Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Январь 2014 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
765 : 789
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Eurythmics - Sweet Dreams
от Эстер



ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » What are we fighting for?


What are we fighting for?

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://funkyimg.com/i/2Fw3y.gif♦ ♦ ♦Участники: Чес и Росси;
Место действия: Фивы, отель Сопротивления;
Время действия: 2 января 2014;
Время суток: полдень;
Погодные условия: холодно, ветрено, но безоблачно.

Отредактировано Octavia Rossi (28.04.2018 13:38:43)

+3

2

На первом этаже гостиницы, которую бесстыдно заняли – читай - захватили повстанцы, гнездится бар. В нем выпивки столько, что на несколько лет вперед хватит, и это одна из главных причин, почему в качестве нового дома мы выбрали именно это место.
В гладком стакане искрится виски, он красиво переливается в темно-золотистом свете потолочных люстр. Это третий стакан, а легче не становится. Наверное, надо не меньше трех бутылок, желательно – залпом. И когда я стал такой размазней?
У сигареты, что дымится в зубах, а сейчас в пепельнице, горький вкус, и на языке остается мерзкое послевкусие. Хотел бы я сказать, что дело в сигаретах, но это не так.
Это случилось вчера, когда отправился в магазин, окей, в налет. Все мои карты заблокировали паскудные легионеры, налички уже несколько месяцев в руках не держал, а жрать-то хочется, поэтому из двух зол пришлось выбирать меньшую и грабить местные продуктовые – и не только – магазины. Мы стараемся не причинять местным жителям вреда, но иногда, когда они вооружаются ружьями, ржавыми лопатами и граблями, выбора не остается. Заправившись провизией, сигаретами и прихватив для Коста-Рики пару шампуней, я решил заглянуть в отдел с тряпьем, потому что… почему бы и да. Ничего не имею против излюбленной футболки, но на улице не месяц май: холодноблять. Да и вся моя одежда настолько старая и потрепанная, что порой стыдно людям на глаза показаться. Это Коста-Рика может выйти на улицу, как бомж, а я красавчиком обязан быть всегда и везде. Примерив несколько курток, джинсов и футболок с длинными рукавами, я намеревался отправиться за кроссовками, но в примерочную кабину ворвалась, словно буря посреди ясного дня, неизвестная женщина. Под мой недоумевающий взгляд, недовольный и рассерженный, она принялась раздеваться, и я ничего не мог с собой поделать. Мозг еще никогда так быстро не отключался. Страсть затуманила мозг, заволокла глаза и развязала руки; это даже не страсть была, а безграничное животное желание, которое я не мог контролировать. Оно, словно сотни отравленных игл, впивалось под ногти, под кожу, и ядом опутывало ноги, руки и голову. Я даже не помню, как все случилось. Не могу назвать это кошмарным сном, потому что меня все же не на части разрывали, не четвертовали и не в котле с кипящим маслом варили, а трахали, и трахали хорошо. Этот секс не был похож на секс с Коста-Рикой – с ней чувственнее и откровеннее, искреннее и приятнее; в случае с неизвестной блондинкой произошел обычный перепихон – один из тех, которые случаются по пьяни в заблеванном всеми богами баре. И все же это случилось.
Секс не был похож на кошмар, кошмар для меня – последствия. Совесть впивается острыми зубами в горло, прокусывает насквозь и упивается виновной кровью; чувство стыда рассыпает под ступнями раскаленные угли. Мне вроде бы и не больно, но паршиво так, как никогда еще не было. Я бы предпочел быть трижды избитым Сетом, чем единожды – собственным чувством стыда. Сейчас больнее, чем с торчащими наружу ребрами.
― Будь добр, съеби, и без тебя тошно, ―  отмахиваюсь от Сотириса, который медленно подходит со спины, загораживая тусклый золотистый свет.
Я не хочу сейчас ни с кем говорить, не хочу никого видеть и слышать. Все, что мне необходимо – уложить случившееся в голове и как-то смириться с этим, ужиться.
― Я все знаю, ― мне кажется, или в его голосе звучит упрек?
Нет, блять, не кажется; а лучше бы показалось.
― Тогда тем более съеби, ― не пойми меня неправильно, но если ты будешь мутить воду, в которой я захлебываюсь, то получишь по ушам. Сильно. Больно. Обидно. Ибо меньше всего мне сейчас нужно, чтобы меня упрекал человек, не знающий, что такое измена – не потому, что верный, а потому что даже не пробовал отношений на вкус.
― Ты изменил ей, ― лучше бы ты съебался.
Я ЗНАЮ, ЧТО Я СДЕЛАЛ, ТУПОЙ ТЫ ИШАК.
Кровь кипит, бурлит, беснуется; я сжимаю зубы и резко подскакиваю на месте, из-за чего стул, мерно дремлющий под задницей, срывается на испуганный скрип и стремительно отлетает в сторону. Не помня себя от злости и от обиды (почему ты ее защищаешь, а не меня?! Я твой друг, лучший, блять, друг, а ты решил бросить в меня камень прежде, чем во всем разобраться?!), я хватаю Сотириса за грудки и отшвыриваю от себя, как прокаженного. Глаза наливаются кровью, становятся красными, как моя злая рожа. Сотирис с оглушительным грохотом падает на один из многочисленных столов и ломает его.
Кроваво-красный взгляд всего на мгновение взлетает вверх, и в приоткрытых дверях я вижу Коста-Рику. Злость сменяется отчаянием, и я на тяжелом выдохе сваливаю из холла, бросив Сотирису короткое «с тобой мы еще не закончили». Даже не знаю, что меня пугает больше: предстоящие разборки с Росси или паршивое поведение Сотириса.
Знаю, сам не ангел, но бля, Сотирис, какого хуя?
Дверь закрыта с той стороны. Тяжело и медленно прикладываюсь лбом к деревянной поверхности, закрываю глаза и вместо того, чтобы силой выбить проклятую преграду, на выдохе хриплю:
― Росси, открой дверь, и мы поговорим.

+5

3

Сегодняшний день не задался.
Просыпаться в половину шестого утра после беспокойной ночи и обрывистого сна - занятие не слишком приятное, а ощущение во всем теле - ровно так же, как и в голове - такое, словно последние несколько часов разгружала тяжелые ящики с не менее тяжелыми кирпичами. Таблетки, наспех запитые ледяной водой, не помогают избавиться от неприятной, ноющей боли в висках, расползающейся остротой к затылку и создающей впечатление, словно кто-то пытается стянуть голову колючей проволокой. Рэй спокойствием тоже не отличается, потому и становится причиной моего столь раннего подъема. Сегодня он по-особенному капризный, а ночью просыпался едва ли не каждые полчаса, грозясь разбудить не только Тера, но и всех остальных обитателей отеля. Пришлось ночевать в детской комнате, неудобно устроившись на небольшом диване. Мальчишка, если так посудить, никогда спокойствием и мирным характером не отличался, но таким я видела его впервые.
В половину девятого, когда я сидела в холле, а сын, поглядывая в сторону плазмы, вертел в руках небольшого игрушечного единорога, к нам подошла женщина, предложив присмотреть за ребенком. Согласно кивнув, отдала ей не слишком обрадовавшегося Рэя, а сама направилась в сторону ванной комнаты. Холодный душ не помогает собраться с мыслями, но зато помогает мало-мальски проснуться. Кружка крепкого кофе окончательно прогоняет остатки сна, но состояние все так же оставляет желать лучшего: голова болит, усталость заставляет испытывать стойкое желание завалиться на кровать и пару часов поспать, руки мерзнут, хотя в комнате достаточно тепло, а чувство, словно что-то идет не так, не отпускает меня вот уже несколько дюжин минут.
Приняв душ и выпив кофе, я возвращаюсь в комнату и понимаю, что не видела Чеса уже... сутки? Он ушел вместе с повстанцами прошлым утром, его не было слишком долго, но Анубис, когда я попросила у него помощи, сказал, что с ним все хорошо. Наверное, он вернулся слишком поздно, а мне не довелось увидеть его, потому что спала в детской. Стало немного легче, хотя все еще странным кажется тот факт, что стрелки часов к одиннадцати подходят, а с Беннингтоном я так и не пересеклась.
Тер носится по отелю вместе с Кракеном и Рауди, тем самым предоставив мне возможность спокойно уложить Рэя спать. Ему такой вариант, кажется, не слишком нравится, потому предварительно приходится "насладиться" очередной порцией капризов. Сегодня ты, парень, ведешь себя чертовски странно.
Не знаю, сколько проходит времени, но из детской комнаты я выхожу, когда часы показали без пяти двенадцать. Надеюсь, что мне не придется следующие пару-тройку часов сидеть рядом с кроваткой только потому, что сын решил устроить незапланированный концерт.
Медленно прикрыв за собой дверь, я практически бесшумно отхожу в сторону и уже собираюсь идти в нашу с Чесом спальню, как вдруг слышу его голос. Радует, что с ним все в порядке. Напрягает, что раздражение в его словах слышится слишком уж отчетливо, неприкрыто. Действительно ли с ним все в порядке?
Я не собиралась подслушивать чужой разговор, не собиралась исподтишка наблюдать за происходящим; я всего лишь хотела увидеть своего мужчину, но даже представить себе не могла, каким жутким результатом обернется это безобидное желание.
- Ты изменил ей, - голос Сотириса звучит, словно гром среди ясного неба. За голосом следует грохот, в то время как мой взгляд пересекается со взглядом Беннингтона. Да все нормально с ним, - весело отмахивается Хранитель Гермеса, - а я и не заметила тогда, насколько наигранной была его привычная ухмылка. И действительно, что может быть плохого, когда ты трахаешься и тебе очень замечательно? Смешно даже. И страшно.
Страшно, когда человек, в которого ты всецело веришь и за которым непререкаемо готов следовать по самым темный и тернистым дорогам, в какой-то момент попросту оставляет тебя на этой самой дороге, не дав при этом даже блядского фонарика.
Я вижу, как мужчина меняется в лице, замечаю, как налитые кровью глаза возвращаются к привычному цвету, но не придаю этому никакого значения. Не хочу. Не могу, потому что слова про измену въелись в стенки сознания, словно ржавчина, от которой не избавиться. И я не говорю ни слова, когда разворачиваюсь и, быстро преодолев расстояние между номерами, оказываюсь в нашей спальне, заперев дверь и тут же прислонившись к ней спиной. Опускаю голову, отчего волосы мгновенно соскальзывают с плеч и неровной ширмой закрывают лицо; прикусываю внутреннюю сторону щеки, чувствуя подступающий к горлу ком, и жмурюсь, не позволяя тонким дорожкам слез проскользить по вмиг побледневшим щекам. Не здесь. Не сейчас.
В соседней комнате спит наш сын. Я нахожусь в комнате, которая принадлежит нам, но почему-то именно сейчас мне доводится сильнее всего ощутить то, что никаких нас нет, а все, что происходило до этого - всего лишь фикция.
Вот так просто ты, Росси, решила перечеркнуть все, что выстраивалось долгими и неимоверно тяжелыми моментами? Там ведь было много хорошего, забыла?
Я все прекрасно помню, но правду говорят о том, что один скверный поступок способен за считанные секунды убить воспоминания о сотне хороших. Мне хочется, очень хочется найти оправдания, которые сведут все это на нет, но не могу. Не могу, потому что слишком больно, слишком обидно, слишком... просто это слишком. Слишком даже при всей моей любви к человеку, при всей моей безграничной вере в него и нужном, но таком недостижимом желании простить.
- Росси, открой дверь, и мы поговорим.
Я слышу его голос совсем рядом, словно он стоит позади, наклонившись к самому уху, опалив горячим дыханием кожу и заставив привычно почувствовать запах табака и мяты. На деле же нас разделяет деревянная преграда в виде двери, открывать которую не спешу.
Десять секунд. Двадцать. Тридцать.
Сдаюсь на восьмидесятой, когда тыльной стороной ладони стираю все-таки скатившиеся по щекам слезы, а затем открываю дверь и сразу же отхожу как можно дальше, желая выдержать максимальное между нами расстояние. Я не хочу его видеть, не могу, потому что в голове непроизвольно всплывают выдуманные картинки того, как любимый мужчина трахает другую женщину. Весело, не правда ли?
Почему тогда открыла? Потому что знаю его, потому что понимаю, что желаемого - разговора, если брать конкретно эту ситуацию - он добьется любыми способами. Я открыла не потому, что готова к этому разговору, а потому, что в соседней комнате все еще спит наш сын. Лишний шум ни к чему, хотя мне очень хочется сдаться и выплеснуть на мужчину все, что медленно скапливается внутри, словно яд.
- О чем ты хочешь поговорить, Честер?
Честер. Забавно, ведь я крайне редко называю его полным именем. Наверное, все действительно плохо.
Почему ты это сделал? Что могло произойти такого, что ты одним легким движением руки решил перечеркнуть все, решил отодвинуть семью не на второй план даже, а куда-то на самое дно? Или никакой семьи нет вовсе? Скажи, в чем причина?
Пожалуйста, скажи, что ты сделал это под какой-то техникой.
Но вслух я говорю совсем другое:
- Один вопрос: ты сделал это осознанно? - мне хочется разрыдаться здесь и сейчас, хочется избавиться от всего и не чувствовать тяжелого предательства, но вместо этого я продолжаю стоять, давя в себе слезы, заметные лишь в уголках глаз, и отказываясь смотреть мужчине в глаза.

+2

4

Негромкий скрип двери оглушает, он как будто пробирается под кожу и острыми когтями впивается во внутренние органы, сжимает их и стягивает, связывает в тугой тяжелый узел – не продохнуть. Камень в самом низу живота делает издевательское сальто и стремительно падает в пятки – шагу не сделать. Под ложечкой предательски сосет, кровь стынет в жилах и на языке горький вкус поражения и потери. Я обездвижен, обесточен и обескровлен. 
И во всем виноват только сам.
Я просил открыть дверь, чтобы поговорить – и че? О чем? Я понятия не имею, что говорить. Это не та ситуация, в которой привычного мычания или флегматичного взгляда достаточно. Я должен сказать, должен доказать, но что? Как? Понятия не имею.
Врать не хочу, потому что считаю себя выше паршивой лжи. Всегда полагал, что лгут только ничтожные трусы, а я вовсе не трус. Никогда не был трусом, но сейчас, как никогда, близок к этому. Сладкая ложь во спасение слаще горькой тяжелой правды, но если я поддамся ей, то разочаруюсь в первую очередь в себе.
Хотя, куда уж больше.
Я не сразу захожу в номер – несколько мгновений выжидательно топчусь на пороге, изучая гладкие светло-желтые стены недавно отремонтированного номера. Сам отель не нов, и этим летом некоторые комнаты, холлы и залы были отреставрированы. Иногда мне кажется, что запах краски еще не выветрился; иногда мне кажется, что он въелся в стены, словно ржавчина в железо. Я цепляюсь за этот запах, как за спасательный круг, пытаясь придумать, что сказать. Не получается. Сохраняя гробовое молчание, я медленно ступаю к окну, приоткрываю его, чтобы позволить свежему воздуху проникнуть в душный номер. И мне, и Коста-Рике проверить голову не помешает. Особенно мне. Особенно ей. Особенно нам.
Росси заговаривает сама, ее голос надрывается на полуслове, на полупредложении, и я чувствую  как ей тяжело. Хотел бы перехватить неподъемный груз с ее хрупких плеч на свои, но не знаю, как это сделать. Я сейчас вообще ничего не знаю.
— Один вопрос: ты сделал это осознанно?
Я понимаю, на что она рассчитывает, знаю, на что надеется. И я хочу ей дать то, что принесет долгожданное облегчение, но… это лживо, низко и позорно. Я не только стану ничтожным трусом, боящимся правды, но и сделаю Росси в несколько раз больнее, ведь иголку в стоге сена не утаишь, рано или поздно она вылезет наружу, обратившись в смертельно опасную булаву. Поджимаю губы, глядя на Коста-Рику исподлобья, и неспешно пристраиваю задницу на подоконник. Жалею ли я о том, что сделал? Да. Собираюсь ли оправдываться? Нет. Сделал бы я это еще раз, подвернись случай? Нет. Хотел бы все исправить? Да. Вопросов много, ответы на них имеются в наличии, но этого недостаточно, чтобы разобраться с этой злоебучей ситуацией, которая утягивает на дно, словно зыбучие пески. А ведь с песками не повоюешь и любое действие или бездействие приведет к неминуемой смерти.
— Если ты хочешь знать, было ли это под техникой, то я сам не знаю, — это правда. Техники ведь разные бывают: о действии некоторых ты догадываешься, о некоторых знаешь точно, а других даже не замечаешь. Порой божественные способности могут пробираться в организм воздушно-капельным путем, как инфекции. Вдох-выдох, одно мгновение, и ты не помнишь собственного имени.  — Слушай, я не знаю, что сказать. Я совершил ужасную ошибку. Если бы я мог все исправить, что сделал бы это, но у меня нет техники, позволяющей путешествовать во времени, — горько ухмыляюсь и голову опускаю, полупрозрачным взглядом цепляюсь за зажигалку, которая мирно посапывает в ладонях. Я ловко кручу пальцами, иногда щелкаю, и оранжевый язык пламени облизывает прохладный воздух.
Сжечь бы все нахуй, включая воспоминания и чувство вины.

+3

5

Я не знаю, что говорить; не знаю, стоит ли это делать вообще.
С самого начала я обещала Честеру, что буду рядом в любой - даже самой сложной - ситуации. Обещала себе, что при любых обстоятельствах останусь рядом с мужчиной, в котором нуждаюсь так же сильно, как в насущных людских потребностях: в глотке воды после изнуряющей жажды; в свежем воздухе после нахождения в душной комнате. Он предупреждал, что будет тяжело, много раз пытался оградить меня от всего этого, но я упрямо оставалась рядом, потому как была уверена, что справлюсь с любыми проблемами, ведь не одна вовсе, ведь у меня есть Честер, который поможет, который объяснит, а где понадобится, то и мозг вправит.
Я размышляла о многих вещах, думала о самых разнообразных исходах, но даже представить себе не могла, что все обернется вот так. Не могла представить, или отказывалась это делать, потому что это неприятно и мерзко. Сейчас, столкнувшись с изменой лицом к лицу, поняла наконец, насколько это больно.
Я обещала себе, что буду рядом с мужчиной при любых обстоятельствах, ведь от проблем он поможет избавиться, защитит и даст необходимую в такие моменты уверенность. Но что делать, если этот самый мужчина оказался по другую сторону? Как поступать, когда каждая секунда и его давящее молчание лишь увеличивают ту пропасть, которая образовалась за считанные секунды, разом перечеркнув абсолютно все? У кого теперь искать помощи?
У самой себя, видимо.
- Если ты хочешь знать, было ли это под техникой, то я сам не знаю. - голос Беннингтона звучит в тихом номере слишком громогласно. Едва заметно вздрагиваю. Несколько долгих секунд, медленно сливающихся с вечностью, смотрю куда-то в сторону, но затем все-таки поднимаю взгляд, все-таки всматриваюсь в родное лицо - виноватое и подавленное - но ловлю себя на скверной, дьявольски пугающей мысли: этого слишком мало, чтобы свести все на нет.
Здравомыслие отчаянно твердит о том, что не следует рубить с плеча, не стоит делать поспешных выводов в принципе, а в мире, где любое действие может быть навязано божественными силами - тем более. Какая-то часть меня - далекая сейчас и практически неосязаемая - пытается напомнить о разговоре и словах, которые пыталась донести до Честера совсем недавно:
- Я виновата! Я поступила неправильно, - подло, Росси. Называй вещи своими именами. - и понятия не имею, что с этим делать. В чем ты еще хочешь меня обвинить, Чес? В том, что помогла человеку, которого должна ненавидеть? Я это и без подсказок уяснила. В том, что не могу быть жестокой и хладнокровной даже в отношении таких людей, как Сет? Извини, пожалуйста, что не оправдала твои надежды. - я ничего не предъявляю, не огрызаюсь и не выплевываю эти слова мужчине в лицо, силясь упрекнуть его в чем-либо. Я говорю негромко и прерывисто, периодически рвано выдыхаю, отчего некоторые слова приглушаются и обрываются. - В том, что я  ч е л о в е к   о б ы ч н ы й,  к о т о р ы й, как и все остальные,  и м е е т  с в о й с т в о   к о с я ч и т ь?
Я все прекрасно помню, но не могу зацепиться за ту необходимую нить, которая поможет выбраться из этого вязкого, мерзкого болота. Слишком обидно, неприятно. Слишком больно, и боль эта въедается в сознание, вгрызается и застилает мутной пеленой негатива все то, что способно нам помочь. Внутренности словно кто-то остервенело сжимает, заставляя сердце пропускать удары, выбивая из легких воздух и не позволяя сделать вдох полной грудью. Холодные руки подрагивают. Впрочем, не только руки.
Честер говорит еще что-то, а я молчу. Все слова будто из головы вылетели, а его - пролетели мимо ушей, оставшись бесполезным отголоском. Честно и ревностно я пытаюсь поверить Беннингтону, поверить его раскаянию и найти в себе те необходимые силы, которые помогут сделать один единственный шаг вперед - к мужчине, вместо пары шагов назад, чтобы оказаться как можно дальше. Я пытаюсь, но неприятные картинки перед глазами слишком навязчивые, мысли слишком колючие и тяжелые, а эмоции - болезненные.
Ухожу в противоположную сторону, силясь избавиться от кусающего сквозняка. Отворачиваюсь. Холодные пальцы подушечками касаются висков, а после нескольких круговых движений уходят вверх и зарываются в копне иссиня-черных волос; сжимаются в тот момент, когда жмурюсь в попытке отвязаться от давящего кома в горле, но вместо этого слезы лишь сильнее подступают, душат. Делаю короткий, нарочито шумный вдох, после которого голову назад запрокидываю и наконец-таки выдыхаю. Пара секунд - и волосы убираю в тугой хвост. Сглатываю и разворачиваюсь, глядя на Честера.
Слишком пристально.
Слишком испытующе.
Слишком... разочарованно.
Как-то много в моей жизни вдруг стало этого "слишком".
- Неужели ты не мог ничего с этим сделать? - голос предательски дрожит, но звучит четко и громко. - Неужели. ты. не мог?! - еще чуть громче; губы сжимаются в тонкую полоску, а брови непроизвольно съезжают к переносице. - Не знаешь, было ли это под техникой? А если не было?! Что, если... впрочем, какая разница. - срываюсь. Говорю практически сквозь зубы. - Я понятия не имею, что именно стало причиной. И не уверена, что хочу знать. Зато знаю, что ты мне изменил. Изменил, Честер! Не подрался, не напился до невменяемого состояния. Изменил. - ударил не в бровь, не в глаз даже, а в спину, задев еще и сердце; ударил туда, куда - я надеялась - никогда бить не будешь.
Зря.

Отредактировано Octavia Rossi (05.05.2018 20:21:32)

+4

6

Холодный северный ветер беснуется, раздражается и злится, настойчиво стучится в окна, требуя пробраться внутрь, добирается до щели и с садистским удовольствием врывается в номер. Колючим сквозняком, пронизывающим до костей, он проезжается по щекам, по плечам и по рукам, сталкивает на пол бумаги, что безмятежно дремали на прикроватной тумбочке, подхватывает клуб табачного дыма и уносит к потолку. Там от дыма не остается и следа.
Примерно то же самое происходит с моим терпением.
В словах, которыми кидается, словно камнями, Коста-Рика, есть все: эмоциональная подоплека, смысл и даже причина. Росси говорит правильные вещи и делает это в попытке оборониться. Защитный рефлекс имеется даже у животных, что говорить о людях. Но с каждым отчаянным словом, с каждым обиженным взглядом меня накрывает раздражение. Пытаясь понять его источник, я сижу неподвижно, курю равнодушно, смотрю исподлобья – и только поджатые губы выдают напряжение. Оно висит над нашими головами, как жадное до крови острие гильотины, в нетерпеливом ожидании, когда коснется шеи и избавится от голов.
Коста-Рика злится, и имеет на это все причины.
Но почему злюсь я?
Она обвиняет меня в том, в чем моей вины, быть может, нет. Я сказал: не знаю. В мире, которым заправляют боги, возможно все и даже больше. Блондинка, соблазнившая меня в проклятой примерочной, могла быть как обычным человеком, так и хранительницей с блядской техникой, пожирающей мозг. Она даже могла быть самой богиней, спустившейся с золотого трона и всего лишь воспользовавшейся телом первой попавшей женщины, как паразит. Я не знаю. К собственному стыду, я не могу отрицать и того, что все это – жалкие отговорки и ничтожные оправдания. Наверное, мне страшно и стыдно признаться в собственной слабости, которую дал в блядском магазине с блядским шмотьем, поэтому я подсознательно – и сознательно тоже – переваливаю вину на плечи того, кого обвинить проще. Если бы я был тупее и не понимал этого, не осознавал, то бесоебил бы меньше; но я, блять, понимаю, поэтому раздражаюсь страшно. Легче перевалить вину на другие плечи, а когда не получается, то не остается ничего, кроме беспомощной злости, пожирающей изнутри, как огонь. Жадное до разрушений пламя разрастается до катастрофических масштабов и уничтожает все на своем пути.
― Зато знаю, что ты мне изменил. Изменил, Честер! Не подрался, не напился до невменяемого состояния. Изменил.
― Я знаю, что я сделал, ― рычу сквозь сжатые зубы, и желваки на небритом лице ходуном принимаются ходить от злости и раздражения. Я сжимаю зубы, машинально стискиваю кулаки и волком смотрю на Росси. Ей как будто нравится повторять «изменилизменилизменил», ей как будто нравится делать больно не только мне, но и себе.
«Изменил» назойливым эхом летает в голове, бьется о стенки черепной коробки, словно до тошнотворности пестрый резиновый мячик, отскакивает и рикошетит, никак не унимается. Блядское слово из семи букв въедается в мозг, словно ржавчина в железо, разъедает и уничтожает. И моя способность мыслить трезво уничтожается вместе с ним.
― Че ты от меня хочешь услышать? ― упершись руками в подоконник, гладкий и холодный, поднимаюсь с места и занимаю вертикальное положение. К Росси не подхожу, но смотрю на нее зло и раздраженно, как будто это она во всем виновата. ― Я сказал, что не знаю, как это случилось, я даже нихуя не помню. Все, что осталось в моей башке – сам факт, ― … измены. Я не произношу блядское слово, ведь даже в моей голове оно звучит омерзительно.
В номере холодно: отрезвляет. Я стою возле подоконника, и сквозняк забирается под футболку, кусает плечи и руки.
Коста-Рика, загнанная в угол паршивым положением дел, выглядит такой слабой и беззащитной, что смотреть жалко. Когда-то я хотел защитить ее от целого мира, впрочем, хочу и сейчас. Но кто мог знать, что защищать придется в первую очередь от себя?
Сквозняк по-хозяйски захлопывает окно и делает это с такой силой, что стекло едва не трещит по швам. Я не вздрагиваю, только голову медленно поворачиваю и смотрю на пасмурный пейзаж через плечо. Погода ухудшается с каждым мгновением – того гляди, безобидный ливень перерастет в настоящий ураган.
А у нас?

+4

7

Мне хотелось бы, наверное, стереть из памяти все, что происходило последние полчаса, хотелось бы не слышать тех случайных слов, которые причиняют такую боль. Но я слышала их тогда. Слышу, кажется, и сейчас.
Мне хотелось бы закрыть глаза на случившееся, потому что люблю Честера, потому что нуждаюсь в нем точно так же, как час, неделю, год назад; мне хотелось бы простить его, но не могу. Возможно, необходимо время для того, чтобы все происходящее сошло на нет и забылось, вернув нашим отношениям привычное течение. Возможно, времени не понадобится вовсе, потому что здесь и сейчас от этих самых отношений останется лишь разбитый фундамент. Возможно, не стоит исключать и тот факт, что от них уже давно ничего не осталось, ведь человек не изменяет, когда все хорошо. А если он все-таки был под техникой? - проскальзывает в моем сознании, заставив на мгновение зажмуриться. Если это действительно так, то у меня, быть может, получится перекрутить все эти мысли в голове и перестать смотреть на Честера, как на абсолютно чужого человека. А если нет? - не унимается внутренний голос, провоцируя все больше и больше сомнений.
Ответы на эти вопросы мы, наверное, вряд ли получим - и это самое страшное.
Слишком сложно и больно. Я не понимаю, что мне делать и как поступать. Меня пугают последствия, ведь могу простить, а Честер, по закону подлости, окажется виноват - что подтвердится совершенно случайно, как это обычно и бывает, - или могу не простить, сделав тем самым главную ошибку, потому что Честер не виноват вовсе, а техника действительно имела место быть. Это непонимание выбивает из колеи, загоняет в угол и заставляет испытывать какие-то панические приступы, из-за которых руки бесконтрольно трясутся, дыхание учащается, а в горле предательски пересыхает, отчего каждое сказанное слово напоминает сотни острых игл, царапающих глотку. Неприятно.
- Че ты от меня хочешь услышать? Я сказал, что не знаю, как это случилось, я даже нихуя не помню. Все, что осталось в моей башке - сам факт, - раздражается Беннингтон.
И правда, что я хочу услышать? То, что ему жаль? Это вроде бы и без слов было заметно с самого начала, но оказалось недостаточно для того, чтобы все замять. Легче от этого не стало. Стало, кажется, только хуже.
Я не знаю, что именно хочу услышать; я не уверена, что хочу что-либо слушать вообще.
Единственное, что хочу - закончить все это, перестав испытывать пожирающие обиду, злость и разочарование. Понимаю, что сделать это не получится при любом раскладе. Больно будет все равно.
Окно с оглушительным грохотом закрывается, избавив комнату от гуляющего сквозняка и наполнив ее тишиной. Впрочем, длится она недолго, потому что в соседнем номере практически сразу же просыпается Рэй, начавший привычно громко плакать. Его крики заставляют обернуться в сторону двери, но отнюдь не сдвинуться с места. Продолжаю стоять, вслушиваясь в детский плач, - вдруг ловлю себя на мысли, что даже он непривычно раздражает.
Проходит всего минута, а ребенок почему-то успокаивается. Наверное, кто-то решил заглянуть к мальчишке. Возможно, это Сотирис, который знает о том, что между нами в данный момент происходит, потому решил избавить от проблем еще и с сыном.
Рэй успокаивается, чего нельзя сказать про нас.
Одного взгляда в сторону Беннингтона хватит для того, чтобы понять главное: он злится. Сжатые кулаки, плотно сомкнутые губы, сведенные к переносице брови и вмиг потемневшие глаза - признаки того, что назревает буря. Та, что за окном разыгралась - легкая непогода в сравнении с происходящим в комнате.
Я всегда относилась к раздраженному мужчине крайне аккуратно, потому что не один раз становилась свидетельницей возможных последствий, спровоцированных далеко не самыми безобидными эмоциями. Мне удалось найти правильный подход, поэтому в ситуациях, когда Честер заводился и грозился разнести все, что находится в радиусе четырех метров - а то и больше - я благоразумно сбавляла обороты - если злилась сама - или обращала внимание мужчины на себя. Достаточно было коснуться мягкими ладонями его щек для того, чтобы ярость утихла. Даже в налитых кровью глазах у меня получалось разглядеть того Чеса, который по вечерам расслабленно лежал рядом, обнимал, коротко целовал в висок и свойственно ухмылялся каждый раз, когда пресекал мои попытки забрать пульт от телевизора, за что получал наигранно гневный взгляд и легкий тычок локтем в бок, которые плавно перетекали в такой же легкий поцелуй, ведь долго злиться на мужчину я не могла.
Кто же знал, что в какой-то момент эта злость станет такой яркой, такой заметной и отчаянной, навязанной обстоятельствами, перешагнуть которые я не в состоянии.
Сейчас, глядя в потемневшие глаза мужчины, я понимаю прекрасно, что отнюдь не темные тучи в них отражаются. Он злится, а у меня нет желания сбавлять обороты. Возможно, что и сил у меня нет тоже.
- Я не знаю, что сказать. - на сдавленном выдохе делаю шаг назад, упершись спиной в стену. Не узнаю собственного голоса, звучащего сипло и будто надрывно. Такое ощущение, словно вот-вот разрыдаюсь от всего этого дерьма. Именно дерьма, потому что иных слов подобрать не удается. - Вся проблема в неведении, понимаешь? - поднимаю на мужчину взгляд - блеклый, потерянный и холодный. - Я ни на секунду не переставала тебя любить; я думала, что буду верить тебе при любых обстоятельствах. А сейчас... - речь надрывается, а из-за подступивших слез пришлось до боли прикусить нижнюю губу. - Я боюсь и... - и все еще в тебе нуждаюсь. Очень. Но говорю совершенно другое:
- Уходи. - голос дрожит точно так же, как и все тело. На Честера больше не смотрю, опускаю голову, а пальцы зарываются в волосах, сжимаясь до слабых, но все-таки болезненных ощущений. Стоит зажмуриться - и тонкие дорожки слез тут же скользят по бледным щекам, касаются уголков губ и остаются на них соленым послевкусием. - Уйди, пожалуйста. - слишком тяжело даются эти слова, потому как все во мне говорит об обратном, просит, буквально умоляет мужчину остаться, ведь одна не справлюсь. Без него не справлюсь.
Но справлюсь ли с ним - неизвестно.

+3

8

конец

0


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » What are we fighting for?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC