Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Январь 2014 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
599 : 695
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
The Coral - Dreaming of You
от Лис



ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Падают небеса, вызвездив сонмы искр


Падают небеса, вызвездив сонмы искр

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

http://funkyimg.com/i/2GMtS.png
http://funkyimg.com/i/2GMtY.gif http://funkyimg.com/i/2GMtZ.gif

Участники: Анубис, Вивьен, Егор;
Место действия: отель в Фивах, захваченный Сопротивлением;
Время действия: 3 января 2014 года;
Время суток: около 7 часов вечера;
Погодные условия: снег, за окном завывает ветер;
О сюжете:
Я всматриваюсь в огонь.
На языке огня
раздается "не тронь"
и вспыхивает "меня!"

Отредактировано Egor Dubrovsky (25.05.2018 15:11:39)

+8

2

Пойло в том баре, как я и предлагал, оказалось не слишком качественным, потому вовсе не удивительно, что наутро единственное, что мне доводится чувствоваться - острая головная боль и желание поскорее сдохнуть. Еще немного хочется холодной, освежающей воды, но в данной ситуации подобная роскошь для меня слишком непозволительна, ведь для того, чтобы прибрать к рукам пару бутылок, надо преодолеть достаточно много препятствий в виде собственной лени, не до конца протрезвевшего состояния и все еще не покинувшего желания кому-нибудь уебать.
С трудом приоткрыв правый глаз, замечаю перед собой знакомую тумбочку из темного дерева, на которой мирно покоится мобильник, ключ от номера и несколько смятых купюр. Такие прикроватные тумбочки расположены в каждом местном номере, но труда не составило понять, что нахожусь именно в своем: на правой стороне, неплотно приставленной к кровати, как-то раз я случайно оставил заметную царапину. Именно ее замечаю, когда ленивый взгляд скользит дальше. Рукой, свисающей с кровати, нащупываю пустую стеклянную бутылку; сжимаю ладонью горлышко и приподнимаю, сквозь легкий прищур смотрю на броскую этикетку, а потом морщусь, потому что узнаю тот самый алкоголь, который пил накануне. К горлу тут же подступает тошнота, а во рту, причмокнув, все еще чувствую неприятное послевкусие, смешанное с отвратительным запахом перегара. Похуй, потому что еще не готов подниматься и приводить себя в порядок. Не уверен, раз уж на то пошло, что вообще хочу чем-то подобным заниматься. Вместо этого, перевалившись с живота на спину, я прикладываю прохладное стекло к виску и снова закрываю глаза.
Прошлый день помню какими-то урывками. Преимущественно утренними, когда решил, что Беннингтон и его увлекательный косяк - та самая ситуация, в которую мне стоит совать свою рыжую морду. Не стоило, но почему-то остаться в стороне тоже не смог. Наверное, потому, что узнал больше, чем хотел бы знать - и это стало тем катализатором к ненужным действиям, ведь Росси, каждый раз не находящая себе места, когда Честера нет дольше двенадцати часов, искренне переживала и заметно нервничала, в то время как Беннингтон не переживал вовсе. Жалость к девчонке, неодобрение в отношении друга, раздражение из-за того, что сам когда-то оказался на месте Росси - не знаю, что именно сыграло в тот момент, но факт остается фактом: я полез туда, куда лезть если и должен был, то точно не так резво.
Это единственное, что я помню из вчерашнего дня, а попытки вспомнить остальное успехом не венчаются, вызвав лишь новый приступ острой боли, от которой жмурюсь и скалюсь, подавив в себе желание заскулить, словно побитый щенок.
Проходит еще около часа, прежде чем я нахожу в себе силы подняться с кровати. Холодный душ прогоняет шаткое состояние, но отнюдь не избавляет от головной боли. Таблетки, которыми закинулся после, не избавляют тоже. Сигареты - тем более. Парень, с какого-то хуя по-хозяйски - без стука - вошедший в номер и начавший что-то говорить - простите, не слушал - сразу же шлется нахуй и вышвыривается в коридор, с грохотом впечатавшись в стену. Он, кажется, упомянул Хансен, но почему-то именно сейчас девчонка волнует меня меньше всего.
Зато головная боль - очень даже.
Решив, что клин необходимо вышибать клином, я стягиваю с тумбочки мобильник - с какого хера экран треснутый? - лохмачу волосы, которые и без того порядком не отличаются, и ухожу из номера в сторону бара. Он находится на первом этаже отеля и не слишком богат на разнообразие выпивки, но старый добрый Джек наверняка имеется.
Именно его я пью следующие сорок минут, намереваясь избавиться от головной боли. Она, словом, проходит после второго стакана, и мне следовало бы остановиться хотя бы на четвертом, но уже пятый, а я все еще сижу за барной стойкой и без особого интереса смотрю какую-то хрень, транслируемую настенной плазмой.
Еще десять минут - и я прихожу к выводу, что должен поговорить с Беннингтоном, который вчера, прежде чем уйти, сказал о том, что мы не закончили. Сейчас - уверен - тот самый момент, чтобы закончить. Впрочем, разговор повстанцев, проходящих мимо и расположившихся чуть поодаль, привлекает мое внимание, заставив чуть развернуться и прислушаться. Они говорят о легионерах, но это похер. Шарики, пропитанные алкоголем, закатываются за ролики в тот самый момент, когда слышу фамилию.
Кестлер.
О том, что говорят они про Джона, уже не обращаю внимания, потому что раздражение, навязанное не то алкоголем, не то еще чем-то, заставляет нахмуриться, плотно сжать зубы и шумно выдохнуть. И вроде ниче такого, но вспоминаю вдруг, что в одном из номеров сидит дочь человека, который отнял у меня целых полгода жизни, загнав в абсолютную бессознательность и состояние, приближенное к овощу. Прошло, кажется, больше десяти лет, а я за все это время не испытывал острой необходимости отомстить. До этой самой секунды.
Разговор с Беннингтоном откладываю до лучших времен, залпом вливаю в себя остатки виски, бросаю короткий взгляд на недопитую бутылку и только после этого ухожу в правое крыло отеля. Там никто не живет, а один из номеров служит импровизированной клеткой для девчонки. Комфортной клеткой, надо сказать.
Приставленные охранники без лишних разговоров уходят на перекур, а я, прислонившись плечом к стене, дожидаюсь момента, когда они скроются из поля зрения. Только после этого захожу в номер, предварительно звучно щелкнув замком.
- Как думаешь, - без лишних разговоров подхожу ближе; замечаю в чужих глазах недоумение и усмехаюсь - неприятно, недобро. - твой папаша сильно расстроится, если я прямо сейчас сверну тебе шею? - делаю еще несколько шагов вперед, а она - несколько шагов назад. Пятится, а в глазах не только недоумение плещется, но и страх. Это нормально.
- Он здорово подпортил мне жизнь, - останавливаюсь вдруг, осматриваюсь, словно интерьер номера куда интереснее испуганной девчонки. - знаешь, из-за него я полгода пролежал в коме. - провожу пальцами по бороде, рассматривая узор на обоях. - Полгода без выпивки, девчонок и всех прелестей жизни, понимаешь? - со стороны могло бы показаться, что я вовсе не собираюсь делать ничего ужасного. Спокойный голос, безобидные ухмылки. И только хмурый взгляд из под сведенных к переносице бровей выдает истинное положение вещей. - Я, конечно же, потом все это наверстал, но... - два широких шага - и ладонь сжимается на девичьей шее. - ты ведь понимаешь?
Она не понимает. По глазам вижу, что не понимает. Никто, если так посудить, не поймет, но это сейчас не так уж и важно. Я просто сделаю то, о чем никогда не задумывался. Поступлю так, как поступать никогда не хотел.

+4

3

Теперь я точно знала: ад - это не геенна огненная, где черти жарят тебя на сковороде. Ад - это не подземное царство Аида с тихим шепотом гуляющих душ по маковым полям. Это все ерунда.
Ад - это маленький номер отеля в Фивах. Четыре стены, отделяющие тебя от всей твоей прошлой жизни. От той, где все любили тебя, где улыбались тебе, защищали тебя. Где никто никогда не сказал тебе дурного слова, потому что ты всегда была хорошей девочкой. Здесь, в аду, тебя ненавидели. За что? Я не могла этого понять, я ведь не делала ничего плохого. Но мои попытки объяснить это натыкались на смех и издевки. Кестлер - вот моя вина, как мне объяснили. Что же такого плохого сделал мой отец, что эти люди так ненавидят... меня? Ни уговоры, ни слезы, ни попытки сопротивления не смогли избавить меня от пребывания в этом номере.
В детстве мама читала мне про принцесс, которых похищали драконы, и они сидели в заточении в высокой башне в ожидании прекрасного принца. Тогда я думала, что это было бы здорово и очень красиво. Но сказка в реальности оказалась совсем не романтичной. Сейчас я невольно думала - а была ли у принцессы смена одежды, подходящий шампунь и зубная паста? У меня вот не было. И мысли о принце, который мчится спасать меня были зыбкими. Какое лицо у этого принца? Я пыталась рассмотреть его в своих мечтательных надеждах, но даже они не были убедительными. Почему отец все еще не договорился с похитителями? Почему не предложил им денег, много денег? Почему он не может меня забрать домой? Неужели ему это не важно? И никакого принца не будет - в один прекрасный день дракон проголодается и сожрет принцессу?
Каждый день дробился на тысячи секунд ожидания и страха. За дверью стояла охрана, время от времени они давали мне еду, практически не разговаривая со мной. Есть это совсем не хотелось - невольно вспоминались накрахмаленные салфетки и фарфоровые тарелки за домашним обедом. А эта еда - откуда она, кто ее готовил, может ее вообще грязными руками накладывали? Отсутствие аппетита сказывалось на самочувствии - сил становилось все меньше, хотелось сидеть на кровати и плакать от жалости к себе и непрекращающегося страха. Они убьют меня, они точно убьют меня! И папа не поможет. И Мидас тоже. Никто не заберет меня домой. Однако, это отменяет того, что надо вести себя достойно и не позорить свою семью унизительными мольбами. Все слезы только наедине с собой.
Дверь открылась. Ужин принесли? Но тарелки в руках вошедшего не было.
- Как думаешь, твой папаша сильно расстроится, если я прямо сейчас сверну тебе шею?
Я шарахаюсь назад, не сводя с него взгляд. В груди не хватает воздуха, чтоб разразится вопросами или возражениями. Но разум отказывался верить, что смерть - она такая вот, с суровым лицом этого мужчины, не яростная, спокойная, даже отчасти задумчивая. Нет, не может быть она такой.
Но пространство за спиной заканчивается, и его рука также спокойно смыкается на моем горле. Сильная, безжалостная. В глазах его нет сомнений - и это точно не плохая шутка, не очередная издевка. Он серьезно. Он сейчас убьет меня. Просто придушит и пойдет пить виски. Слезы невольно потекли из глаз, но разве я просто так отдам ему свою жизнь? Просто буду ждать, когда сердце остановится, или что там происходит, когда в тебе совсем-совсем нет воздуха? Зря, что ли, великан учил меня драться? Я ведь всегда могла победить его, неужели и этого не смогу?
Вцепившись руками, ногтями в душащую меня руку, я принялась совершенно не технично пинать ногами мужчину, стараясь попасть по колену. Говорят, если туда попасть, будет очень больно, и нападающий отпустит меня, дав возможность сделать еще один глоток воздуха. Сознание мутнело, но от этого хотелось бросить все силы - экономить их было уже некогда и незачем.

+4

4

Праздно шатаясь по коридорам отеля, Егор всматривается в прохожие двери и во встречные окна. Все они на одно лицо, и совсем скоро мальчишка теряет к ним интерес. Ему не хочется быть здесь, в этой тошнотворной гостинице, но делать нечего: до тех пор, пока он не получит очередную дозу сыворотки, уходить нельзя. Даже на улицу. Даже во двор. В последний раз, когда Егор покинул пределы отеля без страховки, то сорвался и сжег жилое здание. Были жертвы.
Странно, но чувства вины он до сих пор не испытывает. Подумать только, он убил нескольких человек – безжалостно убил! – и не жалеет о содеянном, его больше напрягает осознание того, что чувство вины отказывается просыпаться и впиваться острыми когтями в горло, перекрывать дыхание. Несмотря на сложности характера, вызванные недавним убийством отца, мальчишка все же верит – хочет верить, что он вовсе не плохой человек – он хороший, с которым случилось много плохого. Но разве хорошие люди убивают других людей, а потом спят спокойно и безмятежно? 
У него нет ответа на этот вопрос, но что-то подсказывает: нет, не спят. Если так, то у него большие проблемы.
Поджав губы, Егор протяжно выдыхает и выходит в холл на четвертом этаже. Лизнув незаинтересованным взглядом гладкие бежевые стены и огромный темно-зеленый цветок в самом углу помещения, он флегматично засовывает руки в карманы джинсов и ступает на террасу. Стоит приоткрыть дверь, и холодный сквозняк ударяет в лицо, проезжается по обнаженным рукам, вздымая волосы, по шее и по щекам. Нахохлившись, насупившись, Егор вжимает голову и, словно замерзший воробей, выходит на балкон. С неба валит крупный мокрый снег – он, не долетая до земли, тает и оседает на разбитом асфальте лужами. Подойдя к металлической ограде, носитель кладет на нее руки, согнутые в локтях, и несколько мгновений бездумно смотрит вдаль. И занесла его нелегкая в этот забытый всеми город! Лучше бы и дальше тусовался на Кипре, там горячо, пьяно и много красивых телочек в бикини.
Проходит немного времени, и Егор достает из кармана пачку сигарет. Черные буквы на белом фоне истерично визжат: «курение – причина рака легких!». Мальчишка беззвучно усмехается, вздрагивая плечами. Курить, как и предаваться другим вредным привычкам, мальчишка начал в мае прошлого года – именно тогда Бойд сказал, что тело его отца нашли за городом. С тех пор все покатилось по наклонной: он стал прогуливать уроки и за плохую учебу потерял место нападающего в школьной футбольной команде, лишился спортивной стипендии для поступления в колледж и остался без намека на получение высшего образования. Егор расстраивался из-за этого и злился: он понимал, что нарушил данное отцу обещание – приложить максимум усилий, чтобы выучиться на экономиста. Он не знал, почему отец выбрал экономику, но был вовсе не против: мальчишка понятия не имел, чем хочет и может заниматься в будущем, поэтому был даже благодарен за быстрое и безболезненное решение проблемы выбора.
У него было все. И ничего не осталось.
Втянув сигаретный дым в легкие, он задерживает дыхание и выпускает несколько клубов серого дыма через нос. Голова вдруг взрывается болью где-то в правом виске, перед глазами отказывается фокусироваться изображение, а ноги подкашиваются, и Егор понимает: у него осталось не больше десяти минут, чтобы раздобыть волшебное зелье. Если он этого не сделает, то спалит весь четвертый этаж: его окружают одни хранители, а в их обществе носителю – молодому, зеленому и неопытному – сложно чувствовать себя комфортно.
Как будто мышь среди злых голодных кошек.
Пирей сказал, что Анубиса, который отвечает за сыворотку, в последний раз видели в комнате номер двадцать семь. Это на втором этаже. Шмыгнув носом, Егор хохлится и прячет обнаженную шею в отороченном мехом воротнике толстовки, накидывает капюшон на голову и возвращается под крышу. От резкой смены температур по коже бегут мурашки. Почесав щеку, Егор спускается по лестнице на второй этаж и, забыв постучаться, вваливается в искомый номер.
То, что он видит, не вписывается в рамки реальности.
Анубис Сотирис – человек добродушный и веселый, говорят, душа компании, всегда поддержит и ободрит, мухи не обидит. Этакий рубаха-парень, любитель хорошей выпивки и круглый… пацифист. Егор слышал об этом от повстанцев и дважды успел убедиться в слухах.
Анубис Сотирис душит девушку, которой не больше пятнадцати лет.
— Вы че тут делаете? — спрашивает Егор, растерянно глядя то на него, то на нее. Это вовсе не похоже на ролевые игры – слишком уж у блондинки глаза напуганные – но Егор не может промолчать:
— Ты че, стоп-слово забыла?
Ухмыльнувшись собственной шутке, мальчишка вдруг вздрагивает и наклоняет голову, жмурится и сжимает зубы, напрягается и невольно отшатывается на два шага назад: боль в области виска просто невыносимая, ощущение такое, словно кто-то вбивает ржавые гвозди в череп.
И начинает воспламеняться.

Отредактировано Egor Dubrovsky (31.05.2018 14:55:16)

+5

5

Странно немного, но вся эта ситуация доставляет мне удовольствие. Видеть большие глаза, искрящиеся откровенным испугом, наблюдать за судорожными попытками высвободиться, смотреть на беспомощную девчонку и лишь губы в неприятной ухмылке кривить - все это кажется дьявольски правильным и до смешного честным. Ее отец доставил мне достаточно проблем, я же на протяжении десяти лет не пытался лезть туда, откуда выбраться будет сложно, искренне считал, что месть - не моя прерогатива, а ответить за поступки Кестлера заставит жизнь. Что по итогу: повстанцы - и я вместе с ними - вынуждены перебиваться едва ли не подножным кормом, скитаться по лесам и грабить беззащитные магазины, в то время как Артур мерно протирает свой напыщенный зад в идеально чистых кабинетах, держит под контролем Афины и даже толики того дерьма, через которое довелось пройти мне, не испытывает. Честно? Да нихуя. Он слишком хорошо устроился для того, чтобы у самой судьбы появилась возможность взять с него равноценную плату за то дерьмо, которое случилось по его вине.
Кестлер сидит и наверняка наслаждается собственным величием, греется в лучах собственного великолепия и знает, что добраться до него никто не сможет. Но он даже не подозревает, что в эту самую секунду шею его драгоценной дочурки сжимает моя рука. Смерть девчонки - достойная плата, ведь мне известно главное: Кестлер достаточно дерьмовый человек для того, чтобы испортить жизнь множеству людей, но недостаточно дерьмовый для того, чтобы с деланным хладнокровием отнестись к гибели близкого человека.
Девка пытается сопротивляться. Ее попытки забавляют, сжимающиеся на запястье пальцы откровенно веселят, а впивающиеся в кожу ногти не причиняют той необходимой боли, которая позволит освободиться.
- И что ты будешь делать дальше, малышка? - хватка намеренно слабеет, позволив ей сделать короткий вдох. Мне нравится наблюдать за тем, как медленно бледнеют щеки, как глаза едва ли не закатываются от недостатка кислорода, а лицо искажается от ощущения, когда легкие буквально горят. - Если освободишься. - ключевое слово здесь "если". - Выпрыгнешь со второго этажа? - не умрешь, но что-нибудь обязательно сломаешь. - Попытаешься пройти по отелю, в котором полно повстанцев, желающих тебе и твоему папаше далеко не счастья? - это, конечно же, не так, но кого это сейчас волнует. Я слегка голову к плечу склоняю, щурюсь и провожу кончиком языка по пересохшей нижней губе. Пристально смотрю в чужие глаза и с каким-то жутким наслаждением отмечаю то, насколько крепким видится мне ее отчаяние. - Что. ты. будешь. делать? - интонацией выделяю каждое слово, чуть вперед подавшись, приблизившись, но все так же сжимая горло.
Именно в этот момент девчонка умудряется попасть ногой по колену. Не слишком сильно для того, чтобы сбить меня с ног, но этого хватает, чтобы я на мгновение разжал ладонь и отшатнулся, сдавленно прорычав. Она вырывается и предпринимает не очень удачную попытку сбежать, потому что врезается лопатками в ближайшую стену сразу же, как только я выпрямляюсь и в два шага нагоняю.
- Зря. - рычу сквозь зубы, недобро хмурясь. Ладонь снова сжимается на чужом горле, но теперь я не пытаюсь рассчитывать силу, больше не хочу наслаждаться тем, как медленно, но верно она умирает. Единственное, что я сейчас хочу - звучно свернуть шею. И, собственно, именно этим планировал заняться, но появившийся в дверном проеме пацан отвлекает.
- Вы че тут делаете? Ты че, стоп-слово забыла?
- Тебе че надо, малой? - раздраженно бросаю, повернув голову в его сторону. - Съеби отсюда.
Но он не съебывает. Он, раз уж на то пошло, вообще непонятные вещи какие-то творит, а я вдруг вспоминаю, что мальчишка этот - носитель, который не в состоянии держать себя в руках, потому что совсем недавно узнал о живущем внутри чудовище. Ахуенно, не правда ли?
Его начинает косоебить. Меня, если честно, тоже начинает, потому что мы находимся в довольно ограниченном пространстве, единственный выход из которого заблокировал Егор, чье тело медленно объяло пламя.
- Эй, пацан, успокойся. - неудачная попытка достучаться. Неудачная и бесполезная, раз уж на то пошло. Я начинаю шарить по карманам в поисках завалявшейся сыворотки, но нихуя не нахожу, потому что не привык таскать ее с собой.
Выйти из комнаты - занятие заведомо бесполезное, успокоить парня - тоже. Но как-то ведь надо спасать свою задницу, наплевав при этом на жизнь девчонки, которая уж точно выбраться из горящего номера не сможет. Оно и к лучшему, наверное.
- Егор, - я зачем-то делаю шаг в его сторону, искоса поглядывая в сторону двери. - держи себя в руках, слыш. - его взгляд ничего хорошего не предвещает. Понимаю это, но слишком поздно, - мои слова действуют на носителя, словно тряпка на раздраженного быка, потому что мальчишка, видимо, теряет последние крупицы самообладания, а жар от огня становится сильнее.
Резко отшатываюсь назад, разжимаю руку, тыльная сторона которой больше всего пострадала, будучи ближе к Егору. Я собирался ударить его, вырубить, хотя понимал прекрасно, насколько болезненным окажется этот удар, но в конечном итоге не смог. Надо было действовать по излюбленному Беннингтоновскому плану: сначала бить, а потом уже разговаривать.
И ведь последние сутки именно так и поступал, именно этим руководствовался, но че сейчас то случилось? Хуй знает, но одного короткого взгляда на девчонку хватило, чтобы сообразить: она ведь помочь может.
- Слыш, - зову ее, оказавшись рядом. - жить хочешь? Тогда придется попотеть, - причем не только в переносном, но и в прямом смысле этого слова. У девчонки все еще испуганные глаза, в которых отражаются пляшущие языки пламени; у девчонки нет той необходимой сейчас уверенности. Все, что у нее в данный момент есть - должно быть, по крайней мере - это желание не стать стейком максимальной прожарки.
- Слушай, - привлекаю ее внимание, заставив посмотреть в глаза. Хмурюсь и скалюсь, понимаю, что это вряд ли поможет, но ничего не могу с собой поделать. - доберись до ванной комнаты, сломай кран, найди ебучее ведро, что угодно, но его, - указываю в сторону пацана. - надо облить водой. И чем быстрее ты это сделаешь, тем больше шансов, что из нас не сделают барбекю. И еще, - ладонь вновь касается ее шеи, но больше не сжимается. - не вздумай хитрить.

+4

6

Нечестно! Это слишком нечестно, чтобы быть правдой, а не дурным сном. Он же не убьет меня! Или… убьет? Еще максимум минута – и, кажется, огонь в легких просто сожжет меня изнутри. Хочется кричать ему: «Подожди, остановись, хватит!», но нет возможности, будто тонешь в воде, но не можешь звать на помощь, потому что твоя голова не появляется на поверхности. Как же глупо умереть вот так, вот здесь, так ничего и не увидев толком в жизни. Перед глазами уже поплыли воспоминания, это значит все – я умираю?  Умирать страшно, и этот страх дал будто последний шанс, последние силы я вложила в удар – и рука разжалась. В голове бухали тяжелые молоты, оглушая и ослепляя меня. Инстинкт самосохранения – отдалиться от объекта опасности, сработал, но мозг отказывался выстраивать даже малейший план побега. И мужчина, ухмылявшийся передо мной, тоже это видел. Сколько вдохов и выдохов я успела сделать, прежде чем мозолистая рука снова обхватила мое горло – не знаю, но теперь вместо издевательской ухмылки в глазах моего душителя была мрачная решимость. Он наигрался.
- Вы че тут делаете?
Я не могу повернуть голову и посмотреть, кто еще появился в моей комнате. За то время, что я тут сидела, я успела понять, что защитников моих здесь не будет – никто не горел желанием освободить меня отсюда.
Никто не горел. А этот горит.
Во всяком случае, мужчина явно забеспокоился, потеряв ко мне интерес. Разве они не друзья, не соратники? Но судя по его напряженным словам, парень в дверном проеме слабо себя контролировал. Носитель? Скорее всего, от них можно ждать любой неприятности. И этот вот горит. В комнате становилось жарко, и я понимала, что одна опасность внезапно сменилась другой. Сейчас в номере разразится самый настоящий пожар. И договориться с ним будет точно не проще, чем с мрачным рыжим душителем. Однако, расстановка сил внезапно поменялась. Мужчина заговорил со мной, давая распоряжения. В ванну. Достать воду. Облить парня. И не хитрить.
Я судорожно закивала, осознавая опасность. Метнулась в ванну, даже не включая свет. На несколько мгновений я замерла – тут было прохладно, тихо и темно. Легкие болезненно вбирали в себя кислород, успокаивая сердце. Но с комнаты послышался шум и мат мужчины – это заставило меня опомниться. Во что набрать воды? Лишь один стаканчик для зубных щеток с готовностью бросался в привыкшие к темноте глаза. Но это смешно – тушить пожар стаканчиком. Включить душ и попытаться вытащить шланг наружу? Длины его не хватит даже до выхода из ванной. Ноги задрожали от бессилия и новой волны страха: смерть, которую, казалось, вспугнул неожиданный приход парня, снова стояла на моем пути, даже еще более жестокая. Погибнуть на пожаре виделось мне совсем уж неприятным мероприятием. Руководствуясь каким-то шестым чувством, я нагнулась посмотреть под ванну. Бинго – там стоял небольшой тазик. Пожар потушить, может, и не хватит, но окатить Носителя точно будет достаточно. Схватив его, я вывернула краны – холодная, горячая, плевать. Вода плескалась, таз быстро тяжелел. Только бы не споткнуться о порог, не потерять еще больше драгоценного времени, отягощая последствия.
Выскочив из ванной, я на миг остановилась – передать воду мужчине? Некогда – и собрав остатки сил, я плеснула содержимое в пылающего парня, заодно окатив себе ноги. Интересно - из него пойдет дым, пар или что-то подобное?

+3

7

Глаза, некогда бывшие темно-зелеными, а при тусклом освещении светло-карими, кардинально меняют цвет и становятся яркими – то ли желтыми, то ли оранжевыми, то ли красными. Такой цвет бывает у разгорающегося костра, жадно пожирающего сухие поленья. Примерно то же самое происходит с Егором, только зубы пламени алчно впиваются не в джинсы и не в кеды, даже не в руки и не в ноги, а во внутренние органы. Горит все: язык и гортань, бронхи и легкие, желудок и почки. Кажется, даже пальцы горят. Всё! Егор не впервые отдается во власть стихии, а как будто впервые. К такому ведь не подготовишься. Это как перелом руки: вроде сто раз уже ломал несчастное предплечье, а все равно больно, мучительно больно, хоть в петлю лезь.
Хватитхватитхватитхватит!
Хватит!
Первое время он честно пытается бороться: отчаянно сжимает кулаки и зубы, жмурится и старается совладать с мыслями, а заодно и с огнем. Парадоксально, что стихия пожирает его изнутри, ведь Егор и есть стихия. Но боль – мучительная, обжигающая и пожирающая – решительно одерживает верх; мальчишка, прокляв собственное бессилие, неохотно сдается. Он складывает оружие, он разжимает кулаки и распахивает глаза, которые теперь горят всеми огнями преисподней. Он становится огнем, он и есть огонь, поэтому все в нем меняется. Мальчишка расслабляется, медленно выпрямляется и расправляет худощавые плечи, он стоит ровно, мягко и спокойно, и есть в этой безмятежности, вдруг воцарившейся вокруг него, что-то поистине страшное. Невидящим взглядом носитель смотрит вперед – на пыльное оконное стекло, за которым тускнеет зимний вечер, и в отражении ловит едва заметное движение. Это действует на него, как красная тряпка на разъярённого  быка, как дуновение ветра на разгорающийся костер: носитель вспыхивает (буквально), словно стог сухой соломы, в который бросили спичку.
Каждый раз после перевоплощения остается неприятный осадок. Во-первых, Егор чувствует себя каким-то опустошенным, словно огонь действительно съедает все внутренние органы, а заодно силы, мысли и чувства. Потом, через какой-то промежуток времени, мысли и чувства, как и всё разрушенное после сильнейшего пожара, медленно восстанавливаются, и Егор испытывает такой спектр эмоций, что снова хочется лезть в петлю. Ему стыдно, совестно и больно, мучительно больно и страшно. Каждый-блядский-раз он едва сдерживается, чтобы не впасть в настоящую истерику. Его останавливает только чувство стыда: мальчишка не хочет позориться перед таким количеством незнакомых людей, с которыми ему еще жить и жить бок о бок.
Страшно носителю не за людей, которых он сжигает заживо, перед ними просто совестно; страшно носителю за себя. Какого хрена с ним происходит? Почему именно с ним? А если в следующий раз, когда огонь поглотит душу, он не вернет ее? Оставит себе, как и всё, что когда-то принадлежало мальчишке. Носителю стыдно за то, что не стыдно перед людьми, которых случайно убил; не стыдно перед родственниками жертв и перед их друзьями. Поэтому он не хочет перевоплощаться, поэтому он отчаянно борется с огнем каждый раз.
И каждый-блядский-раз терпит неудачу.
Тело покрывается огнем – Егор видит оранжевые языки, целующие кожу, в отражение окна. Он видит, как большой рыжий хрен отшатывается и прижимается к стене, опасаясь попасть под огонь. Краем уха он слышит, как блондинка, жалобно всхлипнув себе нос, подрывается с места и скрывается за дверью ванной комнаты. Носитель – не дурак, он понимает, что они задумали.
Густой серый дым – его зимняя толстовка горит – плавно поднимается к потолку, скользит по гладкой белой поверхности, словно ядовитая змея, и заполняет собой весь номер.
Когда девчонка с тазом, до краев наполненным проклятой водой, появляется в поле зрения, Егор продолжает безмятежно гореть, стоя спиной к хранителям, а когда она замахивается, чтобы окатить мальчишку с головы до ног враждебной стихией, то быстро и ловко, словно вспышка яркой молнии, превращается в огненную птицу размером с павлина и взмывает к белому потолку.
Он изящно уходит от воды, и та выливается на телевизор.
Птичий крик, противный такой скрежет, разрезает комнату, воздух в которой накаляется до предела; Егор взмахивает крыльями, и из-под них вырываются струи жадного огня. Пламя встречается со стенами и со шторами, с полом возле ног хранителей, но самое главное – с тазом. В нем прогорает огромная дыра.

Отредактировано Egor Dubrovsky (27.06.2018 13:45:51)

+4

8

В небольшом номере становится жарко, причем не только в переносном смысле, но и в самом что ни на есть прямом. Мальчишка вспыхивает на глазах, делает это удивительно быстро, потому у Сотириса остается мало вариантов, благодаря которым можно спастись самому, а где-то между делом спасти еще и девчонку, невольно оказавшуюся в самом эпицентре дерьма. Сотирис, если бы мог, оставил ее тут, потому что плевать хотел с высокой колокольни на одну безобидную детскую жизнь. Сотирис хотел бы спасти собственную шкуру, послав при этом далеко и на долго шкуры всех тех, кто обязательно попадет под раздачу неуравновешенного носителя. Сотирису, не смотря на скользящий в крови алкоголь, хватило бы ловкости выскользнуть из номера, постепенно пожираемого пламенем.
Но Сотирис этого не делает, потому что девчонка все еще топчется рядом, потому что хранитель Гермеса уверен: если дочери Кестлера и суждено сдохнуть на земле, оккупированной сопротивлением, то сделает она это лишь от его рук.
Забавно, правда? Мужчина собирается рисковать собственной жизнью, чтобы спасти жизнь ненавистного ему человека, но делает это исключительно ради того, чтоб впоследствии самому же эту жизнь сломать. Глупо, если так посудить, но почему-то именно сейчас Анубис, привыкший ходить максимально легкими путями, выбирает дорожку более опасную и едва ли проходимую.
Девчонка медлит, смотрит на хранителя своими большими глазами, в которых пляшут отражающиеся языки пламени и из которых все еще текут слезы не то от страха, не то от едкого дыма, расползающегося по номеру плотной пеленой, а хранитель, в свою очередь, наблюдает за ней и чувствует, как с каждой проебанной секундой - ценной и необходимой - в таком же огне сгорают остатки его самообладания. На смену приходит раздражение, потому что подыхать из-за девичьей нерасторопности он не собирается. Либо она сейчас поднимает свою задницу и делает то, что говорит Анубис, либо Анубис шлет нахуй этот детский сад и сваливает подальше.
Едва брови недобро к переносице съезжают, как Кестлер все-таки поднимается и скрывается в ванной комнате. Взгляд Сотириса тут же уходит в сторону носителя, тогда как сам он делает несколько шагов назад и жмурится от режущего глаза дыма. Каждый вдох обжигает легкие, а отсутствие необходимого количества свежего воздуха заставляет испытывать неприятное, болезненное ощущение, словно кто-то стянул грудную клетку толстой проволокой и начал стягивать ее до такой степени, что сделать даже короткий вдох стало практически невозможно. Ахуенно. Все настолько ахуенно, что у Сотириса зубы до неприятного скрежета сжимаются.
- Где ты там, блять?! - рычит на весь номер, но сомневается, что девчонка слышит.
Видимость между тем из-за дыма становится практически нулевая, зато объятый пламенем силуэт среди всего этого дерьма заметить можно. Сотирис замечает и думает о том, что если останется жив - даст мальчишке десяток ампул с сывороткой. А потом сломает ему нос в счет нанесенного ущерба.
Не сказать, что воздуха в жарком номере достаточно, чтобы совершать какие-либо манипуляции, но зато хранитель Гермеса, повернув голову и сморщившись от боли в недавно пострадавшем затылке, замечает девчонку, которая предпринимает безрезультатную попытку залить носителя водой. Воды мало, чертовски мало, но и это могло бы помочь, если бы блядский Джонни Шторм не успел вовремя увернуться.
- Сука. - вновь рычит Анубис, а потом ловит себя на мысли, что повыщипывал бы появившейся птице все перья. - Я из тебя гриль сделаю, ебучая курица. - процедив сквозь зубы, он прижимает к лицу предплечье в попытке избавить многострадальные легкие от едкого дыма - они, ровно так же, как и затылок, без того болят, потому что недавняя стычка с Хансен не прошла бесследно.
У хранителей остается все меньше и меньше времени, зато у носителя его - вагон и маленькая тележка, потому что зверюгу вовсе не трогает то, что номер почти наполовину в огне. Зверюга так пронзительно кричит, что уши закладывает, а потом едва ли не поджигает хранителей, успевших отшатнуться от столба огня. Попадись они - и наверняка поджарились бы, как стейки на раскаленных углях.
Итак, что мы имеем на данный момент: одна птица, готовая спалить не только номер ко всем чертям, но и целый отель; девчонка, которая вовсе к таким событиям не готова, потому лишь жмется и жмурится, изредка всхлипывая и, наверное, моля каких-то там богов о том, чтобы те помогли; Сотирис, который думает о том, что с этого дня одну из ампул с сывороткой будет носить при себе, дабы избежать вот такие вот ситуации. Еще есть окно, которое было бы неплохо открыть, чтобы блядский дым хотя бы немного перестал душить, - хранителю Гермеса кажется, что еще немного - и он просто вырубится прямо тут.
Закон подлости - самый ублюдский закон в мире. Сотирис сейчас острее всего это чувствует, потому что между ним и окном, подпирая огненными крыльями потолок, болтается птица, которая вряд ли пропустит, учитывая тот факт, что хранитель буквально несколько минут назад грозился сделать из нее курицу гриль. Вариантов немного.
- Слушай сюда, - обернувшись к девчонке и скорчившись от слишком сильного жара - на мгновение Анубису кажется, что борода начинает дымиться - хранитель Гермеса забирает продырявленный таз. - Я это чучело отвлеку, - хотелось бы верить, что сможет это сделать. - а ты вали к окну. Открыть ты вряд ли его сможешь, - потому что кто-то предусмотрительно заблокировал его, дабы пленница не свалила. - но разбить-то у тебя получится? - интонация не слишком вопросительная, ведь либо девчонка это сделает, либо они тут сдохнут, причем сделают это до того, как кто-нибудь из повстанцев поймет суть происходящего.
- Поняла меня? - по глазам заметно, что не очень, но выбора нет.
Испорченный таз летит в носителя; следом за тазом летит какая-то безделушка, попавшаяся под руку.
- Гули-гули, блять. Давай же, - светильник с тумбы летит по той же траектории. - вот он я!
Сотирис научит мальца хорошим манерам, если только не сгорит заживо.

+2

9

Тазик с водой казался мне спасением, ну еще бы – сейчас я потушу этого парня, начинающийся пожар в номере… а нет, не потушу никого. Казалось, ни грамма воды не попало на горящего человека, а все потому, что он увернулся! Может, ему и нравилось гореть? Однако, ситуация становилась все более критичной – мы точно задохнемся или сгорим. Я кинула виноватый взгляд на рыжего – не справилась с его заданием. Злится? Злился, но, кажется, уже не на меня. А на огромную птицу, с противным криком воспарившую к потолку. Что это за чудовище? Феникс? Я не могла припомнить больше огненных птиц. Зрелище, конечно, впечатляющее, но смертельно опасное. Дым от горящего номера все сильнее въедался в легкие, вызывая кашель, а от этого еще глубже пробирающийся внутрь. Я так и стояла с героически погибшим тазиком, будто он еще мог пригодиться. За что мне все это? Чем я такое заслужила? И почему мой отец, владеющий такими силами, все еще не здесь, не спасает меня? Он ведь может все. Неужели, ему плевать, что со мной будет? Да и когда будет – текущую жизнь можно рассматривать еще в масштабе нескольких минут. Глупые повстанцы – они думают, что смогут получить какую-нибудь пользу от похищения меня, в то время как мой отец уже попросту забыл обо мне. Наверное, он думает, что я уже мертва. И он почти прав.
Однако мой душитель явно не собирался умирать. Я понимала, что ситуацию он не контролирует, несмотря на то, что горящий парень-птица его соратник. Но плакать над своей судьбой он явно не собирался. Я с трудом понимаю, чего ему от меня нужно, и с сожалением выпускаю из рук тазик, хотя он мог бы мне помочь справиться с заданием. Разбить окно – всегда мечтала попробовать! Стараясь не задеть плечом свисающий пламенеющий хвост злой птицы, я нырнула к окну. И почему я сама не догадалась – ведь дым уже наполнил комнату, отравив собой весь воздух. В этот раз тормозить я не собиралась, схватила цветочный горшок с засохшей азалией и, зажмурившись, швырнула его в окно. Несколько осколков процарапали кожу на руках и лице, и только когда звон прекратился, я открыла глаза. Оконное стекло – не такое, как автомобильное – оно осыпалось полностью, за исключением нескольких острых кусков, застрявших в раме. В номер хлынул холодный свежий воздух, и я замерла, жадно вбирая в себя кислород. За моей спиной явно происходили разборки рыжего с птицей, но моя первая задача была – отдышаться.

+2

10

На протяжении первых нескольких секунд Егор еще борется за собственное сознание, отчаянно сражается даже тогда, когда быстрым и ловким – совсем нечеловеческим – движением обращается в чудовище и взмывает к потолку. Парень упирается, словно баран, и сдаваться не желает. Невидимая борьба разрывает изнутри, и носителю кажется, что два острых крюка впиваются в легкие – по одному на каждое – и с невиданной силой тянут в разные стороны. Он не понимает – не хочет понимать? – что в любом случае проиграет: неважно, какой крюк возьмет свое, ведь он в любом случае останется без легкого – читай – без доброй половины себя.
Он борется еще, когда проигрывает; сознание целиком и полностью переходит во власть чудовища. Егор становится пленником в собственном теле. 
Носитель наблюдает за действием сверху вниз, ему странно и непривычно. Он не ощущает себя на высоте, но именно на ней и находится, словно стоит на идеально чистом стекле. Егор наклоняет голову вниз и видит огонь, а под ним – знакомый линолеум. Он не сразу соображает, где его видел, и только через несколько секунд – или минут? или дней? – до него доходит: в собственном номере. И в соседнем номере. В любом из номеров отеля, где живут повстанцы.
Думается парню тяжело. Егор и так особой сообразительностью не отличается, а тут и вовсе беда. Примерно так же парень себя чувствовал, когда отходил от наркоза после операции. Носитель не мог вспомнить ни собственного имени, ни даты рождения, ни причины, по которой очнулся на больничной койке (Егор, играя в футбол, неудачно упал на ногу и серьезно повредил коленный сустав). Мозг тогда больше напоминал вату, да и само тело тоже. Только спустя полчаса парень смог выцепить из памяти собственное имя, а умножить шесть на восемь сумел только через сорок минут – и то получил неверный ответ (пятьдесят три? шестьдесят восемь?). Примерно так же медленно соображает он и сейчас. Не просто медленно, а раздражающе вязко и топко, как будто каждая его мысль пытается выплыть с илистого дна глубокого болота на поверхность.
Он тоже пытается всплыть вместе с мыслями, но болото – оно как зыбучие пески: чем сильнее барахтаешься – тем глубже утопаешь.
Кажется, целая вечность проходит с тех пор, как он взмыл к потолку, а на деле не больше десяти секунд. За это время Егор обнаружил, что может соображать, хоть и очень туго, но за мыслями, как бы он ни старался, не следует действий. Мозг работает, но тело его не слушается, как при параличе. От этой мысли становится не по себе.
А что, если он навсегда останется калекой, не способным управлять собственными конечностями?
Страх ядовитой змеей подползает к шее  – если это шея  – и впивается отравленными клыками в горло. У Егора перехватывает дыхание и слезятся глаза; удивительно, ведь секундой ранее он не чувствовал ни легких, ни глаз. Значит, чувство, когда под ложечкой сосет или сердце в пятки падает – это игра сознания? Иначе как объяснить то, что Егор не может сделать вдох, хотя до этого кислород ему не требовался вовсе?
Слишком. Много. Ненужных. Мыслей.
Так всегда бывает, когда пытаешься сконцентрироваться на главном.
Проходит еще немного времени, и Егор понимает, что чувствует пальцы. Он может пошевелить руками и даже сделать шаг, вот только пользы с этого, как с козла молока: носитель все еще находится где-то в болоте. Болото это, конечно, очень странное: кристально-чистое и прозрачное. Это даже не болото, а стеклянный куб, и Егор в нем заперт, как в ловушке. А снизу, под ногами, все тот же огненный хвост – красивый, кстати, хвост – и знакомый линолеум.
С трудом Егор поворачивает голову и мутным взглядом – ужасно расфокусированным – цепляется за Анубиса. Он видит и блондинку, пытающуюся проскользнуть к окну. Егор чувствует, что птице, в теле которой он сейчас находится, это не нравится: она хочет проехаться острыми когтями по хранителям, сжечь их, сжечь, спалить!
Чувство ненависти пожирает изнутри не только чудовище, но и Егора. Парень старается отнекиваться, мол, не мое это, отстаньте, и снова сдается. Ему не хватает сил на борьбу с тем, кто заведомо старше, опытнее. мудрее и мощнее, а еще играется с огнем, как с послушной марионеткой.
Он снова сдается.
Снова.
Когда это происходит, птица срывается с места и с ужасным криком пролетает мимо Анубиса. Огненное крыло задевает рыжие, словно огонь, волосы, щеку, шею, плечо и руку, словом, все то, что расположено с правой стороны. От злого, как сама жизнь, соприкосновения во все стороны летят голодные искры. Пожар разгорается сильнее, густой черный дым застилает номер и змеей выползает за его пределы через щель в двери.
Птица соображает, что там, за дверьми, больше. Она чувствует запах хранителей, и он манит, словно собаку мясо. Чудовище срывается с места и взмывает к двери, выламывает его сильной струей огня и вылетает в коридор. Все, до чего дотягиваются пышные золотистые крылья, покрывается сильнейшим слоем пламени. Огню не нужно времени, чтобы разгореться, оно сразу сильное, голодное и злое. Чудовище замирает, когда слышит звук разбивающегося стекла.
Наверное, это заложено где-то на уровне инстинктов: если клетка распахнулась, значит, надо лететь. Птица, сотрясая громким клокотом отель, быстрее пули прорезает накаленный донельзя воздух коридора, влетает в номер и, раскидывая оставшиеся осколки стекла в раме, взмывает в небо.
Горящий отель остается позади для Жар-Птицы.
Для Егора все только впереди.

Отредактировано Egor Dubrovsky (11.07.2018 20:23:57)

+3

11

Сотирис изначально знал, что ничем хорошим все это кончиться не может. Знал еще тогда, сидя в баре отеля и медленно потягивая найденный алкоголь; знал, раздражаясь от ненавязчивых фраз, которые никаким образом его не касались, и чрезмерного шума.
Знал и понимал все прекрасно тоже, но слепая ярость, подогретая выпитым алкоголем, оказалась гораздо сильнее здравого смысла, мутным шлейфом тянущегося по периферии затуманенного ментальной техникой сознания.
Случайные слова о Кестлере, короткое и не предвещающее ничего хорошего упоминание спровоцировали и раздразнили, бросили на залитые бензином поленья ту незначительную искру, из-за которой разгорелся пожар, быстро и интенсивно пережевывающий потрескивающую древесину. Этот треск курсировал в сознании хранителя и спокойствия не сулил тоже. Сотирис был умным и хитрым, сообразительным и предусмотрительным, но против ментального воздействия устоять не мог. Никто, если так посудить, не может, за исключением тех, кому посчастливилось обзавестись так называемым щитом. Хранитель Гермеса поддался и прогнулся, позволил несвойственному негативу и изматывающей ярости застелить разум, по капле наполняя отнюдь не бездонную чашу его терпения. Наполнялась она, к слову, достаточно быстро, а результатом становились действия, ввергавшие окружающих в шок. Сотирис - добродушный здоровяк, прошлым вечером сломал безобидному повстанцу нос только лишь потому, что тот задал не менее безобидный вопрос; Сотирис - не всегда, но зачастую рассудительный мужчина, избил до полусмерти близкого человека, а потом бросил посреди разрушенного бара, сделав вид, будто ничего не произошло.
Сотирис решил разобраться с безоружной девчонкой - практически ребенком - которая даже отпора дать против такого медведя не может.
Его до сих пор бьет мелкая дрожь, вызванная самыми негативными эмоциями и подорвавшемся до небывалых высот адреналином. Его злит и раздражает каждое неверное действие, каждая ошибка и неправильный взгляд. Он стоит в объятой пламенем комнате, задыхается от едкого дыма и щурится от слезящихся по той же причине глаз. Он напоминает изувеченного на корриде быка, перед которым трясут раздражающей тряпкой, а языки пламени, успевшие заползти за спину и уже начавшие поедать небольшую тумбу, напоминают пикадора, подгоняющего измученное животное острой пикой, дразня и выводя из себя уже не столько на почве бесконтрольной ярости, сколько от слепой неопределенности. Бык хочет жить, но заведомо обречен на поражение и срезанные ради очередного трофея рога. Сотирис хочет жить тоже, и сделать все возможное, чтобы блядская огненная птица съебалась куда подальше и больше не мозолила глаза.
Сотирис обязательно проведет с Дубровским воспитательную беседу, обязательно швырнет в него со злости пару подвернувшихся под руку предметов, но в конечном итоге пошлет не нахуй даже, а к ближайшему человеку, способному научить буйного носителя контролю. Сотирис в выборе этого самого человека будет руководствоваться далеко не наполовину согнутым листком, на котором написаны имена самых важных - полезных - в сопротивлении людей. Там есть тренера на любой вкус и цвет, есть даже, кажется, неофициальный психолог - откуда он, блять, вообще взялся? - но Сотирис выберет проверенного человека, в котором будет уверен и который сможет помочь мальчишке.
Дубровский, насколько Анубис осведомлен, сам нередко страдает от вспыльчивости и раздражительности, ведь вовсе не умеет подчинять себе чудовище, а вокруг слишком много соблазна. Дубровский, если так посудить, и сейчас ни в чем не виноват, ведь просто оказался не в том месте и не в то время - впрочем, как и Сотирис вместе с девчонкой - но у хранителя Гермеса слишком мало простора для рассудительности и слишком много все той же слепой ярости.
А еще у Сотириса слишком мало времени.
Легкие горят, как объятая пламенем ткань, перед глазами нет ничего, кроме густого темного дыма и прорывающегося сквозь него пламени, исходящего от носителя.
У Сотириса слишком мало сил, чтобы держаться и ловко уворачиваться, терпеть и стоически дожидаться помощи. Сотирис закономерно измотан и едва может дышать, держится на ногах лишь благодаря шершавой стене, на которую наваливается плечом, но и здесь его надолго не хватает по понятным и не очень обнадеживающим причинам. Птица вновь оглушительно орет, а затем срывается с места и задевает ярким пламенем правую часть не только тела, но и лица, - Сотирис не особо понимает, откуда именно сыпятся искры: из его глаз, или от носителя?
Острая, практически нестерпимая и свойственно обжигающая боль опоясывает правый рукав куртки, - любимая же, блять, хоть и потертая в нескольких местах. Свободной рукой мужчина исключительно на автомате проводит по волосам и бороде, хлопает, убирая тлеющий огонь - упаси боже, если останется лысым или придется бриться - и старательно не обращает внимания на усиливающуюся боль. Плотно сжав челюсти, он практически на ощупь стягивает с себя горящую куртку и отбрасывает ее куда-то в сторону. Иллюзорно кажется, словно правая рука и правая сторона лица продолжают гореть. На деле - покрасневшая кожа не предвещает ничего хорошего. Придется наведаться к Росси. Если выживет, само собой.
Сотирис хрипит от боли и встречается со стеной теперь спиной. Левая ладонь бесполезно зажимает обожженный участок кожи на шее, а грудь вздымается от прерывистого дыхания практически через раз. Ему хуево. Вы бы знали, насколько ему сейчас хуево. А еще вдруг становится похуй. Честный такой похуй и весьма справедливый. Знаете, когда находишься в невыгодном положении, а блядская старуха в черном балахоне топчется позади, то перестаешь боятся смерти, вместо этого принимая все как должное. Сотирис испытывает сейчас примерно то же самое: съезжает по стенке вниз, садится, слегка раздвинув ноги, кладет на бедра предплечья и ждет.
Он даже не замечает, что дышать становится легче, а весь дым плотным черным столбом вываливается в окно и устремляется вверх, подхватываемый порывами холодного ветра. Он не обращает внимания, что птица возвращается, влетает в номер, словно ракета "земля-воздух", а потом вырывается на свободу через разбитое окно.
Девчонка молодец. Сотирис криво ухмыляется, когда голова самовольно склоняется к плечу, проехавшись затылком по стене.
Пожалуй, с ее убийством Сотирис повременит. Надолго ли? Понятия не имеет, но конкретно сейчас, продолжая чувствовать невыносимую боль, Сотирис вдруг расслабляется и больше не испытывает непреодолимого желания кого-нибудь убить или с кем-нибудь подраться. Он не знает, окончательно отпустила его техника, или всего лишь на ближайшие несколько минут.
Ему, если честно, похуй.
Где там уже кто-нибудь, кто поможет добраться до номера и принесет стакан холодной воды? Сотирис попросит, чем наверняка удивит, ведь попросит именно воды, а не привычного виски. И холодный душ сейчас бы не помешал. И пара бутербродов, а потом пару дней беспрерывного сна.

+3

12

the end

+1


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Падают небеса, вызвездив сонмы искр


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC