Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Январь 2014 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
765 : 789
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Eurythmics - Sweet Dreams
от Эстер



ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Нам вернули наши пули все сполна


Нам вернули наши пули все сполна

Сообщений 81 страница 97 из 97

81

Не рой могилу другому – сам в нее попадешь: я так долго ждал, когда деваха сломается и признается в поражении, которое для меня вдруг стало удивительно важным и значимым, что не заметил, как сломался сам. Трещина, которую я до последнего называл обыденным любопытством, образовалась при первой встрече, когда я взломал, словно матерый домушник, замки несчастного лофта и по-хозяйски завалился на старый потрепанный диван посреди гостиной комнаты, а заодно и в одну девичью жизнь. Мне бы раньше заподозрить что-то неладное, когда дороги, пути и тропинки, вдохи и стоны, мысли и тела стали пересекаться удивительно часто, но я, кретин, до последнего отвергал очевидное. Даже не так. Для того, чтобы что-то отвергать, нужно знать, что отвергаешь, а у меня подобной надобности не возникало, я даже не догадывался о поломке – читай – о привязанности. Догнал только сегодня, два часа назад, когда не смог уснуть из-за того, что обидел без причины.

Не знаю, можно ли назвать это привязанностью. Говорят, у каждого чувства есть свое имя, окда, но как обозвать то, что толком описать не можешь? Даже себе. Пожалуй, я ревную деваху, иначе не бесоебил бы два часа назад; пожалуй, мне не хочется, чтобы она и дальше тяжелым железным якорем погрязала в проблемах, как в глубоком море. С другой стороны, я имею никакого желания взваливать ее проблемы на собственные плечи, решать их и вообще во все это вмешиваться. Не моя жизнь, не моя хата, и вообще я с краю – ничего не знаю.

Я прекрасно понимаю, что здесь и сейчас у девахи никого, кроме меня, нет. Это даже смешно, что именно я – негодяй, каких свет не видывал – оказался рядом. Создается впечатление, что судьба с каждым днем подкидывает девахе все новые  и новые проблемы и смеется, насмехается, издевается, наблюдая за рыжей свысока. Сперва я, потом выгодное исключительно для родителей замужество, потом снова я. Наверное, рыжая здорово провинилась в прошлой жизни, раз в этой из одного болота прыгает в другое – еще более глубокое, вязкое и вонючее. Это только вопрос времени, когда захлебнется, задохнется и утонет.

А ко дну идет уже сейчас, и не без моей помощи. В общем-то, это неудивительно, ведь именно я, как говорят бывшие друзья и товарищи, тот человек, который кинет первый камень или продаст за тридцать три серебряника. Это правда, я не отрицаю даже, потому что вся моя природа основана на лжи и лицемерии. Я рожден лжецом, я живу лжецом и сдохну им.  Это удобно, поэтому вовсе не совестно и не стыдно. Я привык подставлять людей, обманывать, давить на самые больные места, играть на слабостях, как на гитаре. Но если до встречи с рыжей мне было плевать с высокой колокольни на чувства обиженных и оскорбленных, то сейчас все пошло по пизде. Это неправильно. Так быть не должно.

Чувство, что я прыгаю на граблях, совершая одну и ту же ошибку, продолжая топтаться рядом с Польшей, раздражает, а я введусь на поводу у эмоций и раздражаюсь все сильнее и сильнее. Но не сейчас, потому что слишком спокойно, слишком безмятежно.

Умиротворенно.

― И мне, наверное, не следовало... Ты, возможно, прав и я не должна была... ну... ты понял. Это меня не красит. Но я не жалею, ― бубнит рыжая, уткнувшись холодным, как у собаки, носом мне в грудь. Я обнимаю ее чуть сильнее, прижимаю к себе, касаюсь губами бестолковой оранжевой макушки.

― Даже не сомневаюсь, что не жалеешь, ― беззлобно ухмыляюсь, и с губ срывается терпкий сигаретный дым. Вообще-то здесь немного холодно, и я понятия не имею, как рыжая умудрилась высидеть на улице больше двух часов – я вот уже замерз, что неудивительно вовсе – не месяц май на дворе, в конце то концов. ― Ладно, поднимай свой унылый зад, вернемся в номер, а то тут темно, как в жопе негра, и холодно, как в жопе негра, который заснул на северном полюсе.

Не имея никакого желания и дальше рисковать собственным здоровьем, я грузно поднимаюсь со скамьи и праздно шлепаю в номер. В коридоре на меня глядит старуха – она стоит за стойкой регистрации и безынтересно заполняет какие-то бумаги, но вовсе не они меня занимают, а гитара, что пылится за старой дряхлой спиной.

― Слышь, мать, ― окликаю старуху, ― одолжи гитару, утром верну.

Старуха на удивление спокойно реагирует и послушно расстается с музыкальным инструментом, аргументируя это тем, что все равно никто на ней не играет. В номер, где уже топчется Польша, я заваливаюсь вместе с гитарой, плюхаюсь  в старое потрепанное кресло и под любопытный взгляд темно-зеленых глаз принимаюсь воевать со струнами, настраивая их. Не знаю, сколько проходит времени прежде, чем гитара начинает звучать адекватно, но как только это происходит, я поднимаю голову, ухмыляюсь и, закинув ноги на журнальный столик, принимаюсь играть «прогулки по воде». Вряд ли рыжая поймет хоть что-то, но есть вещи, которые понимать не нужно – нужно просто слушать, видеть и наслаждаться.

И речь сейчас не только о песне.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+2

82

Говорят, что в мире все должно быть равноценно: не может быть так, что все и всегда идет хорошо, белая полоса простирается аж до самого горизонта, а человека на всем жизненном пути преследует исключительно счастье; точно так же не может быть и такого, что в какой-то момент все разом становится плохо, белая полоса беспрепятственно становится черной, мрачной и больше никогда - до конца жизни - не примиряет на себя светлые оттенки. Человеку не дано чувствовать что-то одно: эмоции бесконечно положительные и приятные, или же ужасающе скверные и пугающе продолжительные.
Одно без другого, как оказалось, существовать не может.
Это как с татуировкой: ты ее очень сильно хочешь, о ней ты неимоверно долго мечтаешь, и на нее ты старательно откладываешь деньги, периодически ограничивая себя в каких-либо вещах. И вот приходит заветный день, ты с нескрываемым воодушевлением приезжаешь к мастеру, а потом долгие несколько часов терпишь боль, потому что без нее невозможно добиться желаемого результата. Картинка не появится на плече или груди сама собой, а ты никогда не почувствуешь то незабываемое и трепетное счастье от исполнившейся мечты, если предварительно не ощутишь, как иглы болезненно впиваются в кожу сотнями крохотных ударов; как все это повторяется из раза в раз, но с каждой секундой становится больнее, потому что уже через двадцать минут израненное место начинает опухать, а безжалостная рука татуировщика все так же непоколебимо продолжает работу, старательно и умело вырисовывая нужную картинку. У каждого ведь разный болевой порог, скажете вы? Я соглашусь, но это отнюдь не умаляет того факта, что боль, какой бы она не была, все равно присутствует. Она сопровождает вас на протяжении всего сеанса - который может быть далеко не единичным - и в конечном итоге помогает сполна ощутить некую гордость, потому что ты стойко вытерпел, сумел пережить. Добился желаемого.

Это распространяется абсолютно на все, но относится в частности к взаимоотношениям между людьми. Это отсутствие золотой середины делает человека именно человеком, а за примером далеко ходить не надо.
Пример сложных взаимоотношений сейчас сидит на скамейке и поражает своим необычайным спокойствием.

Мужчина сильнее прижимает меня к себе, я - сильнее сминаю пальцами его футболку. Он невольно заставляет меня убедиться, что в мире и правда все равноценно. Мне же снова думается: "действительно не жалею".
Если бы я не была столь сдержана и воспитана, если бы тогда - в лофте - при нашей первой встрече все вдруг пошло не так, как пошло, и вместо злости и ненависти мне довелось бы проникнуться к голубоглазому симпатией и жгучим желанием, а затем поддаться этому - ведь глупо отрицать, что мужчина достаточно притягателен - то вряд ли узнала бы, насколько скверным Олег может быть, каким ужасным он обладает характером, и как пугающе флегматично относится к жизни. Если бы сегодня мне не довелось ощутить эту обжигающую обиду, то я вряд ли бы узнала, что голубоглазому совсем не чуждо чувство вины, что он умеет быть не только спокойным, но и в какой-то степени - пусть и совсем небольшой - чутким.
Отрицательные эмоции учат нас ценить положительные. Положительные же не позволяют расслабляться и забывать, что где-то совсем рядом топчутся отрицательные, дожидаются удачного момента, а потому в любую секунду могут ударить, чтобы человек наверняка не забыл о том, как важно и нужно беречь то, что в одно мгновение может исчезнуть. Подготовиться к этому невозможно. Только смириться и ужиться.
Поддаться.

Поддаться точно так же, как я из раза в раз поддаюсь Олегу, хотя причин на то не вижу. Точнее, просто отказывалась видеть, отказывалась принимать, что он мне необходим. Делала это ровно до сегодняшнего дня - в целом, и до конкретно этого момента - в частности.

Он говорит, что пора возвращаться в номер, потому что на улице прохладно. Я понятливо киваю и только сейчас осознаю, что он сидит в одной футболке и чувствует всю промозглость вечернего ветра, в то время как мне, закутавшейся в его куртку, немыслимо тепло и неимоверно хорошо. Замечаю, как он сжимает от холода кулак, но тут же его разжимает, потому, не долго думая, поднимаюсь следом и топаю в сторону входа в мотель.
В помещении тоже тепло, но мне отчего-то не хочется стягивать с себя мужскую кожанку, так по странному приятно пахнущую и дарящую неподдельное и такое необходимое чувство спокойствия и защиты. Впрочем, сделать это все-таки приходится, когда оказываюсь в номере, освященном лишь придорожной лампой, чей свет пробивается в слегка зашторенное окно и разливается по полу продолговатой, неровной и тусклой дорожкой.

Олег появляется в номере чуть позже, когда я, расположившись на кровати в позе "по-турецки", с самым сосредоточенным лицом залипаю в телефон, старательно пытаясь обыграть в дартс найденного на просторах сети соперника. Игра, если честно, такая себе, но это гораздо лучше, чем совсем ничего. Тем более в такие моменты, когда спать вовсе не хочется.
Голубоглазый появляется не один, а с гитарой. Я краем глаза замечаю движение, поворачиваю голову, тут же ее отвожу, будто не найдя ничего интересного, но в этот же момент возвращаю взгляд к мужчине вновь - точнее, больше к гитаре - и принимаюсь заинтересованно за ним наблюдать. Он долго возится, пытается настроить несчастный музыкальный инструмент, изредка бубнит что-то себе под нос, а я невольно ухмыляюсь - по-доброму и с толикой умиления - периодически возвращая внимание игре, но делая это уже без должного интереса.
Проходит некоторое время - и Олег, быстро перебрав пальцами по струнам, начинает играть. Впрочем, затем он начинает еще и петь, а я вовсе зависаю, потому что не ожидала совсем. У него неимоверно прекрасный голос. А еще длинные пальцы. Я пару раз заворожено смотрю на то, как ловко они скользят по струнам, срывая с них мелодию, но думаю почему-то совсем не о красивой - пусть и непонятной для меня - песне. Приходится слегка взмахнуть головой и ощутимо прикусить губу, отогнав от себя мысли, которым здесь и сейчас не должно быть места.
Почему нет? - вдруг проскальзывает в сознании, а я неуверенно отвечаю - так же мысленно: "потому что".

- Научи меня, - вдруг говорю, когда мужчина прекращает петь. Запинаюсь. - играть. - перевожу взгляд на гитару и незатейливо поджимаю губы. Понимаю прекрасно, что научиться за одну ночь невозможно, но отчего-то вдруг захотелось попробовать. Или совсем иные мотивы, которые сама не до конца понимаю, все-таки стали поводом для такой неожиданной просьбы?
- Если ты, конечно, спать не собрался. - расслабляюсь и жму плечами, вдруг поймав себя на мысли, что голубоглазому, который достаточно много времени провел за рулем, неплохо было бы выспаться.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+2

83

Мои родители – люди весьма набожные – с малых лет твердили о том, что для попадания в рай необходимо быть хорошим человеком и постоянно делать добрые дела. Будучи в возрасте хождения под стол я искренне верил, что так и есть, что каждое доброе дело – это одна дощечка, необходимая для мощения драгоценной дороги в рай. А потом в жизнь ворвались другие мудрости, закаленные долгими веками и убеждениями миллионов обманутых людей. От добра добра не ищут, например. Столкнуться лицом к лицу с жестокой реальностью мира было больно, грустно и до слез обидно. Оказывается, не все стремятся делать добрые дела и быть хорошими людьми. И только единицам нужен несчастный рай.

Со временем пришлось задуматься – а что такое рай? Что такое ад? И тогда в гости неожиданно нагрянуло осознание того, что для каждого человека эти слова имеют свое значение: для кого-то рай – остров с белым песком, с теплым синим морем и с пальмами, на которых растут большие лохматые кокосы; для кого-то – деньги, деньги, деньги – горы новеньких хрустящих купюр, с которых можно, как скряга Дональд Дак, кататься на саночках. Ад – это огонь, котлы и кипящее масло или, ну, невозможность прикупить беленький айфон последней модели. Рай – место, где тебе хорошо; ад – место, где тебе плохо.

Но что русскому хорошо, то немцу смерть.

Я это к тому говорю, что библия, коран и прочие фантастические книги, а вместе с ними и их преданные последователи, старательно пытаются подогнать эфемерные понятия под собственные убеждения. Библия вообще гласит, что Иисус страдал, поэтому в рай попадут только те, кто всю жизнь страдать будет – по подобию божьему. Заебись, у христиан нет никаких доказательств существования бога, но они готовы наивно и слепо пожертвовать ради него жизнью, которая, в отличие от похождения Каина и Авеля, реальна.  Мне никогда этого не понять. Здравый эгоизм и тяга к наслаждениям уже давно взяли верх над религиозными предрассудками. Все заповеди и грехи воспринимаются как вызов и как удовольствия соответственно.   

И вообще: если впереди меня все равно ждет ад, то почему не жить в раю сейчас?

Собственно, этим я и занимаюсь с пятнадцати лет. Сперва дискомфортно было, потом приспособился и привык, затем научился получать удовольствие там, где набожные идиоты отчетливо видят грех, страх и ужас, неизбежное наказание. Но я лучше прослыву богохульником и святотатцем, чем буду воспитывать десяток сопливых орущих детишек, потому что, видите ли, пользоваться гандонами, если верить библии, грех. Да и вообще прерванный половой акт – грех страшный, а сексом заниматься можно исключительно для продолжения рода, потому что оргазм – это удовольствие, а наслаждаться жизнью смертным людишкам грешно. Страдать надо, мучитьсятерзаться, больше страданий богу страданий! И даже во время секса надо страдать, ибо нехуй тут с довольным рылом лежать.

Смешные эти религиозные фанатики. Хорошо, что я не один из них – для рыжей в первую очередь хорошо, а то сидел бы сейчас в местной часовне вместо того, чтобы песни на гитаре играть. Смотрите, а ей, кажется, нравится. Залипает.

Последний аккорд, и звуки гитары стихают; в небольшой пыльной комнате номер тридцать три виснет тишина. Я на Польшу не смотрю – продолжаю гладить взглядом льдистых глаз подругу с идеальными параметрами девяносто, шестьдесят, девяносто. Она в ответ молчит, зато подает голос деваха. Я вскидываю брови и исподлобья гляжу на нее.

— Научи меня играть. Если ты, конечно, спать не собрался.

— Малышка, нам необязательно седлать лошадей на рассвете. Мы никуда не торопимся, у нас уйма времени, — говорю негромко, не сводя с нее глаз.  — Но даже его не хватит, чтобы научить тебя играть на гитаре, — ухмыляюсь, потому что куда без ухмылки. — Ладно, двигай свой прелестный зад сюда. Хотя, нет, оставайся на месте, — я сам поднимаюсь с кресла, но только для того, чтобы через несколько мгновений плюхнуться на кровать, на которой сидит рыжая. Передаю ей гитару, подаюсь ближе и показываю, какими пальцами какие струны зажимать. На выходе должна получиться монотонная мелодия из «Убить Билла», которую принято насвистывать, но мы же не свистеть тут учимся.

Поначалу я помогаю ей: Польша неумело и нерешительно бренчит, а я зажимаю нужные струны пальцами; чуть позже рыжая медленно, но верно пытается воспроизвести мелодию самостоятельно. Выходит паршивенько и неуверенно, но все же выходит. Ее главная проблема заключается в том, что она настолько боится опозориться передо мной, что позорится все больше и больше – вовсе не потому, что на выходе звучит какая-то какофония, а потому что боится ошибиться. Этим мы и отличаемся: она боится попробовать и сделать ошибку, а я боюсь не сделать ошибки, потому что не попробовал.

— Ты че гитары, бля, боишься? Она, как женщина: ее нужно брать решительно и твердо, иначе не подчинится, — ухмыляюсь я, а когда поднимаю голову, то встречаюсь взглядом с глазами и с губами рыжей, которые находятся в непростительной близости.

И тут я понимаю, что она боится вовсе не ошибиться. И даже не меня.
Она боится повторения. Хочет и боится.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+2

84

Я все еще не нахожу разумного, в первую очередь устраивающего именно меня, объяснения собственной просьбе, но, если честно, немного удивляюсь, когда Олег соглашается, хотя мне отчего-то казалось, что он в принципе не настроен возиться со мной, размениваясь при этом на какие-то незначительные моменты, вроде безобидного урока игры на гитаре. Что-то подсказывает, что те четыре с половиной человека - помимо нас - которых можно с гордостью назвать постояльцами этого мотеля, в неописуемый восторг от моих неуклюжих попыток вряд ли придут. Недовольные соседи - это проблемы. Проблемы - это очередные трудности - пусть и не слишком значительные - с которыми придется справляться. Эта священная миссия, естественно, падет на сильные и гордые плечи именно голубоглазого. Не обязательно обладать превосходными дедуктивными способностями, чтобы в конце незамысловатой логической цепочки прийти к выводу, который с самого первого дня нашего знакомства напрашивается сам собой: Олегу лишние проблемы не нужны; Олегу, если так посудить, вообще никакие проблемы не нужны.

А в данный момент его проблема - это я. Мне же примирять на себя эту роль доводится, к сожалению, не впервые. Не знаю уж, за какие именно грехи мне досталась способность из раза в раз влипать во всякое дерьмо, но факт остается фактом: моя задница питает самые теплые и трепетные чувства к тому, что усложняет жизнь, потому даже удивляться не стоит, если безобидный поход в магазин в конечном итоге обернется знакомством с мексиканским наркокартелем, продолжительным скитанием по всему миру в поисках потерянного сокровища и пары килограмм кокаина. Или апокалипсисом, который обязательно где-то среди всего этого нагрянет.
Я не отрицаю даже, что притягиваю проблемы похлеще, чем многострадальный магнит, не спорю, что все вполне может разыграться на ровном месте, превратившись из крохотной мухи в настоящего мамонта. И все еще поражаюсь тому, что голубоглазый во все это ввязался - нехотя, скрипя зубами и глаза привычно закатывая, но все-таки это сделал.
Он согласился, угнал чей-то мустанг, без колебаний выехал на длинную, извилистую, и не всегда беспрепятственную дорогу, а я во всей этой ситуации только и делаю, что держу его в слепой зоне. Неизвестность пугает. Его, быть может, и нет. Меня - да. Чертовски пугает - и речь идет не только о сложившихся жизненных трудностях.

Мужчина соглашается, подхватывает гитару, в одно мгновение оказывается рядом со мной. Я же чувствую, как под весом его тела продавливается кровать, заставляя невольно отклониться в сторону Олега, но тут же поймать равновесие и вернуться в исходное положение. Наблюдаю за ним, слегка наклоняю голову в сторону и запускаю руку в волосы на макушке. Подушечками пальцев взбиваю корни, силясь придать кудрям объем, но получается так себе. В конечном итоге бросаю это дело и переключаюсь на гитару, которая оказывается у меня.
Помню те забавные моменты, когда брат безуспешно пытался научить меня играть, но каждый раз только раздражался и недовольно пыхтел, ворчал, что, мол, только лишь инструмент расстраиваю - и его за одно - а потом вовсе бросал это бесполезное занятие, нарекая меня самым бездарным гитаристом. Первое время обижалась, конечно, но потом стала находить в этом нечто забавное: видели бы вы, как умилительно Леон сдерживается, зубы стискивает, губы поджимает, взглядом суровые молнии во все стороны мечет, но старательно держит себя в руках.
Тут же вспоминаю его мудрые наставления о том, что во время игры расслабленным должно быть не только тело, но и сознание. Вроде бы не так уж и сложно, правда? В любой другой ситуации - да. Когда Олег, один только взгляд которого заставляет из крайности в крайность бросаться, оказывается в самой непосредственной близости - нет.

Он совершенно расслаблен и не видит в собственных действиях ничего противозаконного. Я же судорожно взгляд в сторону увожу, боюсь заглядывать в льдистые глаза, напрягаюсь невольно, отчего со струн вместо плавной мелодии срывается хрен знает что. Жмурюсь и губы поджимаю. Тут же пытаюсь расслабиться, втянув носом воздух и сразу выдохнув.
Идея научиться играть на гитаре больше не кажется мне удачной. Чужое дыхание, которое слышу совсем рядом, аромат мужского парфюма, успевший стать таким привычным и необходимым, смешанный с неизменными нотками табака - все это почему-то в данный момент лишь сильнее дурманит разум, заставляя чашу весов склоняться в ту сторону, куда мне путь заказан.

Мы еще какое-то время тратим на безуспешные попытки пробудить во мне талант непревзойденного гитариста, но каждый раз, когда Олег подается ближе в желании показать правильный лад, сердце пропускает удар, а рука предательски вздрагивает, отчего комнату наполняет не плавная и приятная мелодия, а рваная и грубая.

- Никого я не боюсь. - негромко, но весьма решительно ворчу, а сознание добавляет: "кроме самой себя, конечно же". И мне хотелось бы что-то возразить, но это глупо, потому что стоит повернуть голову и оказаться лицом к лицу с Олегом, как здравый смысл затыкается, а все разумные доводы мигом забываются. Остается лишь мужчина, чье дыхание чувствую на собственных щеках. Остается лишь ненавязчивое, но достаточно острое желание вырваться из стереотипов современного общества, для которого неправильной и чуждой является даже сама мысль о том, что девушка может по собственной воле желать человека, который старше её в два раза.
Это обязательно подвергнется осуждению, потому что для многих важна не столько причина, сколько желание кого-то и в чем-то обвинить, но сейчас я ловлю себя на пугающей мысли: плевать.

Почему я не могу принять еще одно неправильное решение, когда вся моя жизнь только из них и состоит? Хуже, думается, быть уже не может. Почему не могу поддаться желанию, когда сделала это уже два раза? Впрочем, очень даже могу.

И поддаюсь в тот момент, когда мужчина уводит взгляд в сторону, вновь обращает внимание на гитару, струны которой я совершенно случайно задеваю.
Еще несколько долгих секунд, растянувшихся, кажется, до бесконечности, скольжу взглядом по мужскому профилю, поджимаю губы, медлю так, будто чего-то жду. Знака свыше, блять, что-ли?
К слову, неважно.
Рука оставляет в покое несчастную гитару, уходит в сторону и аккуратно касается подушечками пальцев колючей щеки; надавливаю слегка, заставляя его вновь повернуться. Взгляда не увожу, замечаю легкое замешательство голубоглазого, которое тут же сменяется все тем же блеском очередной победы и приправляется привычной ухмылкой. Он не ожидал, но догадывался, что у меня вновь не хватит сил дать достойный отпор. Не ему, а себе.
Ладонь касается щеки более решительно, указательный палец дотрагивается до мочки уха, большой же останавливается у самого края кривящихся в ухмылке губ. Я все еще не уверена в правильности собственных действий, но зато уверена в желаниях, которые и становятся катализатором к тому, что в следующую секунду подаюсь вперед и начинаю аккуратный поцелуй. Не углубляю его и не делаю более настойчивым, потому что прекрасно знаю: мужчина либо сделает это самостоятельно, дав тем самым зеленый свет не только для меня, но и для себя, либо... не знаю, какие еще могут быть либо, если Олег в принципе, как я поняла, от подобного никогда не отказывался.
Этим и доказывает, что является не тем человеком, с которым можно прожить жизнь долгую и безмятежную, или же короткую, но насыщенную. Зато является тем человеком, с которым можно потрахаться и ощутить весь спектр сопутствующих эмоций.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+2

85

Не дурак – понимаю прекрасно, чего хочет рыжая, поэтому левой ногой решительно отодвигаю старую потрепанную гитару, чтобы не мешалась и не путалась, а та в ответ с возмущенным воплем падает на пол, едва ли не разбивается и абсолютно точно будит всех соседей. Впрочем, это не самое громкое, что ждет постояльцев несчастного отеля в ближайшие часы.

Вот все эти мягкие ладони и трепетные прикосновения – увольте – мы тут не в дочки матери играем, а собираемся заняться сексом – диким, безудержным и животным, поэтому встряхиваю головой, сбрасывая с себя цепкие девичьи пальцы, и просто подаюсь ближе. Властным движением заставляю рыжую свалиться на лопатки; кровать откликается негромким скрипом. Польша сразу приподнимается на локтях и отползает к изголовью кровати под аккомпанемент моих мыслей: «умница, малышка». Стоит ей отдалиться, и я заваливаюсь сверху, правда, надолго там не задерживаюсь, а то переломится же. Я тут же переворачиваюсь на спину, увлекая Польшу за собой, и в момент, когда она оказывается сверху, впиваюсь губами в губы. Это вовсе не ознакомительный поцелуй и не целомудренный, не нежный и не ласковый; теоретически я имею ее рот, практически – ртом ограничиваться не собираюсь.

Кислорода предательски не хватает, но вместо того, чтобы вобрать в легкие больше столь необходимого воздуха, я лишь сильнее прикусываю ее нижнюю губу; руки хаотично бродят по спине, по талии, по молодой упругой заднице. Правой рукой забираюсь под футболку и касаюсь холодными пальцами ровной линии позвоночника, чувствую под ладонью тысячи мурашек; левая рука сдавливает талию. Таких невинных прикосновений мгновенно становится мало, чертовски мало, поэтому я откидываю голову, прерывая поцелую, и стягиваю с рыжей футболку через голову. Ее кудри огнем сентябрьского зарева рассыпаются по белым худым плечам, и я залипаю на несколько секунд, но тут же беру себя в руки, а заодно и ее.

В штанах уже тесно пиздец, щас сдохну от нетерпения.

Я приподнимаюсь, когда суетливые девичьи руки забираются за спину и пытаются стянуть футболку с меня. Шмотье летит на пыльный пол и там остается стыдливо наблюдать за действиями хозяев. Эти блядские губы, созданные для минета, чувствую на подбородке, на шее, на груди; в момент, когда Польша прикасается к сонной артерии, я ловко переворачиваюсь и снова занимаю почетное место сверху. Теперь уже я целую шею, прикусываю мочку уха, оставляю засос на груди – все это делаю вовсе не нежно, но и не грубо, а как-то по-свойски. Или даже по-хозяйски. Оставив красный след от зубов на ключице, я стягиваю лифчик вниз, но не снимаю его – так мне нравится больше – и тут же припадаю губами к твердым от возбуждения соскам. У нее небольшая грудь, но аккуратная, мне нравится.

В какой-то момент я отдаляюсь и встаю на колени, но только для того, чтобы стянуть с рыжей блядский кусок джинсов вместе с трусами. На этом, собственно, прелюдии заканчиваются: я вообще не из тех, кто, жертвуя собственным удовольствием, будет до последнего издыхания возбуждать девицу. Она и так возбуждена – по трусам определил, которые сейчас валяются вместе с двумя футболками и джинсами – и я тоже. Собственные джинсы я стаскиваю и следом отправляю на пол. Остается только раздвинуть ровные стройные ноги Польши в стороны, что я и делаю, и войти в нее с привычного грубого толчка.

Не дав привыкнуть ни ей, ни себе, я начинаю двигаться; она заводит ноги мне за спину, скрещивает их, а я подаюсь ближе, почти падаю на Польшу, придавливая немалым весом собственного тела. Она негромко стонет мне на ухо, и я двигаюсь резче, грубее, наглее, заставляя ее стонать громче. Нос и влажные губы путаются в длинных оранжевых волосах, от которых то и дело приходится отплевываться.

Миссионерская поза – это хорошо, конечно, но мы же не супруги в двадцатипятилетнем браке, чтобы довольствоваться малым; меня заебывает, и я, шлепнув деваху по бедру, переворачиваюсь на спину, увлекая за собой рыжую. Теперь она сверху, она нетерпеливо обхватывает мой член ладонью и вводит себя, а я подаюсь вперед и ловко расправляюсь с застежкой лифчика, потому что прыгать на члене в шмотье – преступление. Хочу видеть ее грудь, ее лицо, ее губы. Хочу видеть ее всю, хочу чувствовать ее всю и просто хочу ее. Всю.

Теперь двигаться начинает она, а я с силой сжимаю ее грудь. В момент, когда чувствую предел, то скручиваю непокорные рыжие волосы в кулак и за спутанные пряди решительно притягиваю к себе, заставляю лечь на грудь. Обе руки завожу ей за спину, обнимаю и прижимаю, а заодно обездвиживаю и начинаю двигаться в девичьем теле сам. Ее движения были плавными и медленными, дразнящими, а я то  ввожу в нее член на всю длину, то выхожу полностью резко, грубо, быстро. И мне не требуется много времени, чтобы кончить в нее и расслабится, в очередной раз отплевавшись от блядских рыжих волос.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+2

86

Меня отнюдь не удивляет тот факт, что мужчина без лишних колебаний и долгих лирический отступлений поддается моей неожиданной инициативе, оказывается на кровати, а я, в свою очередь, оказываюсь сверху и вновь чувствую на своих губах его решительные губы.
Его поцелуи будоражат, заставляют нутро сжиматься и стягиваться тугим узлом нетерпения и возбуждения где-то внизу живота. Его поцелуи оставляют все то же послевкусие табака, без которого, кажется, жить мне будет слишком сложно.
Казалось бы, мы ведь занимаемся сексом не первый раз, и я уверена процентов на двести, что сейчас все будет так же превосходно, эмоции будут все такими же острыми и яркими, а каждое прикосновение - обжигающим. Но одно важное, весомое отличие все-таки имеется: два прошлых раза я поддалась Олегу потому, что причиной стали сложившиеся не в мою пользу обстоятельства, ведь слишком привлекательный мужчина, слишком много выпитого алкоголя, слишком неожиданно застрявший между этажами лифт и нескончаемый поток мыслей, перекликающийся со стонами и обещающий последующее самобичевание на счет всего произошедшего; сейчас есть все тот же привлекательный мужчина, есть все те же прикосновения и поцелуи, томящие, но медленно подводящие к самой сути, а еще есть абсолютно пустая от излишних терзаний и противоречий голова, в которой на данный момент есть всего лишь одна мысль: я хочу голубоглазого - и похер, что кто-то сочтет это неправильным, для кого-то это покажется чуждым, кому-то это придется не по вкусу.
Жизнь - это череда бесконечных проб и ошибок, лишь изредка разбавляемая какими бы то ни было приятными событиями. Свою ошибку я смиренно совершила, когда впервые почувствовала, как от решительных и грубых поцелуев снесло крышу. Помните, я говорила о том, что не умею на ошибках учиться? Оказалось, что не просто не умею, но и предпочитаю с энтузиазмом наступать на одни и те же грабли. Олег - это моя ошибка, это те самые грабли, но сегодня, когда мужчина, привыкший слать в далекие дали весь блядский мир и заботящийся исключительно о себе, признал свою ошибку и пусть невольно, но позволил почувствовать необходимые спокойствие и защиту, я поняла, что на грабли можно наступить не так, чтобы получить черенком в многострадальный лоб, а так, чтобы этот самый черенок оказался в руках.
Проблема ведь, если так посудить, далеко не в самих граблях.

Я уже поняла, что мужчина не из тех, кто отдает предпочтение аккуратности и трепетности, все делает медленно и осторожно, будто боится навредить, потому быстро подстраиваюсь - очередной поцелуй, который начинаю после необходимого глотка воздуха, становится более настойчивым, немного рваным, каким-то уж больно собственническим, словно я пытаюсь перехватить инициативу. На самом деле, нет - не хочу, потому как ловлю себя на мысли, что хозяйские действия голубоглазого слишком нравятся.
Мне никогда не доводилось занимать лидирующие позиции в чем-либо, я всегда предпочитала оставаться в стороне, медленно плыть по течению, задаваемому кем-то другим. Так легче, так проще. Так не придется отвечать за собственные действия и за действия тех, кто окажется в той же упряжке.

И все-таки в тот момент, когда протяжные, прерывистые стоны наполняют комнату, когда разнобойное дыхание периодически становится поразительно синхронным, когда поцелуи и прикосновения становятся короткими, но оттого более желанными и ощутимыми, я оказываюсь сверху и получаю полный карт-бланш.
Мои руки бесцеремонно блуждают по мужскому телу, очерчивают выпирающие от частого и глубокого дыхания ребра, проходятся подушечками пальцев по заметной ране, которую собственноручно пришлось зашивать. Ладонь скользит по прессу вниз, опускается на член, проходится по нему несколько раз, прежде чем помогаю себе, направляю; чувствую, как мужские пальцы надавливают на поясницу, заставляют выгнуться и окончательно - плавно - опуститься на влажный член. Голубоглазый слегка толкается бедрами, входит на всю длину, а из моей груди вырывается очередной стон - тихий, рваный, больше напоминающий громкий выдох.
Стены этого мотеля предательски тонки, а губы искусаны в попытках заглушить крик, с трудом не обрамляющийся е г о именем. Впрочем, это ненадолго.

Он притягивает к себе, заставляет опуститься на вспотевшую грудь; я упираюсь предплечьем в кровать возле его головы, на мгновение прикладываюсь лбом к виску, провожу носом по колючей щеке, прикусываю едва заметными клыками пульсирующую вену на шее. Он начинает двигаться сам - быстро и резко, грубо, но уже настолько привычно, что даже страшно. Чувствую, как мышцы напрягаются, как кровь в венах словно тягучей становится, а сознание поддается яркому оргазму. Его имя все-таки срывается с моих губ, приглушается и растворяется где-то у ключицы.

Я не тороплюсь перекатываться на место рядом с Олегом, когда он кончает и расслабляется. Делаю это через несколько долгих минут, но вдруг ловлю себя на мысли: слишком хорошо, чтобы было достаточно. Мужчина податливо размыкает руки, когда я скатываюсь и оказываюсь у него под боком, но делаю это лишь для того, чтобы правая рука, покоящаяся на его груди, вздымающейся от частого дыхания, опустилась ниже. Подушечки указательного и среднего пальцев проделывают незамысловатый путь, вырисовывают хаотичные узоры - ладонь в конечном итоге вновь опускается на член.
Свободная рука убирает со лба прилипшие волосы, заглаживает их на левую сторону для того, чтобы не мешались; наклоняюсь и оставляю короткий поцелуй на внутренней стороне предплечья возле сгиба локтя, поднимаюсь выше - целую плечо, ухожу в сторону - целую и слегка прикусываю кожу возле ключицы, ниже - касаюсь языком соска. Ладонь все так же медленно скользит по члену, а когда надоедает - приподнимаюсь и обхватываю его губами.
Я двигаюсь медленно, периодически вовсе отдаляюсь для того, чтобы перевести дыхание, затем вновь подаюсь вперед, провожу языком по всей длине, дразню - впрочем, создается впечатление, что себя дразню больше. Чувствую, как его ладонь путается в волосах, как сжимает их и фиксирует голову; как он в свойственной для себя манере начинает двигаться самостоятельно, заставляя меня снова и снова чувствовать нехватку кислорода, обжигающую легкие. Его движения как и прежде быстрые и резкие, но я не хочу ограничиваться минетом, потому упираюсь ладонью в кровать между его ног, взмахиваю головой и отдаляюсь.

- Я в душ. - потому что почему бы и не совместить приятное с полезным. - Идешь?
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+1

87

Еще несколько долгих секунд, медленно вытягивающихся в минуты, рыжая лежит на тяжко вздымающейся от частого дыхания груди. Кажется, сейчас Польша ловит удовольствия не меньше, чем  прыгая на моем члене; эта мысль вызывает привычную ухмылку, только теперь не злую, а весьма довольную. Если бы мартовские коты, выжравшие все запасы хозяйской сметаны, выспавшиеся и выебавшие самых симпатичных соседских кошек, умели улыбаться, то именно так. Польша моей удовлетворенной физиономии не видит, потому что занята внимательным прослушиванием часто стучащего сердца в груди. Она прикладывается к грудной клетке ухом и лежит спокойно и безмятежно, словно домашняя кошка, правда, недолго – уже через несколько мгновений девица пытается перекатиться, из-за чего мне приходится неохотно разлепить пальцы, до этого скрещенные в замок за ее спиной.

Заняв почетное место рядом, деваха едва ли не мурчит от удовольствия, когда подается ближе и ластится – касается теплыми влажными губами мочи уха, шеи, груди, живота, который, стоит ей оставить на прессе влажный след, моментально напрягается. Все это время деваха не перестает ответственно мне надрачивать, поэтому нет ничего удивительного в том, что напрягается не только живот. Ничего не имею против продолжения пира во время чумы, поэтому окей, давай,  раздвигай эти свои хорошенькие ножки, чтобы я пристроился между ними.

Польша не торопится предаваться утехам традиционного секса – она выбирает оральный; хорошая девочка. Дальше все проходит по уже отрепетированному сценарию: она обхватывает член мягкими губами и с полминуты двигается сама, но мне быстро наскучивают мерные и спокойные телодвижения, поэтому инициативу я решительно беру в собственные руки. И не только инициативу – еще и одну рыжую голову, властно фиксируя ее в пространстве. Польша покорно поддается, а я начинаю двигаться сам, чередуя быстрый темп с очень быстрым. Я вдалбливаю член едва ли не до предела, чувствуя головкой сокращающуюся в защитном рефлексе глотку, и почти кончаю от этого сопротивления. С трудом удается сдержать себя в руках – и то потому, что Польша со всей силы упирается ладонями в кровать, пытаясь отдалиться, чтобы не задохнуться. Очень не хочется вытаскивать собственный член из хорошенького девичьего ротика, но тогда мы рискуем получить одного удовлетворенного мужика и теплый труп, причиной смерти которого стал внезапный приступ асфиксии.

Она на долгожданном выдохе отдаляется и рвано хватает губами воздух, стараясь привести дыхание в порядок, а я разочарованно откидываю башку на подушку – надо было кончать несколько секунд назад, когда была возможность. Впрочем, рыжая приятно удивляет, когда приглашает продолжить трахаться в ванной. Не дурак, понимаю прекрасно, что она вовсе не мочалки считать приглашает.

— Э, не, — я подаюсь вперед, сажусь на кровати и ловко перехватываю Польшу за запястье, — уж лучше на сеновале, чем в их душе. Ты видела, какой там свинарник аще?

А вот я видел, и без скафандра туда лучше вообще не соваться.

Не дожидаясь реакции, я притягиваю Польшу к себе за запястье и заставляю встать между ног; скрещиваю собственные руки за ее спиной и приподнимаю голову, касаюсь нетерпеливых губ в очередном властном поцелуе, а сам думаю о том, что если деваха хочет новых впечатлений, то она их получит. Я не прерываю поцелуя, когда поднимаюсь с кровати; не разрываю его и тогда, когда делаю несколько шагов вперед, заставляя деваху пятиться назад. Я отдаляюсь лишь тогда, когда она касается задницей подоконника, но только для того, чтобы рывком развернуть податливое тело. Касаюсь ладонью спины и надавливаю, заставляя нагнуться. Вытянутыми руками  она упирается в прохладный подоконник, а я теперь надавливаю на поясницу, вынуждая прогнуться максимально сильно. Вот так заебись. С привычного толчка вхожу в нее и начинаю двигаться под ласкающие слух громкие стоны.

Но это не все. Я выхожу из нее полностью и раздвигаю ладонями ягодицы, провожу влажным членом между ними и медленно, непривычно осторожно и аккуратно пытаюсь протолкнуть в узкую тугую задницу, которая сдаваться так просто не намерена, головку члена. Я же не зверь какой-нибудь, чтобы засаживать хер на всю длину в девственную задницу в первый же раз. Деваха подо мной стонет теперь не от наслаждения, а от боли, но это меня не останавливает. У меня, если честно, у самого перехватывает дыхание от того, что она не артачится. В награду за это я действую действительно аккуратно, между делом покрывая ее спину горячими поцелуями. И я вовсе не собираюсь вгонять в нее член на всю длину – на первый раз хватит и пары сантиметров.

Впрочем, посмотрим, что на это скажет сама рыжая.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

88

В небольшом номере захудалого мотеля становится невообразимо жарко. Я буквально чувствую, как этот жар обволакивает тело, а сквозняк, врывающийся в комнату из слегка приоткрытого окна, создает будоражащий контраст и становится поводом для быстрой толпы мурашек. Она проскальзывает вдоль позвоночника в тот момент, когда решительная ладонь перехватывает запястье, когда мужчина одним ненавязчивым движением притягивает меня к себе, когда его руки вновь скрещиваются за спиной, а губы все так же по-хозяйски начинают новый поцелуй. Впрочем, начинаю задумываться: действительно ли сквозняк стал причиной для такой реакции?
Создается впечатление, что в подобных ситуациях, когда мужчина находится в такой непростительной, но дьявольски необходимой близости, когда его ладони сжимаются на талии, а язык бессовестно хозяйничает во рту, я начинаю всерьез полагать, что целый блядский мир, наполненный самым отменным дерьмом и из раза в раз щедро им поливающий, сужается и концентрируется вокруг одного единственного человека. Он концентрируется вокруг голубоглазого, который каким-то невообразимым и непонятным для меня образом заставляет забывать о проблемах, заставляет слать в самые далекие дали все то, что впоследствии грозится лишь подлить масла в огонь.

Я сталкивалась с такими людьми - наглыми, надменным, алчными, и уверена была, что не хочу видеть никого подобного в своей жизни, но потом появился Олег - и не просто появился, но еще и прочно в ней закрепился; я пыталась относиться к нему равнодушно, пыталась и ненавидеть, но не замечала даже, как среди всего этого безрезультатно силюсь спрятать банальную симпатию; я не хотела к нему привязывать, не хотела чувствовать себя рядом с ним так, как чувствовала сегодня - спокойно и защищено, потому что это заведомо обречено на провал, это не сулит ничего хорошего, кроме бесконечного разочарования, возводимого собственными руками, но в конечном итоге, кажется, все-таки привязалась.
Это все еще продолжает быть безнадежным и грозится стать болезненно тяжелым, ведь люди, вопреки расхожим мнениям, не меняются ни по собственной воле, ни ради кого бы то ни было. Это обязательно станет для меня хорошим жизненным уроком и останется выжженным клеймом где-то в области сердца, обязательно будет напоминать об ошибках, которые по глупости совершила, ведь в конечном итоге Олег уйдет и забудет, а я останусь и буду помнить.
Все это обязательно случится, но случился потом, а сейчас я предпочитаю не думать о будущем, потому что есть слишком приятное настоящее. Настоящее, в котором каждый поцелуй голубоглазого, каждый его взгляд и каждое прикосновение принадлежат мне. Он сейчас весь - целиком и полностью - принадлежит мне, хотя на деле же это я беспечно отдаюсь в его власть. Не жалею и надеюсь, что в ближайшее время этого не сделаю.

Мои ладони опускаются на сильную шею, большой палец медленно - едва касаясь - проскальзывает по кадыку; я отвечаю на поцелуй, откровенно наслаждаюсь им, а правую ладонь увожу вверх и запускаю во взъерошенные волосы на затылке.
Долго в таком положении мы не задерживаемся, потому уже буквально через несколько секунд комнату вновь наполняет шумное, сбивчивое дыхание и громкие стоны, заглушать которые я не только не хочу, но и не могу. Слишком хорошо, чтобы размениваться на глупые и никому не нужные попытки.

Пальцы сжимают выступ подоконника до побелевших костяшек. Податливо прогибаюсь в пояснице, запрокидываю назад голову, чувствуя волосы, прилипающие к влажной от пота спине, и прикусываю нижнюю губу, тем самым приглушая вырывающиеся из груди стоны.
Впрочем, они вскоре и вовсе прекращаются, потому что мужчина вдруг останавливается, а затем делает то, к чему я вовсе не была готова. Нет ничего удивительного в том, что вздрагиваю боязливо и непроизвольно подаюсь вперед, хмурюсь и кошусь на голубоглазого через плечо в тот момент, когда его член упирается туда, куда упираться вовсе не должен. Я безбожно совру, если скажу, что никогда про анальный секс не слышала, но отнюдь не совру, если скажу, что никаких теплых чувств к нему не питаю. Не питала раньше, и не питаю сейчас, когда Олег, сжавший ладони на моей талии, довольно решительно заставляет вновь наклониться и выгнуться, но делает это поразительно аккуратно, осторожно. Непривычно даже, как и все те ощущения, что идут вровень.
Я чувствую боль, когда он предельно медленно толкается бедрами вперед, я хочу отдалиться и выпрямиться, сказать о том, что не собираюсь потакать его неожиданным желаниям, но отчего-то вместо этого покорно продолжаю стоять, прикусываю губу, силясь отвлечься от болезненных ощущений, и где-то среди всего этого чувствую отголоски ни с чем не сравнимого удовольствия, потому что поцелуи, остающиеся на моей спине, подкупают и дарят необходимое сейчас расслабление.
Где-то слышала, что надо максимально расслабиться и просто дождаться момента, когда боль сменится поразительным наслаждением. Понятия не имею, сколько надо ждать, но на данный момент все происходящее нравится мне максимально мало.

Голубоглазый, в свою очередь, продолжает покрывать каждый участок кожи поцелуями, отвлекает, позволяет переключить внимание, а потом начинает двигаться, срывая с губ новый болезненный стон. Я невольно напрягаюсь, перехватываю его запястье, подаюсь чуть вперед так, чтобы член больше не причинял боль, а вместе с этим заставляю Олега наклониться, прижавшись грудью к спине. Я выпрямляюсь, а его лицо оказывается возле моего плеча, колючая щетина царапает кожу, тут же опаляемую горячим, частым дыханием.
Послала бы, наверное, ко всем чертям, если бы не чувствовала все то же тугое возбуждение внизу живота, если бы на месте голубоглазого был кто-то другой; если бы, наверное, меньше была в нем уверена. Глупо и странно? Но я ведь ему жизнь собственную доверила... может ли быть что-то более значимое для того, чтобы довериться ему еще и в этом?

- Не торопись. - на выдохе говорю, касаюсь губами мочки уха, целую чуть ниже - скулу - а затем слегка подталкиваю, заставляю податься назад, в то время как сама вновь наклоняюсь вслед за его ладонью, проскользившей вдоль позвоночника вниз.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+1

89

Не удивляюсь вовсе, когда не встречаю сопротивления, а только просьбу, сливающуюся едва ли не с мольбой; стоит тихому хриплому голосу коснуться слуха, я замедляюсь вовсе, наклоняюсь ниже и касаюсь губами плеча. По белой – почти мраморной – коже тут же разбегаются сотни мурашек. Я бы ухмыльнулся, ей богу, возгордился бы собой, да только момент не самый подходящий. Я все еще не начинаю двигаться – стою, склонившись над рыжей, касаюсь губами плеч, шеи со стороны затылка, путаюсь носом в непокорных оранжевых волосах, легко прикусываю мочки ушей, оставляю едва заметные следы от зубов возле сонной артерии. Замечаю, что ее сердцебиение стихает в нетерпеливом ожидании, но стоит мне коснуться ладонью плоского живота и слегка надавить на него, и пульс взрывается бьющим фонтаном. Вторая рука обнимает за грудь, прижимает, заставляет выпрямиться и встать ровно, прижаться спиной к сильной груди. Я не пытаюсь зарыться в эти блядские волосы носом, хотя выглядит именно так, но стремлюсь отвязаться от них, отплеваться и пробраться губами к шее. Рыжая наклоняет голову, подставляет покорную шею горячим поцелуям, и я снова – уже без препятствий – прикусываю мочку, провожу языком по разгоряченной коже возле уха. Ладонь, покоящаяся на животе, уходит ниже, находит пристанище между ног и надавливает, выпрашивая очередной плохо контролируемый стон. В какой-то момент рывком разворачиваю Польшу и, начиная грубый требовательный поцелуй, наступаю, заставляя ее пятиться к кровати. Когда она упирается икрами в койку, я отрываюсь от губ и разворачиваю деваху ко мне спиной, подталкиваю вперед, заставляя лечь на постель. Несколько быстрых манипуляций, и рыжая лежит, упершись грудью в кровать. Изящная спина выгнута в пояснице, задница приподнята. Все, как я люблю.

Несколько мгновений трахаю ее обычно, наслаждаясь тихими сдавленными стонами и томно приоткрытыми губами, но, увлажнив член, вновь пытаюсь ввести головку в задницу. Не только удовольствие Польши сменяется болью, но и мое, потому задница слишком тугая и узкая. Рыжая подо мной стягивает жесткие белые простыни в кулаки и сжимает зубы, жмурится – держится стоически – и я пытаюсь пропихнуть член чуть дальше. Каждое мое движение сопровождается ее протяжным выдохом сквозь крепко сжатые зубы.

Маленькая рыжая девочка, еще вчера послушная, покорная и домашняя, сейчас дает мне в задницу в заблеванном божками мотеле. И что самое поразительное – я вовсе не удивлен, потому что в маленькой рыжей девочке с рождения домашности не было  – ее одомашнили родители, внушили, что слушаться старших хорошо, а быть покорной паинькой необходимо. Сейчас – и со мной – она попробовала на вкус свободу, весь спектр свободы - слов, действий, чувств – и втянулась. Но свобода – это как наркотики: потом хер слезешь. Поэтому Польша никогда не вернется домой, а если и вернется, то не будет счастлива. Ее постоянно будет преследовать чувство безысходности, скуки и невыносимой тоски.

Маленькая рыжая девочка никогда не вернется домой, потому что отныне дом для нее – я.

А я продолжаю медленно вводить в нее член. Деваха сдавленно стонет, просит быть аккуратнее и осторожнее, скручивает простынь напряженными пальцами и, наверное, уже жалеет о том, что не уебала мне, когда была возможность. Наконец мне удается ввести член целиком; я задерживаюсь на несколько мгновений, дав возможность привыкнуть обоим, а потом выхожу полностью. И все повторяется заново – только теперь решительнее и быстрее. Через несколько минут я трахаю этот хорошенький упругий зад властно и жестко, даже несмотря на то, что рыжая подо мной все еще стонет вовсе не от удовольствия. Мне не требуется много времени, чтобы кончить, и через несколько мгновений задница наполняется теплой спермой.

Я выхожу из нее, отдаляюсь; рыжая опускает бедра, бессильно валясь на кровать. Я даю ей время для отдыха, а потом разворачиваю так, чтобы легла на спину, и притягиваю за лодыжки к себе. Касаюсь губам губ, шеи, твердых от возбуждения сосков, между делом раздвигаю коленом ее ноги и ввожу два пальца, потом три. Фактически сейчас я тоже ее трахаю, только не членом, а пальцами, а спустя несколько мгновений помогаю себе языком. Не удивительно вовсе, что вскоре и сам возбуждаюсь, поэтому подаюсь ближе, закидываю ровные девичьи ноги себе на плечи и вновь принимаюсь трахать хорошенькое молоденькое тело, едва ли не вдалбливая деваху в кровать. Я чувствую чужой оргазм, и он дает мне право кончить следом – я вытаскиваю член и на протяжном выдохе спускаю на плоский живот. Подаюсь слегка вперед, размазываю сперму пальцами – указательным и средним – и подношу к томно приоткрытым губам. Она обсасывает их на манер члена, глядя мне в глаза.

Самое потрясающее во всей этой ситуации то, что даже с профессиональными шлюхами мне не было хорошо так, как сейчас.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+2

90

Не сказать, что за свою жизнь я достаточно часто занималась сексом, могла похвастаться поразительным опытом, и знала все тонкости тех ощущений, которые сопутствуют тому или иному действию. Мне доводилось чувствовать этот пестрящий разнообразием спектр эмоций, когда прикосновения чужих рук становятся поводом для толпы мурашек, проскальзывающих по телу, а следом оставленный на губах поцелуй распаляет, учащает и без того неспокойное сердцебиение. Заставляет испытывать нехватку кислорода.
Я все это чувствовала - и каждый раз казалось, что именно здесь и именно сейчас происходит то, что никогда и никто не сможет повторить. Оказалось, что показалось, потому что в этом небольшом номере, на этой скрипучей кровати, когда Олег трахает быстро и резко, когда создает этот острый, но оттого еще более необходимый контраст между грубыми движениями и аккуратными прикосновениями, где-то на задворках сознания, не окутанного плотной пеленой возбуждения, я понимаю, что именно с этим мужчиной мне довелось в полной мере ощутить настоящую бурю эмоций. Это отнюдь не то, что было раньше. Не с теми, кто искренне верил в свою непревзойденность, касательно секса.
Возможно потом, впоследствии, все это сыграет со мной злую шутку. Возможно, это станет той пропастью, в которую самовольно себя загнала. Возможно, это дно.
Слишком много этих "возможно", но думать о них сейчас я, конечно же, не буду.

Наслаждение вновь сменяется болью, когда голубоглазый в очередной раз решает, что обычный секс - он, конечно, хорош, но раз уж предприняли попытку заняться анальным, то почему бы не продолжить. Я же его желаний не разделяю, все еще искренне считаю, что подобный секс - это не мое, от слова "совсем", но разве можно переубедить мужчину, который настроен крайне решительно. Пожалуй, можно, если очень постараться, но здесь и сейчас есть пара довольно весомых нюансов: во-первых, когда решительно настроенный мужчина - Олег, то с переубеждением обязательно возникнут проблемы, а конкретно сейчас никаких точек воздействия - вроде обещаний расплатиться весьма известным способом - у меня нет; во-вторых, какая-то часть меня - небольшая, но не менее решительная - отказывается сопротивляться, желает испытать новые ощущения. Доверяет. Доверие к голубоглазому стало каким-то слишком уж колоссальным. Где-то обязательно должен быть подвох, о котором узнаю в самый неподходящий момент. Но не сейчас.

Пальцы сминают и без того мятые простыни, тело непроизвольно напрягается, отчего толчки мужчины становятся больнее, заставляют рвано, сдавленно дышать и стонать сквозь сжатые зубы отнюдь не от удовольствия. Я хочу, чтобы он остановился, но не останавливаю. Хочу, чтобы он перестал причинять боль, но вместо этого предпринимаю безуспешные попытки расслабиться, потому что это - вроде бы - должно помочь. Убеждаю себя, что неприятные ощущения совсем скоро должны смениться все тем же наслаждением - а, быть может, еще большим - но пока получается, мягко говоря, хреново.
Подтягиваю руки к себе, пальцами стягивая следом простынь, прогибаюсь в пояснице чуть сильнее, а бедрами невольно двигаю вперед в попытках уйти от движений Олега. Его руки, периодически сжимающиеся на талии и оставляющие следы - они обязательно останутся и будут напоминать о сегодняшней ночи еще несколько дней - не позволяют отдалиться, возвращают в исходное положение, в то время как член входит целиком. С губ срывается прерывистый, скомканный выдох, дыхание предательски перехватывает, а глаза начинают слезиться. Жмурюсь, прикусываю губу так, что во рту спустя мгновение чувствуется металлический привкус, а лицом утыкаюсь в не слишком мягкую кровать.

Голубоглазый больше не разменивается на медленные и аккуратные действия, потому спустя некоторое время начинает двигаться в привычном для себя темпе. Боль становится невыносимой - и в этот момент мне хочется послать в далекие дали все и всех, да только мужчина все так же не позволяет выскользнуть, а в какой-то момент, перебрав в голове все мыслимые и немыслимые проклятия, я вдруг прихожу к выводу, что боль действительно сменяется наслаждением. Она не исчезает вовсе, но теперь не чувствуется так остро; она никуда не пропадает и в тот момент, когда мужчина кончает, но с моих губ в конечном итоге срывается стон отнюдь не болезненный. Возможно, в следующий раз все будет намного легче, а я все-таки смогу получить то желанное удовольствие, которое приписывают такому виду секса, но на данный момент сказать, что осталась в восторге, я не могу.

Дыхание медленно стремится к своей привычной частоте, сердцебиение постепенно приходит в норму, но все еще отдается в висках эхом; я, вытянув чуть вперед руки и слабо потянувшись, наконец-таки расслабляюсь и протяжно выдыхаю через слегка приоткрытые губы. Впрочем, надолго в таком положении не задерживаюсь, потому что Олег без лишних колебаний в очередной раз притягивает меня к себе и накрывает мои губы своими прежде, чем я успеваю что-либо сказать. Или сделать. Делать, к слову, ничего противящегося не хочу, потому лишь пальцы снова запускаю в волосы на затылке.
Даже в сексе этот мужчина не отходит от привычного расклада. Он позволил мне почувствовать самые будоражащие эмоции, позволил ощутить самые всепоглощающие чувства, а потом собственноручно все перечеркнул и заставил чувствовать боль. Теперь же вновь возвращает в бесконечно глубокую бездну самых желанных ощущений и собственных голубых глаз. Все точно так же, как и в наших странных отношениях, бросающихся из крайности в крайность, граничащих между ненавистью и симпатией. До сих пор непонятных.

Его язык действительно хорошо подвешен не только в плане речи. Длинные пальцы двигаются ловко, дурманят, становятся очередным поводом для громких стонов и чужого недовольства: соседи, думается, в восторг не приходят пуще прежнего, ведь рассчитывали - уверена - что все закончилось, все стихло и можно спать. Оказалось, что нет. Спать еще рано, ночь еще только началась, а я вдруг поняла: этого мужчины, которого стало в моей жизни слишком много, в то же время может быть парадоксально мало.
Быстрые движения; стоны, срывающиеся на крик, переплетаются с его частым дыханием и изредка прерывисто очерчиваются его именем; ногти царапают его плечи, уходят к предплечьям, пальцы сжимают сильные руки и возвращаются к шее, чувствуют под подушечками пальцев щетину. Мне нравится его щетина. Мне нравятся его глаза и кривящиеся в основном в ухмылке губы. Мне нравится он. Целиком и полностью.

Тело заметно дрожит, мышцы напрягаются снова - какой по счету раз, я не знаю - из груди рвется стон, которому позволено раствориться в тишине, а не прерваться новым стоном. Приподнимаюсь на локтях и наблюдаю за действиями Олега; когда он подносит пальцы к моему рту, медленно провожу по ним языком, а затем обхватываю губами, облизываю, в то время как собственными пальцами провожу по его предплечью. Перехватываю запястье, когда от уводит руку; тяну на себя, заставив свалиться рядом. Надо в душ, каким бы хреновым он там не был, но ничего не случится, если полежим пять минут.
У нас впереди слишком много всего, чтобы торопиться и упускать подобные моменты.

Я не говорю ничего: просто кладу голову на его грудь, просто провожу пальцами по коже, считая выпирающий рельеф пресса. Просто тихо выдыхаю и на мгновение прикрываю глаза. Хочется пролежать так до утра - какого именно? Не знаю - но привыкать нельзя. И так привыкла слишком ко многому. И так привыкла к тому, к кому не должна была привыкать.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

0

91

Цепкие девичьи пальцы удивительно ловко перехватывают запястье в полете, тянут за него, заставляя меня свалиться на кровать, заняв место рядом, что я и делаю. Рыжая времени зря не теряет – она подается ближе, прижимается, ластится, кладет голову на грудь и касается пальцами расслабленного живота, гладит едва выпирающие кубики пресса. Я завожу руку за девичью спину и обнимаю за хрупкие плечи, прижимаю еще сильнее и касаюсь губами бестолковой оранжевой макушки, путаюсь носом в длинных рыжих волосах, пахнущих машинным маслом и ветром, прикрываю глаза. Она ничего не говорит – я тоже молчу; каждый думает о своем. Понятия не имею, какие мысли витают в пустой черепушке Польши, а сам размышляю о том, где раздобыть денег. Если завтра мы расплатимся со старухой за старый пыльный номер, то останемся на мели – даже пожрать не на что будет купить. Впрочем, жратва будет наименьшей из наших проблем, если бензин вздумает кончиться посреди пустынной дороги. Хорошо, что на данный момент бак мустанга полон до краев; плохо, что это не будет длиться вечно. А жаль, черт возьми.

Без секса в номере становится холодно, поэтому я, легко оттолкнув Польшу от себя, приподнимаюсь на локтях и выдергиваю из-под задницы одеяло, которым накрываю себя и ее. Спать пока не хочется, и я занимаю полулежачее положение, опершись спиной на прижатую к изголовью подушку, и тянусь рукой к оставленной на тумбочке пачке сигарет. Вытянув зубами одну из никотиновых подруг, неспешно прикуриваюсь и затягиваюсь; с губ срывается удивительно ровное кольцо серого дыма, через которое я пропускаю второе, они оба сталкиваются и смешиваются, медленно уходят к потрескавшемуся белому потолку и там растворяются, словно и не было никогда. Все, что от них остается – терпкий запах сигарет.

— Спишь что ли? — хрипло спрашиваю, и я в ответ получаю отрицательный взмах оранжевой головы. — Вот и не спи, — почему – не знаю, наверное, потому что сам еще бодр и свеж, и тусоваться в номере одному будет чертовски скучно.

Дорогие наручные часы, честно спизженные с жилистой руки одного богатого бизнесмена – кажется, владельца какой-то крупной российской корпорации – показывают  два ночи. За окном темно, хоть глаз выколи, и даже серебристая луна, скромно выглядывающая из-за редких темных туч, не добавляет света. Звезд не видно – слишком уж тусклые и незначительные, почти ничтожные, впрочем, было бы меньше облаков – было бы больше звезд. Мрачные лапы акации, растущей за окном с незапамятных времен, коварной тенью пробираются в номер, расползаются по гладким светлым стенам и, кажется, с минуты на минуту сожрут комнату и ее гостей – и все погрузится в непроглядную тьму. Но ничего этого не случается, потому что тусклый свет ночника, что стоит на старой потрепанной тумбочке, нерешительно нарушает мрак, а мое безмятежное курение нарушает сон рыжей.

До сих пор не понимаю, что между нами происходит и вообще происходит ли. Я ей помогаю уехать не только подальше от Сакраменто, но и от проблем, а она платит мне не только деньгами, которых я еще в глаза не видел, но и сексом. Ничего не имею против такого положения вещей; стало быть, все хорошо, все вообще заебись – тогда откуда ощущение, что в какой-то момент жизни я свернул не туда и допустил огромную ошибку? Непоправимую.

Да и хуй с ним. Ощущения потому и называются ощущениями, что порой бывают ошибочными и не несут смысла – только фикцию, только иллюзию, которая со временем растворяется, словно сахар в горячем чае.

— Ладно, так и быть, спи. Завтра как проснемся – поедем, — с этими словами я тушу окурок о тумбочку, выбрасываю бычок на пол и, ударив кулаком по ночнику, переворачиваюсь на бок – спиной к рыжей. Рыжая так просто не сдается – она двигается ко мне ближе и обнимает, скрещивая руки на сильной груди, а я ловлю себя на мысли, что впервые за долго время не хочу отпихнуть от себя женщину, потому что привык спать – и уж тем более засыпать – в гордом одиночестве. Хуй с тобой, золотая рыбка, оставайся рядом. Только не удивляйся, если в итоге окажешься у разбитого корыта.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

92

И вдруг так спокойно становится, так хорошо, а сон, который до этого даже не горизонте не маячил, неожиданно наваливается сверху, обнимает бережно, кутает в мягкое и теплое одеяло. Впрочем, я, немного задремав под аккомпанимент чужого дыхания - размеренного и убаюкивающего - не замечаю даже, как мужчина ерзает, ворочается, а затем вытягивает из под нас одеяло. И вовсе не объятия Морфея им накрывают. Это делает Олег - и я, признаться честно, ловлю себя на мысли: так даже лучше; так проще и спокойнее.
Так слишком хорошо.

Мне вообще как-то поразительно хорошо рядом с голубоглазым последние несколько часов, но все-таки какая-то часть головного мозга, отвечающая, видимо, за благоразумие, продолжает упрямо предпринимать отчаянные попытки доказать беспечным и наивным чувствам, что все происходящее - бред. Иллюзорная дымка растворится с первыми лучами восходящего солнца так же быстро, как и мутная пелена прохладного тумана, нависшая над одинокой и безлюдной дорогой. Уже утром, когда стрелки настенных часов с оглушительным, как мне кажется, грохотом и скрипом пересекут отметку в полдень, Олег перестанет быть тем, у кого получилось подарить не только очередной незабываемый секс, но и необходимое спокойствие, а я, наверное, перестану быть той, которая бестолково последовала зову сердца, при этом напрочь проигнорировав доводы разума. Уже утром все вернется на свои места: голубоглазый вновь станет холодным и бездушным, надменным, а я - раздражительной и неизменно жалеющей о том, что так просто доверилась чужому человеку.
Мне кажется, что все пойдет именно по этому сценарию, который изначально не подразумевал под собой наличие счастливого финала.

Я слабо ерзаю и приоткрываю глаза, когда в нос ударяет терпкий запах табака, а где-то над головой проплывает бесформенное облако серого дыма, быстро растворившееся в слабом порыве сквозняка, врывающегося в приоткрытое окно. Мы все так же лежим, только голова моя, когда мужчина подтягивался, съехала чуть ниже и теперь покоится не на груди, а на животе. Он что-то там ворчал, говорил, чтобы я не спала; я же, в свою очередь, предпринимаю ленивую попутку кивнуть, но вместо этого лишь устало зеваю и вновь прикрываю глаза.

Минут пятнадцать назад мне чертовски хотелось пойти в душ, стоически вытерпеть все ужасы, о которых так красочно рассказывал голубоглазый, но смыть с себя не только усталость, а еще и последствия недавнего секса. Сейчас же я лежу и думаю о том, что двигаться не хочется. Тело слишком расслаблено; рука, до этого хаотично поглаживающая мужской торс, теперь неподвижно лежит внизу его живота и вздымается при каждом вдохе.
Я слышу его сердцебиение - такое спокойное и мерное. Слышу, как голубоглазый шумно выдыхает, выталкивая из легких табачный дым. В воцарившейся тишине создается впечатление, будто слышу, как в его голове крутятся шестеренки, генерируют мысли, известные лишь ему одному. Многие бы сейчас, наверное, сказали, мол, как было бы здорово уметь слышать то, о чем думают другие.
Я ничего подобного не скажу. Не хочу иметь такую способность, не хочу слышать мысли мужчины, не хочу знать все то, о чем он в данный момент размышляет. Мне и собственного дерьма в голове хватает, а если там появится дерьмо еще и чужое, то вряд ли долго протяну. Это тяжело, когда знаешь много, когда понимаешь еще больше, а сделать не можешь ничего. У меня едва ли хватает сил на то, чтобы приручать свои мысли, раскладывая их беспорядочно, но относительно ровно, потому чужого добра мне и даром не надо. Тем более того, которое принадлежит голубоглазому.

Вроде бы вновь успеваю задремать, как голос Олега разрывает тишину, заставляя вздрогнуть и податься назад. Он выключает свет, а я не перестаю щуриться; он переваливается на бок и подтягивает к себе одеяло, которое бессовестно сползает с моего бедра, оголяет его и подставляет ночной прохладе, наполнившей комнату через все то же окно. Ежусь от проскользивших по коже мурашек, окидываю мужскую спину взглядом, а потом забиваю на все - подаюсь вперед, забираюсь обратно под одеяло, прижимаюсь к теплому голубоглазому, обнимаю зачем-то и закрываю глаза. Если бы не хотелось спать, если бы были силы, то обязательно поворчала бы, попыталась отвоевать законное одеяло, но нет.
Слишком хорошо. Снова.
И сон приходит моментально, потому что поводом становится все то же убаюкивающее дыхание.

***

Скрипучие стрелки часов давно перевалили за полдень. Если быть точнее, то показывают почти три. А мы все еще спим. То есть, спит Олег, а я, проснувшись минут двадцать назад и обнаружив собственную руку, покоящуюся внизу его живота, продолжаю лежать и слушать тишину.
Мужчина дышит все так же ровно, спокойно. Слишком хорош, когда спит. Хорош не потому, что выглядит мило, а потому, что не предпринимает попытки разозлить или поиздеваться над очередной порцией проблем, подкинутой моей не слишком синхронизированной жизни.
Ловлю себя на мысли, что пролежала бы так еще, но надо вставать. В душ так и не сходила, а надо бы. То, что на голове творится, вообще с трудом волосами можно назвать - воронье гнездо, скорее.

Я ловко выскальзываю из под одеяла, окидываю мужчину коротким взглядом, пока максимально бесшумно шарюсь в рюкзаке в поисках одежды, а потом топаю в сторону ванной комнаты. Она, как и говорил Олег, оставляет желать лучшего. Настраиваю себя мыслью, что это гораздо лучше, чем совсем ничего.
Вынужденный контрастный душ бодрит лучше любого кофе - у них здесь явно проблемы с водопроводом, а вода, как сильная и независимая женщина, сама решает, в какой момент надо политься горячей, а где мне жизненно необходима холодная - почти ледяная. Не удивительно вовсе, что вместо привычного часа - да, я люблю принимать душ с царским размахом - все водные процедуры занимаю от силы минут пятнадцать.

- Вставай, хорош спать. - говорю, когда вновь оказываюсь в комнате, где Олег все так же лежит на кровати, но теперь на животе и со свисающей с края рукой. - Ехать надо.
Вопрос только один: куда?
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+1

93

В половину четвертого утра, когда солнце нерешительно, неуверенно выглянуло из-за линии горизонта, как будто стесняясь демонстрировать оранжевый румянец людям, зазвонил телефон. Не поняв, что случилось, я просто перевернулся с правого бока на левый, а потом машинально натянул подушку на голову, пытаясь спрятаться от адских звуков неуправляемой шайтан-машины, но ничего не помогло – динамики продолжали разрывать тишину, безжалостно рассыпая сон на осколки. Пришлось скинуть с себя подушку, которая тут же нашла пристанище на одной бестолковой рыжей макушке, сесть на скрипучей койке и потянуться за телефоном, который ни на мгновение не прекращал дребезжать, действуя на нервы. На экране высветился незнакомый номер, на том конце провода послышался незнакомый мужской голос, сразу перешедший к делу и предложивший хорошие деньги за небольшое одолжение. Заинтересованный, заинтригованный, я неохотно поднялся с кровати, сотрясая тишину хрустом затекших суставов, украдкой глянул через плечо на Польшу, которая мирно посапывала на месте рядом (и давно мы спим на одной кровати?) и, убедившись в том, что ничто не грозит безопасности, вышел из номера отеля в коридор. Одежды на мне мало сидело – трусы только – что очень смутило местных туристов, но ничуть не  обеспокоило меня; оставшись наедине  телефоном, я прижал его плечом к уху и произнес недружелюбное:
― Так че те надо, блять, от меня в такую рань, срань господня?

На том конце провода повисло долгое молчание, нарушаемое лишь шумом дождя. За окном мотеля, в котором остановились мы, туч с вечера не было, стало быть, звонящий находился достаточно далеко от захолустного городка, выбранного для ночевки нами.

― Ойвсе, я пошел спать, а ты иди нахуй, ― раздраженно фыркнул я.
― Стой, ― мужской голос, принадлежавший явно юнцу, нервно дернулся. ― Я знаю, что Ида с тобой. Я знаю, что она тебе заплатила за побег. Верни ее домой, и я заплачу тебе тоже.
― Сколько? ― никогда не скрывал того, что деньги для меня – решающий фактор.
― В два раза больше.
― Учитывая, что на данный момент она мне нихуя не заплатила, то в сумме мы получаем один большой жирный ноль. Я верно рассуждаю?
― Я переведу триста тысяч сейчас.
― Триста пятьдесят, ― я ответил быстро, не раздумывая даже.

Голос вновь нерешительно смолкнул, но, словно почуяв мое недовольство, встрепенулся и согласился. Дальше не произошло ничего интересного: на одну из моих карт, номер которой я назвал голосу, свалилось триста пятьдесят тысяч баксов, и я, крайне довольный внезапным везением, вернулся в сонный номер. Рыжая все еще мирно посапывала, даже не подозревая о том, что под ней разрастается жирная свинья, аккуратно подкалываемая моими руками. А я че? – я ниче. Деньги для меня всегда были важнее морали, совести  и долга.

Маленькая наивная девочка просто доверилась не тому человеку, но самое смешное во всей этой ситуации то, что она прекрасно это знала. И все равно доверилась. Глупая.

― Вставай, собирайся, через десять минут выезжаем, ― с этими словами я ухожу в паршивенькую ванную комнату, вода душа в которой еле льется. Накинув на плечи футболку, а задницу обтянув джинсами, я, не дожидаясь Польши, сваливаю в дремлющий мустанг.

Дремлет все: отель, пустынная дорога, густой темно-зеленый лес вокруг и даже маленькая речушка, раздражавшая ночным журчанием, погрузилась в утренний сон. Только солнце, нашедшее в себе смелость побороть стеснение, предательски  слепит глаза. Падаю в салон и, забросив сигарету в зубы, задумчиво курю. Я не говорю ничего, когда рыжая заваливается на пассажирское сидение; я молчу, когда автомобиль плавно трогается с места. Мне не дает покоя чувство, что я что-то делаю неправильно, но, бля, все равно возвращаюсь в Сакраменто. Хорошо, что Польша не знает дороги и думает, что мы едем вперед.

Впрочем, так и есть: мы едем вперед. Она – вперед к неприятностям, а я – вперед к кругленькой сумме денег, ради которой все это и задумывалось.

Только ради денег. Остается убедить в этом себя.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

94

Говорят, что черная полоса не может длиться бесконечно, а в те моменты, когда кажется, что все безнадежно растоптано, разбито, сожжено и выброшено на ближайшую помойку, где-то на горизонте появляется тот необходимый проблеск света, влекущий за собой нечто хорошее.
Говорят, что в жизни, какой бы хреновой она не была, все разменивается одной и той же монетой, потому неустойчивый и тонкий баланс между беспроглядным дерьмом и беспечным счастьем лишь на какой-то период отклоняется в сторону, но в конечном итоге возвращается к середине.
Говорят, что все будет хорошо, а я верю.
Зря.

Последняя неделя выдалась насыщенной. Вся моя жизнь, в принципе, никогда таким разнообразием не отличалась, потому для меня до сих пор немного непривычно и чуждо то, что мы вот уже больше семи дней колесим по пыльным дорогам, останавливаемся в мотелях, едим в придорожных забегаловках и там же обчищаем рассеянных и невнимательных посетителей. Не думаем о том, что все это в любой момент может покатиться по наклонной - хотя кажется, будто дальше катиться уже некуда.
Родители перестали закидывать меня бесконечными звонками и сообщениями с мольбами о возвращении на третий день. Брат перестал доебываться на пятый. Это настораживает и заставляет думать о том самом затишье, которое обычно перед бурей бывает. Все не может быть настолько гладко, где-то обязательно есть подвох, о котором я периодически думаю, наблюдая за тем, как терпкий дым, срывающийся с губ, растворяется в прохладном воздухе поздней ночи, когда стою чуть поодаль от входных дверей очередного мотеля. Да, в какой-то момент я начала курить, найдя в никотине ту спасительную отдушину, позволяющую расслабиться хотя бы на те пять минут, пока тлеет сигарета. "Такая молодая, а уже куришь. Гробишь свою жизнь, глупая." - как-то раз было сказано мне неодобрительным тоном, когда я дожидалась голубоглазого возле небольшого магазина. Ответом был лишь флегматичный взгляд, кривящиеся в ухмылке губы, показательный затяг и мысленный ответ: моя жизнь, кажется, и без того донельзя угроблена. Невероятно, учитывая мой возраст, но факт.
Иногда кажется, словно мне и не девятнадцать лет вовсе, а по меньшей мере тридцать. Ощущение такое себе, если честно. Подыхать вроде бы рано, но и жить не особо хочется, потому что дерьма слишком много, а ты понятия не имеешь, где взять лопату, чтобы его разгрести.
Мне, к слову, все дерьмо приходится делить с Олегом, потому, наверное, я все еще не слетела с катушек.

Кстати, о голубоглазом.
Я до сих пор не понимаю, что между нами происходит. Не пойму, кажется, никогда. Он все такой же надменный и бесявый, все так же ухмыляется мерзко и глаза каждый раз закатывает, не упускает возможности, чтобы надо мной поржать. Раздражается по самым разнообразным причинам сам - спишем все на возраст - и раздражает меня. А я, в свою очередь, поддаюсь и раздражаюсь, проклинаю, с незавидной частотой видеть его не желаю, но из раза в раз оказываюсь рядом.
Иногда рядом - это сидение, соседнее от водительского.
Иногда - например, как сейчас - рядом - это одна скрипучая кровать в мотеле.

Из цепких лап сна меня лишь на мгновение вытягивает какой-то неприятный, как мне кажется, звук. Слишком лень прислушиваться, потому лишь ерзаю немного, перекатываюсь на другой бок, подтягиваю к себе одеяло и обнимаю подушку, которая буквально несколько секунд назад свалилась на мою макушку. Слышу какую-то возню, но внимания не обращаю; ежусь немного, когда обнаженного плеча касается сквозняк, врывающийся в номер через приоткрытое окно. Краем сонного глаза замечаю обнаженную мужскую спину, но слишком хочу спать, чтобы сопротивляться объятиям Морфея и выяснять причины столь раннего пробуждения.
В итоге вновь засыпаю, а следующий раз распахнуть глаза приходится с подачи Олега, грубый голос которого заставляет вздрогнуть от неожиданности. Сердце пропускает удар, а я принимаю сидячее положение, запускаю руки в растрепанные волосы. Сквозь прищур смотрю на мужчину, который тут же скрывается в ванной комнате. И, собственно, че?

Меня не покидает странное, нехорошее предчувствие на протяжении всего того времени, пока собираюсь, лениво закидываю вещи в рюкзак, привожу себя в порядок и вываливаюсь из душного мотеля на прохладную утреннюю улицу. Наивно рассчитываю, что это всего лишь мимолетное чувство, которое в самое ближайшее время исчезнет, но ничего не меняется и в тот момент, когда все еще сонно падаю на сидение мустанга.

- Ты какой-то странный. - наконец-таки нарушаю тишину, когда понимаю, что от Олега вряд ли дождусь объяснений. - Че случилось? - или это я, в свете последних событий, слишком себя накручиваю?
На мужчину больше не смотрю - отворачиваюсь. Вытягиваю из пачки, валяющейся в бардачке, одну сигарету, но не тороплюсь подкуривать. Медлю несколько долгих секунд, наблюдая за неизменным пейзажем, откидываюсь назад, упершись затылком в подголовник - и только после этого по салону разносится щелчок зажигалки, а следом и табачный дым.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+1

95

Задыхаясь, захлебываясь собственной  слюной с привкусом крови, мы продолжаем бежать от призраков прошлого, ибо любое промедление смерти подобно.  Стоит остановиться всего лишь на мгновение, и ледяные костлявые пальцы смыкаются на беззащитном горле, сжимаются, перекрывают кислород. Воздуха не хватает, легкие предают и, оборачиваясь камнем, уходят в самый низ живота, а сердце и того ниже – в пятки. Но не так страшен черт, как его малюют: встреча с прошлым пугает только до того момента, пока с ним не встретишься, а потом, когда оно отпускает наконец, размыкая холодные пальцы, чувствуешь долгожданное облегчение. Освобождение. Ощущение такое, словно с ног оковы сбросил, с запястий, стертых в кровь, – кандалы, а с усталых, изнеможенных плеч – тяжелое ярмо, которое все это время вдавливало в землю. Когда отпускает, когда отпускаешь, то осознаешь: призраков не существует. Никогда не существовало, а все, что цеплялось за плечи, царапало и кусало – ты сам.

Деваха, что сидит рядом и смотрит так озадаченно, на пустом месте выдумала проблему, которую со временем раздула до размеров слона, а то и целого стада слонов. Не говорю, что проблему создала она, нет, с этой задачей прекрасно справились родители. Но рыжая могла одним властным словом или решительным действием истребить ее на корню. А что сделала она? Начала страдать. А потом бежать. В этом и заключается проблема маленький рыжих девочек: они бегут, бегут, бегут от призраков, которых не существует.

Все призраки живут в нас, в нашем сознании. И иногда они побеждают.

— Я везу тебя домой, — откликаюсь флегматично, глядя строго вперед. Под лысыми колесами шуршит ровный серый асфальт, какого днем с огнем не сыщешь в России. Все еще не могу привыкнуть к таким идеальным дорогам. Даже дыхание порой перехватывает от того, что на протяжении ста километров нет ни одного ухаба, что уж говорить про ямы.

Кстати, об ухабах. Впереди, когда до рыжей дойдет смысл сказанных мною слов, нас обоих ждет самый большой из них. Я не вижу, но чувствую, что в Польше нарастает непонимание, смешанное с гневом – и второе вырождается из первого. Я продолжаю спокойно сидеть на водительском сидении и крутить баранку, старательно не обращая внимания на шквал невидимых эмоций, которые сгущаются под потолком подобно злым грозовым тучам; того гляди – разыграется такой шторм, что живым не уйдешь. Рыжая наэлектризована, но волна ее раздражения встречается со скалой моего равнодуший, поэтому разбивается вдребезги, не нанося урона.

Когда плюс встречается с минусом, случается шторм.
Когда плюс встречается с плюсом, не происходит ничего.

— Не бесоебь раньше времени, — громогласно рычу, заставляя сосредоточиться исключительно на моем голосе. — Мы уже две недели колесим по Штатам. Скажи, тебе стало легче? Ты перестала думать о замужестве? Скажи мне, блять, твоя проблема решилась этим трусливым бегством? — она молчит. Иногда молчание говорит красноречивее любых слов. — Вот именно. Тебе надо понять кое-что, малышка: ты бежишь не от родителей и не от навязанного ими долга, ты даже не от блядского замужества бежишь, а от себя. А это единственное бегство, которое заведомо обречено на провал, — ловко перехватываю из ее рук сигарету, метко забрасываю в рот и, зажав ее зубами, выдыхаю носом серый табачный дым.

— Не думай, что это было спонтанное решение, — пожимаю плечами, — мне пришлось пораскинуть мозгами и все тщательно взвесить, чтобы понять, что делать дальше. Да и аще, — господиблять, когда все, что я хочу сказать, закончится? Слишком много слов. — У меня на родине говорят: «не так страшен черт, как его малюют». Сама додумай, что это значит, — я верю в то, что говорю. Я говорю правильные вещи, вот только далеко не желание помочь Польше мною движет, а кругленькая сумма, нетерпеливо ждущая меня в Сакраменто. Но рыжей об этом знать необязательно, пусть и  дальше думает, что я просто рыцарь в сияющих на солнце доспехах.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

+1

96

Буря, как и предполагалось, не заставила себя долго ждать, а затишье - тягучее, вязкое и топкое, словно смердящее болото - буквально за секунду сменилось напряжением, стоило Олегу произнести ту фразу, которую я не ожидала услышать. По собственной глупости не хотела верить, что в конечном итоге все обернется подобным образом, не желала думать о том, что в какой-то момент мужчина, движимый неизвестными мне мотивами, решит вернуть меня туда, куда я возвращаться вовсе не хочу.
Он говорит совершенно спокойно, продолжает следить за дорогой и всем своим видом показывает, что сложившаяся ситуация - это нечто само собой разумеющееся, то, что должно было рано или поздно произойти. С одной стороны, я прекрасно это понимала и понимаю, ведь всю оставшуюся жизнь колесить по американским дорогам мы бы не стали, но подготовиться должным образом к данному моменту все равно не получилось.
Мне хотелось, чтобы произошло это как можно позднее.
Мужчине показалось, что произойти это должно именно сейчас.

Я какое-то время молчу, поджимаю губы, прикусываю нижнюю и увожу взгляд в сторону, цепляясь им то за проскальзывающие мимо автомобили, то за ровную и пыльную дорогу, которая неумолимо сокращается, приближай меня к неминуемой встрече с родителями. Они, как мне кажется, вряд ли изменили свое решение, ведь блядская честь семьи, которую сами же когда-то пошатнули, связавшись друг с другом, теперь рушится на глазах лишь потому, что я не иду на поводу у традиций, не гроблю собственную жизнь, не лишаю себя права выбора так же, как это делали многие женщины, связанные с родом Крамер. Я откровенно не понимаю этих средневековых замашек, но зато прекрасно понимаю, что деньги - это тот ресурс, который становится поводом для многих проблем. Дети сдают родителей в дома престарелых - а то и хуже - для того, чтобы получить долгожданное наследство; родители без лишних колебаний готовы спихнуть собственного ребенка в руки первому попавшемуся человеку, потому что в свое время благополучно собственное наследство просрали, а теперь вдруг нашли единственный правильный, как им думается, выход.
В конечном итоге один человек становится заложником ситуации, погрязает в дерьме, а потом вдруг осознает, что правильного выхода то и нет вовсе. Есть бесконечно много дверей и каждая из них - это не долгожданное спасение, а очередная порция дерьма, с которым впоследствии придется справляться. Все зависит от того, насколько опытен человек и насколько широкая у него лопата.
У меня, к сожалению, нет ни того, ни другого.
У меня есть только Олег, который точно так же оказался отнюдь не спасением. Он, если так посудить, никогда им не был и вряд ли когда-нибудь станет. Мне не следовало доверять ему, потому что это заведомо обречено на провал, но я доверилась, потому как отчаялась и растерялась, а в нем увидела человека, который с дерьмом справляться научился. За эту неделю мне же, в свою очередь, довелось научиться смотреть на некоторые вещи немного иначе - и за это следует сказать спасибо именно Олегу - но одна мысль в моей голове осталась неизменной: я не сделала ничего такого, за что должна себя корить, из-за чего должна погрязать в многочасовых утопиях и думать о том, что следовало все сделать иначе.
Если бы еще раз попала в подобную ситуацию, то поступила бы иначе, но в тот момент, когда просила помощи у голубоглазого, когда готова была отдать ему все, что угодно, лишь бы он помог, я думала о том, что согласилась бы отправиться куда угодно даже с самим дьяволом, лишь бы был рядом тот, кто сильнее не только физически, но и морально.
Теперь кажется, что именно с дьяволом то я и уехала.

Я поворачиваю голову и смотрю на мужчину, когда его голос разрывает тишину и заставляет вздрогнуть. Медленно тлеющая сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами и благополучно забытая, уже наполовину превратилась в пепел, который тут же срывается вниз, когда непроизвольно веду рукой в сторону, и оседает на темной ткани джинсов. Опускаю взгляд, смахиваю его ребром ладони, а затем вновь смотрю на Олега.
Он говорит правильные вещи, потому я молчу. Не говорю ничего и тогда, когда замолкает. Он прав, но это не умаляет того неприятного чувства злости - злости на себя, на него, на весь блядский мир и хуево сложившееся положение - граничащего с нехорошим предчувствием, будто все происходящее - это какой-то дешевый спектакль, в котором мне отведена роль реквизита.
Кажется, что где-то меня знатно наебывают.

- Все из-за денег, да? - на голубоглазого не смотрю, отворачиваюсь, пробежавшись взглядом по живописной местности, на которую можно было бы обратить больше внимания, восхититься и полюбоваться, если бы не было так паршиво. - Так бы и сказал, а не придумывал душераздирающие речи. - хмыкаю и прикрываю глаза, устало потерев переносицу. Голова в довесок болеть начала - замечательно.
Я прекрасно помню о том, что обещала Олегу, когда просила о помощи. Тем не менее, в определенные моменты я думала о том, что голубоглазый на самом деле не такой уж и мудак, но оказалось, что этих моментов было слишком мало, чтобы забыть о том, что Олег - человек, преследующий исключительно собственные цели и зацикленный на корыстных интересах, стоящих на первом месте.
Он не дал мне ровным счетом ничего, кроме небольшого, бесполезного, как показала практика и его же собственные слова, путешествия и секса, но вместе с тем он на собственном примере показал, что люди - это, в большинстве своем, хуевые поступки и исключительно собственная выгода. Показал, что люди - это то еще дерьмо, и чтобы жить относительно хорошо, надо быть дерьмом еще большим.

А до Сакраменто между тем ехать достаточно долго, и что-то мне подсказывает, что это будут самые тяжелые часы. Впрочем, то, что ждет меня дальше, легким быть тоже не обещает.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2z78h.gif[/AVA]
[SGN]с м е р т ь   п р и д е т,
.  .  .  .  .  . у нее будут твои глаза .  .  .  .  .  .
http://funkyimg.com/i/2z3sD.gif http://funkyimg.com/i/2z3sC.gif[/SGN]
[NIC]Ida Cramer[/NIC]

+1

97

конец


[AVA]http://funkyimg.com/i/2zhK6.gif[/AVA]
[SGN]

http://funkyimg.com/i/2zf4E.gif http://funkyimg.com/i/2zgAG.png

http://funkyimg.com/i/2ze4f.png

[/SGN]

0


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Нам вернули наши пули все сполна


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC