― отмахиваюсь и подаюсь вперед, кладу локти на барную стойку и кулаком левой руки подпираю щетинистую щеку в ожидании  долгожданной жратвы. Я не чувствую себя больным, мне хорошо, мне очень даже хорошо (спасибо старине коксу), вот только нестерпимое чувство голода не дает в полной мере насладиться отличным настроением и прекрасным самочувствием. Здесь нет зеркал, поэтому я не вижу собственной мертвецки-бледной рожи с такими мешками под глазами, что в них картофель можно складывать.

Говорить о том, что под ребрами зияет дыра от ножа, мне не хочется – сам не знаю почему – просто не хочется и все. Я уверен, что дело вовсе не в том, что я не хочу беспокоить деваху – вот еще, не того я поля ягода, чтобы переживать о ком-то, помимо себя. Дело тут скорее в том, что я же бессмертный, неубиваемый и вообще тот еще супермен – а таким, всем известно, ножи не страшны, синяки и ссадины тоже. Да и жалость, которую так легко спутать с обеспокоенностью, рискует здорово пошатнуть чувство собственного великолепия. Я же мужик, черт возьми! Я же сильный и матерый, бессмертный! Поэтому любая драка для меня кончается безоговорочной капитуляцией моих недоброжелателей. А дыра в животе – это так – мелочи жизни. Пока я витаю в собственных мыслях, из подсобки с двумя тарелками возвращается пацаненок; он, бросив очередной недовольный взгляд в мою сторону, ставит блюдо с двумя горячими гамбургерами перед моим носом и, не сказав ни слова, уходит заниматься своими делами – профессиональным протиранием бокалов. Я больше на пацаненка не смотрю – жадно впиваюсь зубами в мягкую булку, но лучше себя не чувствую. Что за хрень? Вида не показываю.

― А твой дружок не подсыпал мне в бургер цианида? Видок у него такой, словно он меня заживо похоронить собирается, ― как бы между делом осведомляюсь, не прекращая запихивать в себя булки с котлетами. В котлетах мясом и не пахнет, но жрать можно, так что покатит. На зубах периодически хрустят листья зеленого салата и репчатый лук.

Чувство голода действительно исчезает, и только тогда я понимаю, что вовсе не голод одолевает меня с той самой минуты, как я покинул квартиру старухи, а слабость. И с каждым мгновением она, сукина дочь, чувствуется все острее. И что-то мне подсказывает: дальше – хуже. Надо валить отсюда, возвращаться домой и спать, спать, спаааать до завтрашнего вечера. Не только время лечит, но еще и сон. И нахуя я вообще поперся в блядский бар? Ах, да, это не я, а кокс, который все решил за меня. Такое бывает, когда под кайфом топчешься.

― Ладно, ― голос, как бы я не старался, непроизвольно съезжает ни тихий хрип, ― спасибо за ахуенный ужин, давно не жрал таких дерьмовых булок. Встретимся еще. Наверное, ― привычно салютирую двумя пальцами от виска и, оттолкнувшись руками от стойки, неловко занимаю вертикальное положение. Ноги, хоть и ватные уже, еще держат, и это единственная хорошая новость на сегодня. Но стоит мне сделать три шага в сторону выхода, как я понимаю: пиздец, окончательный и бесповоротный пиздец. Ощущение такое, что в одно мгновение из меня высосали всю кровь; в глазах темнеет, ноги не слушаются, руки холодные, пальцы онемевшие. Я еще соображаю, поэтому меняю направление и сваливаю в туалет. Косяк недружелюбно приветствует мое плечо; я вваливаюсь в грязное помещение и плетусь к раковинам, опираюсь ладонями на бортики одной из них и поднимаю голову, смотрю на собственное отражение в заляпанном зеркале.

Ебать!!! Это я такой страшный?!

Рожа бледная, белая почти, как у трупа, под глазами синяки еще больше и вместительнее, чем были несколько минут назад, губы синие; тело бьет предательская дрожь. Мне холодно, а еще эта слабость, дьявол, как я ненавижу слабость. Развернувшись, чтобы лишний раз не смотреть на болезненную физиономию, я отодвигаюсь к дальней раковине и присаживаюсь на ее бортик. Она возмущенно скрипит, но мне похер. Поджав губы, приподнимаю край футболки и с досадливым раздражением понимаю: пиздец. Нити разошлись, бинт пропитался кровью, пластырь почти отклеился. Все тряпье темно-красное, да и торс в пятнах такого же цвета.

Заебись сходил горы свернул. Че ж не шею-то?
[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+3

36

Голубоглазый совершенно спокойно заявляет о том, что с ним все в полном порядке, хотя внешний вид буквально кричит, вопит, глотку раздирает в попытках доказать обратное. Хрен бы знал, какими именно мотивами руководствуется мужчина - то ли погеройствовать решил, то ли просто таким образом пытается убедить не меня даже, а себя в том, что все и впрямь хорошо - но я не дура вовсе, и пусть с точными науками теплых отношений у меня никогда не было, но о том, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется, прекрасно знаю. Какими бы весомыми не были доводы голубоглазого, насколько сильным не было бы мое желание довериться его словам и расслабиться, итог все равно остается один и тот же: его вид оставляет желать лучшего, а здоровый человек вряд ли станет выглядеть настолько ужасно.
Голубоглазый в данный момент действительно ужасен - и речь идет далеко не о его характерных чертах, паскудных ухмылках, и нездоровой тяге показать себя с самой непревзойденной стороны.

Левую руку, пальцами которой только что касалась мужского лба, убираю сразу же, как только мужчина дергается и отдаляется. Каждое его резкое движение - да и не резкое, впрочем, тоже - моментально отражается на лице то на секунду сведеными к переносице бровями, то плотно поджатыми губами - они и без того бледные, пересохшие, но от напряжения становятся какими-то слишком уж мертвецки блеклыми.
- Ладно, тебе виднее. - жму плечами и отдаляюсь, выпрямляюсь, хотя недоверчивого взгляда от мужского лица не отрываю. Не нравится мне то, что происходит здесь и сейчас, в этом баре, насквозь пропахшем едким дымом дешевого табака, перегаром, смешанным с потом, и едва уловимым ароматом готовящихся на гриле котлет. Но еще больше не нравится то, что происходит в моей голове.
Я пытаюсь задушить в себе эти странные порывы, пытаюсь выкинуть в дальний и самый темный ящик мысли, которым не должно быть места в сознании, пытаюсь более отстранено смотреть на все, что каким-либо образом касается голубоглазого, но либо у меня не хватает выдержки и решимости - или сил - либо я всего-навсего упрямо пытаюсь раздуть из мухи настоящего мамонта, вместо того, чтобы расслабиться и взглянуть на все с более нейтральной стороны.
Ни одна из попыток успехом не венчается, а мне в какой-то момент начинает казаться, будто намного проще поверить в существование оборотней и вампиров, поверить в то, что где-то в горах живут самые настоящие драконы, верно выполняющие свои прямые обязанности и охраняющие принцесс, а Санта-Клаус действительно приносит детям подарки, удивительным образом протискивая свое внушительное пузо в узкие дымоходы.

В эту самую секунду, стоя перед мужчиной и все тем же недоверчивым взглядом изредка съезжая в сторону прочих посетителей, мне как-то слишком наивно - по-детски - кажется, что в сказку поверить и правда проще, чем признаться самой себе в остром, обжигающем изнутри, безжалостно топчущем и свойственно пугающем беспокойстве за мужчину. Он ведь всего лишь за пару дней умудрился привнести в мою относительно тихую и спокойную жизнь столько проблем, сколько я не видел уже давно; из-за него мне довелось испытать самый бурный коктейль негативных эмоций, плавно превратившийся в настоящую истерику; он зачем-то появляется в поле моего зрения, приходит, когда хочет, и точно так же исчезает; он загоняет меня в тупик, а возможности выбраться не оставляет. К чему эти тревоги, когда ничего хорошего, кроме умопомрачительного секса, он мне не дал?
Голубоглазого вдруг стало в моей жизни слишком много, но в то же время как-то парадоксально мало для того, чтобы во всем разобраться. Ему самым наглым и бесцеремонным образом удалось не только вторгнуться в мое личное пространство, перевернув там все с ног на голову, но и изменить правила игры, которым я безукоризненно следовала всю свою сознательную жизнь.
А сейчас он выглядит так, словно вот-вот склеит прямо здесь ласты,  оставив меня один на один с этими странными чувствами. Впрочем, нет мужчины - нет проблем, я полагаю, поэтому, приятель, если собрался умирать, то пиздуй, пожалуйста, куда-нибудь в другое место, а не делай это прямо у меня на глазах.

- Может и подсыпал, - хмыкаю и отворачиваюсь, краем глаза заметив девушек, одна из которых, поставив локоть на барную стойку, ненавязчиво так машет рукой в попытке привлечь внимание. Киваю ей, после чего снова поворачиваюсь к голубоглазому. - я бы вот, оказавшись на его месте, точно подсыпала. - честно признаюсь, кривлю губы в легкой ухмылке, последний раз проскальзываю торопливым взглядом по изможденному, но вполне довольному - или просто кажется - лицу и переключаю все свое внимание на девушек.
Работа - не волк, а лучше бы была им и свалила в лес. Но, к сожалению, хрен мне, потому приходится выполнять валящиеся на голову заказы, терпеливо дожидаться конца смены, и периодически поглядывать на мужчину. Он, в свою очередь, быстро справляется с бургерами, благодарит за них в привычной для себя манере - со сквозящей в хриплом голосе язвительностью - и, получив на это короткий кивок, уходит. Куда именно уходит - понятия не имею, потому что не слежу, взглядом не провожаю, и вообще тут вот эти две девахи сидят никак определиться не могут, приседают на мой многострадальный мозг, чем вызывают стойкое желание послать все в далекие дали и вернуться домой, где ждет тишина, покой, и Скотти, которого - хочется верить - Леон не забыл покормить.

- С твоим другом все норм? - раздается над ухом голос друга, заставивший меня вздрогнуть, резко обернуться, и чуть было не встретиться носом с его скулой.
- С каким? - искренне удивляюсь, вопросительно вскидываю брови, а бутылка виски, до этого покоящаяся в руке, находит свое законное место в баре.
- Ну этот, который пришел сегодня и с котор.. - понятия не имею, - быстро отвечаю, не позволив Джонни договорить. - а че такое?
- Да я видел, как он в сторону сортира свалил, а обратно так и не вышел. - парень задумчиво чешет подбородок, поросший недельной щетиной. - Вид у него был отстойный.. может сдох там уже, а мы и не в курсе...
- Он еще нас с тобой переживет, - отмахиваюсь, но взгляд все-таки уходит в сторону двери, ведущей в мужской туалет. - иди работай.
- А ты иди проверь! - вот тут я ахуела, простите.
- С чего вдруг?
- Ну ты же его знаешь.
- И поэтому должна пойти в мужской туалет? Мы не настолько близки. И вообще, может он после бургеров твоих там сидит. Иди сам проверяй.
Наша словесная перепалка длится относительно недолго; Джонни, не найдя весомых аргументов, кроме сотого по счету упоминания нашей с мужчиной связи, все таки идет проверять, но возвращается через две минуты. Выражение его лица не обнадеживает. Голубоглазому хреново, а со слов парня и вовсе кажется, будто он там на последнем издыхании лежит.
Сложно сказать, что именно я чувствую в данный момент: страх за то, что в самое ближайшее время в нашем баре на один труп может стать больше; беспокойство, что этим трупом окажется голубоглазый; отсутствие какого-либо интереса, ведь проблемы мужчины - это отнюдь не мои проблемы.
Впрочем, последнее под большим вопросом оказывается, потому что я, закатив глаза, все-таки топаю в сторону туалета. Джонни говорит о том, что пришлет кого-нибудь в бар и поможет.

- Все нормально, да? - раздраженно фыркаю, когда вижу перед собой мужчину, едва способного на ногах держаться. - Здоровье изо всех щелей прет, как я погляжу.
- В больницу ему надо.. - заявляет ввалившийся в помещение друг.
- Нельзя ему в больницу.
- Схерали?
- С того самого. У меня машина на парковке. Поможешь?
- Где-то мы это уже проходили..

Дальше все происходит по сценарию, ставшему в моей жизни каким-то слишком уж привычным - не сложно догадаться, кому следует сказать спасибо: Джонни помогает дотаранить мужика до тойоты и говорит о том, что, мол, договорится с управляющим и поедет с нами - вдруг придется переть бессознательную тушу до дивана, а одна я с этой задачей вряд ли справлюсь; по дороге он еще раз пытается узнать, почему нельзя ехать в больницу, на что получает лишь многозначительный взгляд и напряженно поджатые губы; в лофте кот, заметивший нагрянувших в его покои гостей, как-то слишком беспокойно начинает под ногами вертеться - под ногами голубоглазого, что странно.

- Я на связи. - негромко говорит друг, приобнимает слегка, и на пару секунд утыкается носом куда-то мне в макушку. Киваю, прикрываю глаза, а после провожаю его, напоследок пожелав, чтобы по дороге не сдох - шутка получилась какой-то сконфуженной.
- И куда мне столько счастья, - не слишком весело усмехаюсь, окинув уставшим взглядом развалившегося на диване мужчину. - ты живой там, или сдох уже?
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+2

37

Странное и донельзя раздражающее чувство дежавю.

Когда-то — кажется, совсем недавно — я уже ехал из этого в бара в этот лофт. Тогда я был беспросветно пьян, потому что влил в себя столько водки, сколько не каждый русский алкаш влить может — а все из-за Рикки, того обиженного жизнью мудака, решившего мужественно перекинуть собственные проблемы на хрупкие плечи девчонки, что попала под горячую руку. Нет, я не отрицаю, что рыжая тоже провинилась, но только в том, что оказалась не в том месте и не в то время, а еще положила глаз не на того человека. Подобное может случиться с каждым. А вот то, что Рикки член в штанах удержать не смог, а потому был с позором выставлен из квартиры и из жизни сына, только его вина. Если бы не шлялся налево и направо, то не пришлось бы потом бегать сломя голову, пытаясь собрать сыну деньги на операцию. Все максимально просто, но не для Рикки, которого хлебом не корми — дай пар выпустить. Мне не хотелось, чтобы он знакомил свои худощавые кулачки с лицом рыжей, ибо слишком уж симпатична, поэтому заступился. За какую-нибудь картину или за скульптуру, если вам интересно, я заступился бы тоже, так что тут чисто профессиональный интерес: нехер портить красивые вещи, в том числе лицо малышки.

Сегодня я не пил и ни за кого не заступался, но все равно удивительным образом  переехал из бара в машину. На заднем сидении я один — не то сижу, не то лежу, не то вообще подыхаю. Я не помню, как меня вытащили из сортира, не помню, как загрузили в салон автомобиля — последние полчаса сливаются в большое иссиня-черное пятно.

Я открываю глаза и вижу это пятно над собой — черная крыша автомобиля.

Упершись окровавленными ладонями в сидение, я предпринимаю неловкую попытку приподняться. Удается. Прижавшись лопатками к мягкой шершавой спинке, я откидываю голову и прикрываю глаза, пытаюсь собраться с мыслями, но они — сукины дети — собираться предательски отказываются. Я не соображаю, в чьей машине нахожусь и кто крутит баранку; не могу понять, куда мы едем и зачем. Встряхнув лохматой головой, я вспоминаю наконец, что слабость и сухость в горле — последствия дыры в животе. Точно, меня же пару дней подрезали в одном из баров; сегодня я попытался зашить рану собственными руками, но сам все разбередил, когда под действием старины кокса поперся на поиски приключений. Красавчик, че сказать. Премию Дарвина этому господину.

Вздохнув, тяжело открываю глаза и пытаюсь найти точку опоры, чтобы зацепиться за нее и не дать себе провалиться в бессознательность, ибо хватит на сегодня дыр в памяти. Ухватившись бледным взглядом за оранжевую макушку, тут же соображаю, кому принадлежит машина и идея выволочь меня из бара в лофт. Протяжно выдыхаю куда-то в сторону и, поджав пересохшие губы, предпринимаю попытку стянуть с себя футболку. Будь я в добром здравии, то не упустил бы возможности перехватить заинтересованный взгляд в зеркале заднего видения, но я тут немного помираю, поэтому сосредоточен исключительно на себе. Спустя несколько мучительно долгих и болезненных попыток избавиться от рубахи, мне все же удается это сделать.  Футболка сминается в массивном кулаке, превращаясь в тряпку, которую я с силой прижимаю к ране. Поздно пить боржоми — знаю, ага — но лучше так, чем потерять последний литр блядской крови и сдохнуть столь жалкой смертью.

Сил во мне, к сожалению, совсем немного, поэтому хватка с каждой минутой, проведенной в машине, становится слабее. Я слышу голоса — их двое — но не могу понять, о чем говорят, потому что до слуха долетают лишь рваные отголоски, похожие на эхо. Глаза предательски слезятся каждый раз, когда за окном появляется фонарь, сука, такой яркий, что как будто не свет источает, а раскаленное железо. Жмурюсь, сжимаю зубы от досады и раздражения, снова встряхиваю головой и откидываю ее назад, прикладываясь затылком к сиденью.

— Живой там? —  озабоченный голос принадлежит вовсе не рыжей.
—  Угу, —  на большее я не способен, проститеизвините.
—  В больницу тебе надо. Без медицинский помощи ты копыта откинешь.
—  Хуита. Нельзя мне в больницу, — слабо хриплю себе под нос, не отрывая головы от сидения и не открывая глаз, а то снова поплыву ведь.
— Да почему?! — вспыхивает парнишка, и я только сейчас догоняю, что впереди сидит тот бармен, который хотел цианида мне в бургеры подсыпать.
— Не твое дело.
— Отлично. Я тебя на себе таскаю, жизнь спасаю, а вместо благодарности получаю «не твое дело»? — кажется, он обиделся. Какой ранимый, вы поглядите.
— Да.

Я бы поговорил с ним еще немного, да вот проблема — помираю медленно, но верно. Парнишка смекает наконец, что каждое слово дается мне с превеликим трудом, поэтому смолкает и отворачивается, больше не прожигает в моей груди дыру любопытным взглядом. Спасибо на добром слове, хватит с меня на сегодня дыр в теле.

Больше не двигаюсь и не разговариваю, даже дышать стараюсь по минимуму — силы экономлю, а то ведь мне еще из машины вываливаться и несколько мучительно высоких ступеней преодолевать. Стоит подумать о грядущем испытании, как автомобиль тормозит — слишком уж резко и нервно. Я ничего не говорю, только ближе к двери подаюсь и, опираясь на пацана, вываливаюсь из салона, пропахшего кровью. Моей кровью. Свежий воздух чертовски хорошо пахнет; я бы подышал еще немного, но холодно, бллллять, а я ведь без футболки тут топчусь. По дороге в лофт я, к собственному удивлению, ни разу не отключаюсь. В коридоре меня встречает кот — он приветливо урчит, мурчит и радостно путается под ногами, вызывая искреннее недоумение. Недоумевает и он, когда понимает, что оба человекоподобных раба собираются игнорировать его кошачье величество: рыжая сразу уходит в сторону кухни, а меня вываливают на диван.

Не помню, че происходит дальше, очередная иссиня-черная дыра.

— И куда мне столько счастья. Ты живой там или сдох уже?
Сколько заботы в вопросе, вы поглядите. Я бы ответил, если бы был в сознании.

Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я снова включаюсь, но как тут не включиться, когда под нос пихают блядский нашатырь. Эта адская смесь и мертвого из могилы поднимет. Вздрогнув, я открываю глаза и теряюсь на несколько мгновений, но почти сразу прихожу в себя.

— Дай мне че-нить калорийного, не знаю, сникерс или печенье там, орехи, — голос хриплый и тихий, — иначе я снова отключусь, — рыжая послушно выполняет мою просьбу и впихивает в сухие холодные ладони сникерс. Я смотрю на нее исподлобья, мол, а распаковать? Она, словно прочитав мои мысли, решительно рвет бумагу и всовывает мне шоколадку в зубы. Отлично, несколько дюжин минут у нас есть для того, чтобы не дать мне подохнуть позорной смертью. — Отклеивай пластырь, срывай нахер бинт, — невольно морщусь при мысли, как это будет больно, потому что бинт к ране прилип засчет спекшейся крови. Блять. Будет чувство, что с меня кожу живьем сдирают. Но это еще не самое худшее.

— И тебе придется меня зашить.
[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+2

38

Я задаю вопрос, пропитанный наигранной язвительностью, направленной на то, чтобы хоть немного разрядить воцарившуюся обстановку, электрическими разрядами то и дело проскальзывающую по рукам, ногам, сознанию, но в ответ не получаю ничего, кроме все той же давящей, липкой, неприятной тишины - она вязкая, мерзкая, ничего хорошего не предвещающая, точно такая же, как редкие капли крови, которыми испачкан пол в направлении дивана. Впрочем, испачкан не только истоптанный кошачьими лапами паркет, но и моя способность здраво и четко рассуждать в ситуациях острой жизненной необходимости.
Сейчас именно такая ситуация, а моя нерасторопность неимоверно раздражает, ловко граничит с бесконечно сильным страхом, и проходится по всему телу ощутимой дрожью, отчего невольно кисти рук в кулаки сжимаю, чувствуя впивающиеся в кожу ногти. Физическая боль не отвлекает, не позволяет переключиться, перестав из раза в раз ловить в целом ворохе различных мыслей одну единственную, упрямо не дающую мне покоя, навязчивую, чудовищную: голубоглазый с каждой секундой теряет необходимую кровь, выглядит хуже, чем просто херово, и едва уловимо дышит - приходится сощуриться и приглядеться, чтобы заметить скудно вздымающуюся от бесшумных вдохов грудь.
Мне больше понравилось, когда мужчина, с трудом способный держаться на ногах, лежал на моем диване, что-то неразборчиво бубнил, и с каждым выдохом наполнял помещение едким запахом перегара; в эту секунду понимаю, что мне куда больше нравится, когда мужчина, не упускающий возможности отстегнуть язвительный комментарий, пусть и бесит ужасно, но зато не валяется при смерти, непроизвольно загоняя меня в угол еще дальше и глубже, чем если бы вновь неловко поднялся с места, сократил между нами расстояние, прижал к стене и лишил всяческих путей к отступлению. Я бы сейчас, наверное, согласилась на многое, призналась бы в самых страшных грехах, лишь бы не чувствовать эту удручающую безысходность, когда хочется помочь, хочется сделать хоть что-нибудь, лишь бы мужчина остался жив, но вместо этого ноги будто к полу прилипли, стали тяжелыми, свинцом налились, а тело, скованное крепкими цепями страха, наотрез отказывается слушаться.

- Не смотри на меня так, я всего лишь неудачно перелез через забор. - свободной рукой неуклюже отмахивается Леон, в то время как ладонь второй руки плотно прижата к правому бедру. Штанина разодрана точно так же, как и кожа; из раны, которую парень безуспешно пытается скрыть, довольно интенсивно струится кровь, пачкая ткань, рукав толстовки, кеды. Он, волоча больную ногу и часто фыркая, с трудом ковыляет на второй этаж, скрывшись в недрах комнаты, а меня оставляет в полнейшем шоке. Не двигаюсь, ошалелым взглядом врезаюсь в противоположную стену, и пошевелиться не могу от страха ровно до того момента, пока хриплый, приглушенный голос брата не раздается со второго этажа. - Ида! Мне нужна твоя помощь. - рявкает Леон, чем заставляет меня вздрогнуть. - Иначе я сдохну. - добавляет уже более тихо, но этого я, слава Богам, не слышу.

Сейчас из этого ужасного состояния меня буквально вытягивает скрипящее мяуканье кота. Животное бодает меня в левую ногу, - вздрагиваю, чертыхаюсь, и опускаю голову. Ему, естественно, на все происходящее плевать с высокой колокольни, а глотку рвет не потому, что видит замешательство хозяйки, а потому, что вполне осознанно требует пожрать. Неважно, что именно происходит вокруг: человек кровью истекает, соседнее здание горит, или конец света медленно, но верно на пятки наступает - коту откровенно похер, а единственной жизненно-важной, по его мнению, необходимостью является щедро насыпанный в миску корм. И совсем неважно, что есть другие планы, требующие моего непосредственного участия.
- Отстань. - шикаю на кота, тут же перевожу взгляд на мужчину, а затем срываюсь с места и скрываюсь в недрах ванной комнаты. Там дожидается своего часа аптечка, к услугам которой мне доводилось прибегать лишь единственный раз, когда неведомая сила решила, видимо, что в колбасе, которую я мирно резала, мяса недостаточно, поэтому почему бы и не разрезать себе палец, приправив бутерброд добротной порцией крови.

Сейчас она вновь понадобилась, но лучше бы, если честно, ничего подобного не требовалось.

Нашатырь верно выполняет свою прямую обязанность, потому через считанные секунды мужчина приходит в себя, мажет мутным взглядом, прерывисто выдыхает, а затем говорит. У него слишком непривычный голос - если бы не видела перед собой голубоглазого, то вряд ли бы догадалась, что это именно он. Просьбу все-таки выполняю, делаю это без излишних комментариев. Сникерс находится быстро, а я впервые в жизни искренне порадовалась тому факту, что периодически делать что-либо мне бывает слишком лень. Эта шоколадка хранилась на тот случай, если вдруг захочется чего-нибудь сладкого, но каждый раз, когда без предупреждения наваливалось дикое желание получить дозу сахара, я ловила себя на мысли, что вставать и куда-то идти слишком лень, поэтому ну его нахрен. Сейчас понимаю, что конкретно у этого сникерса миссия куда более важная - быть может, целую одну жизнь спасет.

- Придется.. сделать что, прости? - голос дрогнул; запнувшись, поднимаю на мужчину боязливый взгляд, смотрю так, будто приведение увидела, и беззвучно сглатываю подступивший к горлу ком. Крупная дрожь продолжает атаковать мое тело, глупый страх за мужчину обволакивает колючим покрывалом, переплетается с противоречивым желанием уйти, тем самым избавившись от всех проблем разом. Я отчего-то беспокоюсь за мужчину - давно ни за кого так не беспокоилась - но в то же время чертовски зла на него за то, что обрекает на такое мучение. Врач из меня, если честно, хреновый, а если взять в расчет еще и то, что руки бесконтрольно трясутся, то и вовсе все это действо грозится стать не лечебным мероприятием, а средневековой пыткой.
- Я.. нет. Я не смогу. - руку, пальцами которой едва касаюсь повязки, тут же отдергиваю, головой качаю из стороны в сторону, взглядом утыкаюсь куда-то чуть выше испачканного кровью мужского торса, а сама назад подаюсь, встретившись спиной с ребром журнального столика. - Не смогу.

- Ты с ума сошел?! Я не смогу! - раздражаюсь немного истеричным визгом, стоя к брату спиной и сжимая руки в кулаки.
- Один я не справлюсь. - спокойно реагирует Леон, на выдохе поворачивается в кресле, наваливается грудью на левую сторону, и медленно убирает окровавленную руку. Тусклый взгляд оценивает ущерб, правая сторона рта цокает нерадостно, а сдавленный вдох оповещает о том, что неплохо было бы поторопиться.
- Ладно, - беру себя в руку, жмурюсь на мгновение, и только после этого поворачиваюсь. - что надо делать?

Тогда ничего зашивать не пришлось, потому что Леон, прям как самый настоящий мужик, все сделал самостоятельно, а мне довелось лишь кровь с незавидной частотой вытирать, чтобы не мешалась и не пачкала кресло.
Сейчас, по всем канонам жанра, выбора у меня нет, поэтому либо я беру себя в руки и возвращаю самообладание, либо голубоглазый на моих глазах встретится со старухой в черном балахоне. Перспективы нерадостные, причем нерадостные в равной степени как с одной стороны, так и с другой. Чаша весов предательски замерла на середине, но отнюдь не той самой - золотой, о которой так любят упоминать люди.
Взгляд суетливо бегает по бледному лицу, изредка цепляет торс, измазанный кровавыми, местами успевшими засохнуть, подтеками, боязливо царапает пропитанную повязку, а затем снова возвращается к лицу. Руки все так же дрожат - невольно заламываю пальцы, отзывающиеся гулким хрустом суставов; прикусываю губу, чувствую слабый металлический привкус и тут же жмурюсь.
- Сделаю. - голос дрожит точно так же, как и руки. На выдохе поднимаюсь, тут же делаю прерывистый вдох, а затем наспех готовлю все, что понадобится для обработки раны. У меня здесь не травмпункт, поэтому приходится потратить на поиски драгоценное время. Все сопровождается гробовым молчанием, сдвинутыми к переносице бровями, скудной сосредоточенностью, и хреновой концентрацией.
Успеваю несколько раз пожалеть о том, что Джонни ушел.
- Не дергайся только. - ворчу, глянув на мужчину исподлобья. Иголка устрашающе блестит в свете потолочных ламп, а голубоглазый все-таки дергается, когда я избавляюсь от повязки, пачкающей руки в крови. Случайно найденная бутылка текилы - кажется, осталась с празднования прошлого дня рождения - стоит рядом; делаю несколько глотков, жмурюсь, морщусь, ерошусь, едва ли на кашель не срываюсь, чувствуя острую горечь, обжигающую глотку - расслабиться не получается, зато руки дрожать перестают; мужчина тоже выпивает, запрокидывает голову назад, утыкается затылком в подлокотник - вижу, как его тело напрягается, когда подушечками пальцев касаюсь кожи возле раны.

Проходит около получаса, прежде чем рана украшается чистой, светлой повязкой, а мне отчего-то кажется, что проходит целая вечность. Текилы осталось совсем немного, напряжение сохранилось не только в телах, но и в воздухе, а я все еще считаю, что врач из меня херовый.
- Доживи хотя бы до утра. - нахожу в себе силы, чтобы усмехнуться. Получается скудно и слишком измотано, но обстановку, как и предполагалось, это немного разряжает. Упираюсь запястьем в подлокотник у мужской головы, отталкиваюсь, выпрямляюсь. Кот, до этого за происходящим со стороны наблюдающий, запрыгивает на диван, топчется у ног голубоглазого, а затем сворачивается пушистым комком где-то рядом. - Нашел себе единомышленника, смотри-ка. - пересохшие губы, обкусанные от напряжения, вновь кривятся, но не столько в ухмылке, сколько в вымученной полуулыбке; открытая аптечка, в которой с различными медицинскими препаратами сейчас перемешиваются окровавленные бинты, благополучно переезжает на журнальный столик и там остается до утра, потому что возвращать все на свои места конкретно сейчас мне вовсе не хочется; поворачиваю голову, чистым предплечьем смахиваю со лба прилипшие от пота волосы, медлю несколько долгих секунд, пока взгляд в очередной раз задерживается на мужском лице, и невольно ловлю себя на мысли, что где-то на задворках души копошится неподдельная радость: во-первых, мужчина не умер - надеюсь, что и не сделает этого, по крайней мере в моем лофте; во-вторых, чувствую себя хреново, но все-таки героем, потому что сделала то, что делать не умею вовсе - где моя медаль?; ну, а в-третьих, наконец-таки можно расслабиться, сходить в душ, и выспаться.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+1

39

— Придется… сделать что, прости? Я... нет. Я не смогу. Не смогу.

— Не выебывайся, — огрызаюсь совершенно беззлобно; в тихом хриплом голосе слышится даже намек на искреннее сочувствие, — если ты не сделаешь этого, то я сдохну от потери крови. Тебе нужен холодный русский труп посреди коридора? — рыжая нерешительно мотает головой из стороны в сторону, — ну вот и все. А я постараюсь не сдохнуть. Обещаю. Честное пионерское, — вообще-то я не любитель давать обещаний, исполнение которых почти не зависит от меня, но рыжая такая тревожная и беспокойная, что грех не подбодрить. Да и деваха не дура вовсе – я уверен, что понимает прекрасно, зачем я все это говорю. Уверенность в успехе – полдела, хотя, будем честны, уверенностью здесь и не пахнет, как и успехом, и мы оба это прекрасно понимаем: даже если деваха подлатает меня, то через какое-то время швы разойдутся вновь. Для того, чтобы они продержались хотя бы два-три дня, необходимы крепкие хирургические нити, а еще абсолютное спокойствие с моей стороны. А я лежать, не двигаясь, смогу только прикованным тяжелыми кандалами к кровати под действием лошадиной дозы снотворного. Все это сводится к тому, что рыжей придется зашивать меня с завидной частотой, так что привыкай, малышка, возиться с кровью, с нитями и с иглами, с моим змеиным шипением сквозь сжатые зубы.

Деваха протяжно выдыхает через округленные губы, прям как перед важным забегом на сорок миль; я прикрываю глаза и откидываю голову назад, опираясь нервно встрепанным затылком на диванный подлокотник. Ладно, поехали. Пока в сознании, постараюсь руководить процессом, а то рыжая натворит дел – для нее это впервые, но не для меня. Я уже имел дело с иглами, с нитками и с ранами – и не только на себе, но и на других. Суровые девяностые многому научили, в том числе оказанию первой медицинской помощи в полевых условиях.

— Погоди ты, блять, — хриплю, когда чувствую непривычно холодные ладони на собственном торсе, — теплой воды сперва в таз налей, тряпку чистую притащи и вот все это дело смочи. Потому что я скопычусь прямщас от боли, если ты будешь отрывать бинт от раны в сухую, — однажды мне сказали, что так делать нельзя, что прочищать рану сточной водой то же самое, что сыпать на нее грязь из-под автомобильных шин. Но лучше так, чем помереть от нестерпимой боли, потому что однажды я честно пытался сделать правильно и чуть коньки не отбросил – поверьте, ощущение такое, словно кожу заживо сдирают. Нунахуй такие ощущения, уж лучше небольшое заражение, чем мучительная смерть, к тому же, любое заражение можно победить спиртом, а у девахи – я вижу – есть немного текилы. Я, конечно, взвою, словно раненный волк, но че поделать: отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Деваха, послушно кивнув, уходит в сторону ванной комнаты; мне кажется, что целая вечность проходит, прежде чем она с тазом теплой воды возвращается, а на деле – всего две с половиной минуты, если верить большим настенным часам, стрелки которых выгибаются и корчатся, издеваются. Тиканье такое громкое, что сейчас перепонки взорвутся, ей богу.

Бинт мокнет, отлипает понемногу, но все равно дьявольски больно, когда деваха, аккуратно зацепившись пальцами за проклятую ткань, вытаскивает ее из цепкой хватки запекшейся крови. Она делает все осторожно до тех пор, пока я не рявкаю, заставляя рывком оторвать несчастное тряпье. Рыжая, помедлив немного, подчиняется, и я откидываю голову, жмурю глаза и рычу от нестерпимой боли сквозь сжатые зубы.

Отлично, полдела сделано. Самое страшное позади, а я все еще не сдох.

— Говорю ж, я буду жить вечно, — вымученно ухмыляюсь, гладя белый потолок бесцветным взглядом. Выровняв дыхание, приподнимаю голову и снова гляжу на рыжую.

— Промой. И зашивай. Все самое страшное позади, пару укусов я вытерплю, — она снова кивает, а я устало прикрываю глаза. Рыжая мокрой теплой тряпкой промывает ножевое ранение, засевшее под ребрами, а потом отдаляется, и я слышу звук откручивающейся пробки. Приоткрываю правый глаз и наблюдаю за тем, как деваха прикладывается губами к бутылке текилы. Ненавижу текилу, если честно, и считаю пойлом для тупых мажоров, но на безрыбье и рак рыба, поэтому дай глотнуть. Перехватив бутыль из окровавленных женских рук, я делаю несколько жгучих глотков и выдыхаю через округленные губы.

Ненавижу текилу, блять, отвратное пойло, мерзкое и гнусное.

— Иголку обработай текилой, — хриплю негромко, снова откидывая голову на подлокотник.

Текила, несмотря на мою нелюбовь к ней, делает то, что необходимо: согревает. Теперь я чувствую себя не мертвым, а полумертвым, и это даже радует. Я не открываю глаз, когда ядовитая игла вонзается под кожу, только вздрагиваю слегка – и то не от боли, а от неожиданности. Не рычу и даже лишний раз не шиплю сквозь сжатые зубы, чтобы не нервировать деваху, а то бросит еще всю эту затею, хотя, мне кажется, что пошли я сейчас ее нахуй, и она все равно осталась бы. Есть такие люди – удобные и терпеливые –  и вот эта рыжая, на мое счастье, одна из них.

К бутылке с текилой я продолжаю периодически прикладываться губами, потому что запах и вкус столь нелюбимого мною пойла помогает оставаться в сознании. А стрелки больших настенных часов продолжают корчиться и издеваться. Сукины дети.

— Доживи хотя бы до утра, — этими словами рыжая сообщает, что дело сделано.
— До какого именно? — слабо ухмыляюсь и прикрываю глаза, не желая больше их открывать.

Только сейчас, когда рана зашита и кровь из меня больше не льется ведрами, я позволяю себе расслабиться; каждый мускул сильного тела, до этого напряженный и натянутый, словно гитарная струна, сейчас ослабевает и отправляется на заслуженный отдых. Сознание проваливается следом за телом в долгожданный сон. Не проходит и трех минут, как я отправляюсь в царство Морфея, не замечая кота, примостившегося в ногах.[NIC]Oleg Onegin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

40

Теплый душ расслабляет настолько, насколько это возможно в сложившейся ситуации, смывает с рук чужую кровь, местами успевшую подсохнуть и неприятно стянуть кожу, но усталость отнюдь не прогоняет. Тело все еще бьет мелкая дрожь, руки непроизвольно трясутся, в голове бардак такой, что кажется, будто разгрести его вовек не удастся. Ладони упираются в стенку душевой кабины; запрокидываю голову назад, подставляю лицо бьющим струям воды, множеством тонких дорожек скользящим по телу и повторяющим каждый изгиб, и бесшумно выдыхаю, чувствуя между тем, как на побледневших от усталости и изможденности щеках вместе с проточной водой сливаются солоноватые слезы; голова упрямо отказывается соображать, потому мне не сразу удается найти нужные ответы, понять, что именно стало причиной для такой странной и неоднозначной реакции.
Проходит всего несколько секунд, - я выпрямляюсь, подаюсь вперед, прикладываюсь лбом к прохладной стенке, и тусклым взглядом без особого интереса наблюдаю за тем, как быстрые капли воды срываются со свисающих мокрыми сосульками волос, разбиваются о днище душевой кабинки, разлетаются в стороны, а затем вновь сплетаются в единое целое, смешиваются с кровью, розоватыми прожилками виднеющуюся в прозрачном потоке.
Осознание бесконтрольным вихрем врывается в голову, врезается на огромной скорости, словно многотонная фура, встретившаяся с толстой бетонной стеной: я буквально несколько минут назад зашивала рану - и это был вовсе не безобидный порез, - наблюдала за тем, как мужчина медленно, но верно теряет драгоценную кровь, и пыталась не думать о том, что нахожусь рядом с человеком, который в любую секунду грозится склеить ласты. Тогда я, будучи в каком-то подвешенном состоянии, все делала на автомате; сейчас это состояние прошло, впрочем, как прошел и сам момент, но легче мне от этого не становится. Скорее, даже наоборот.
Я прикрываю глаза - перед ними тут же вырисовываются четкие картинки кровоточащей раны; я прислушиваюсь к шуму воды, а в ушах тут же навязчивым эхом повторяются хриплые выдохи мужчины, его редкое шипение сквозь сжатые зубы, и неимоверно громко тикающие часы, как-бы намекающие навязчиво, что, мол, времени остается все меньше, - вздрогнув, выкручиваю кран до максимума, но заглушить звуки в собственной голове не удается.
Мне никогда не доводилось лицом к лицу сталкиваться с подобным, при этом не имея поблизости человека, способного помочь и дать ту уверенность, которая была так необходима. Мне не понравилось это чувство безысходности, не понравилось осознание, что вертлявая судьба своенравно вложила в мои неумелые руки чужую жизнь, заставив делать то, что я делать вовсе не хотела.
Но еще больше мне не понравилось пришедшее внезапно осознание: мое состояние, оставляющее желать лучшего, напрямую зависело от мужчины, что лежал на диване и истекал кровью. Так, как боялась я, не боятся смерти случайно оказавшегося перед глазами человека. Так боятся смерти человека, на которого отнюдь не похер.

Закутавшись в теплый халат, я совсем тихо ухожу на второй этаж, лишь на мгновение коротким взглядом зацепившись за взлохмаченную макушку голубоглазого. На часах половина четвертого, в голове бардак, тело требует безоговорочного покоя и нахождения в мягкой постели как минимум до вечера следующего дня, но стоит мне уронить голову на подушку, закутаться в пуховое одеяло, и закрыть глаза, как живописные картинки тут же бессовестно вторгаются, навязываются, не дают покоя и не сулят сон. Я хочу спать, очень хочу, но не могу.
Пятнадцать долгих минут я ворочаюсь, сминаю и без того мятые простыни, перекатываюсь с одного бока на другой, пытаюсь отыскать более уютную и комфортную позу, но не получается ничего - от слова "совсем".
В лофте царит полнейшая тишина, которая давит, стягивает, мучает, не позволяет отдаться бережным объятиям сна. Ловлю себя на мысли, что лучше бы мужчина громко сопел, сотрясал стены медвежьим храпом, покоя не давал, но мне хотя бы понятно было, что он там живой и относительно здоровый. Сейчас же я не чувствую ничего - и это неимоверно напрягает, злит, а вкупе не позволяет уснуть.
Фыркаю недовольно, резко подаюсь вперед, сажусь по-турецки, и вновь заламываю пальцы. Проходит пять минут - я скидываю босые ноги на пол, поднимаюсь, нахожу в недрах комода широкую толстовку брата, натягиваю на себя, а после ухожу на просторный балкон.

На улице промозгло, редкие порывы ветра скользят по волосам, не успевшим до конца высохнуть, отчего становится еще холоднее. Зарываюсь носом в воротник, натягиваю на голову капюшон, и подхожу к краю. Предплечья опускаются на железные перила, а взгляд медленно всматривается в огни ночного города: они мигают, переливаются, пестрят - завораживают. В Сакраменто жизнь не прекращает кипеть ни на секунду, и даже после полуночи в центральных районах сохраняется безумный ритм города.
Где то в соседних переулках вновь слышатся звуки разбитого стекла, чьи-то громкие и не самые дружелюбные голоса, визг тормозов - мелодия привычная моему слуху, не вызывающая никаких лишних эмоций, и не заостряющая на себе внимание. Полицейская сирена, приглушенно улавливаемая со стороны центра, довольно быстро рассекает тишину сонной окраины, а сине-красные отблески озаряют соседнюю улицу. Из стычек, в этих местах совсем не редких, можно черпать вдохновение на сценарии к очередным боевикам, в большинстве своем напоминающим друг друга, как сиамские близнецы. Из проблем, которые эти стычки пророчат и за которыми я привыкла наблюдать со стороны, можно - и нужно - выносить определенный опыт и держаться подальше. Видимо, меня все это ничему не учит, раз все еще живу здесь, так безалаберно подставляясь под удар каждый раз, когда возвращаюсь поздней ночью домой.

Свежий воздух отвлекает, но делает это ровно до того момента, пока я не возвращаюсь обратно в лофт, почувствовав легкую дрожь теперь от холода, а не от всего пережитого.
Уснуть удается только под утро, когда на востоке начинает пламенеть заря, устилая иссиня-темное небо приятными розоватыми оттенками, медленно набирающими свою насыщенность, прогоняющими ночную прохладу, мутным, едва заметным туманом укрывающую улицы, и наполняющими лофт светом.

- Я убью тебя. - сонный голос обрамляется хрипом, слова царапают глотку, а глаза открываться отказываются. Ночью я не могла уснуть; теперь я не могу проснуться.
- Не сомневаюсь, - Джонни какой-то слишком обеспокоенный, а это немного удручает, потому что не привыкла видеть его таким. - все нормально?
- Вполне. - зеваю, жмурюсь, потягиваюсь, прогнувшись в пояснице, и валюсь обратно.
- Мужик то живой? Че ты вообще с ним делала?
- Добила, а труп в ближайшую канаву скинула.. че за вопросы вообще, Саммерс? Ниче я с ним не делала, зашила и спать уложила. - воспоминания прошлой ночи со скрипом заржавевших шестеренок заползают в сознание, моментально прогоняют сон, заставляют сесть на кровати, проведя свободной ладонью по лицу.
- Все так серьезно?
- Вполне. - повторяю, потом говорю еще что-то о том, что Джонни может расслабиться, а затем кладу трубку. Телефон валится на соседнюю подушку, но долго там не задерживается, потому что в какой-то момент живот начинает подавать признаки жизни. Хочется есть, но готовить совсем не хочется. А еще есть голубоглазый, который, возможно, начнет ворчать и просить пожрать - но это не точно. Без долгих лирических отступлений звоню в первую попавшуюся доставку и делаю заказ в виде мясной пиццы, печеной картошки, и колы. Прошу, чтобы привезли побольше и к полудню, предварительно отняв телефон от уха и посмотрев на дисплей, где заметно красовалось "10:43".

Быстро умываюсь, привожу себя в порядок, вернув человеческий вид, волосы расчесываю - с ними приходится повозиться, потому что нехер валяться в кровати с мокрой головой - оценивающим взглядом скольжу по отражению, и только потом топаю в сторону кухни. Кот давно под ногами вертится, скулит, скрипит, ворчит, просит пожрать и совсем не стесняется своей навязчивости.
Я как-бы не против, корма не жалко, да только дойти до мисок мне так и не удается.
На половине пути, когда ровняюсь с диваном и поворачиваю голову, окидываю мужчину хмурым взглядом. Он лежит точно так же, как и несколько часов назад - даже руки, кажется, в том же положении покоятся. Первая мысль: как можно спать в одной позе, ведь затечет все, что может - и даже то, что не может, затечет тоже. Вторая мысль: он вообще живой там? Вот она то меня и не радует.
Хмурюсь еще сильнее, делаю глубокий вдох, замираю, губы напряженно поджимаю. Страх снова свои скользкие лапы тянет, а я на выдохе подаюсь вперед; будто силясь от них убежать, подхожу к дивану, опускаюсь на самый край, кладу ладонь на плечо голубоглазого и сжимаю слегка.
- Эй.. - слабо встряхиваю; взгляд упирается в спокойное, безмятежное лицо, а застеленный всполошившимися эмоциями разум не позволяет взглянуть на все более трезво - как минимум, опустить взгляд и заметить, что мужчина не сдох вовсе, а просто спит.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

0


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Нам вернули наши пули все сполна


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC