Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Январь 2014 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
765 : 789
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Eurythmics - Sweet Dreams
от Эстер



ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Сколько ты протянешь?


Сколько ты протянешь?

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://funkyimg.com/i/2Hiy6.gif» » » » » » »Участники: Димас и Скар;
Место действия: дом Скар;
Время действия: 14 ноября 2013;
Время суток: почти два часа дня;
Погодные условия: все так же мрачно, сыро, холодно.

Отредактировано Dimitris Katidis (09.06.2018 18:46:17)

+4

2

Напряжение во всем теле отдается острой болью, издевательски медленно расползающейся от затылка к вискам. Цербер на мгновение жмурится и взмахивает головой в желании избавиться от неприятного ощущения, но, кажется, делает только хуже. Такое чувство, словно кто-то опоясал голову колючей проволокой и начал с остервенением ее стягивать, отчего кривые острые шипы начали безжалостно впиваться в кожу.
Димитрис откровенно злится и ничего не собирается с этим делать. Димитриса не интересует тот факт, что Скарлетт наверняка напряжена не меньше.
Димитрис проклинает тот день, когда связался с девчонкой, позволив ей стать важной и нужной. Необходимой, словно блядская таблетка обезболивающего, которая сейчас пришлась бы кстати.
Вопросы срываются с губ вместе с бесконтрольным рыком, - отголосок Цербера, который все еще недоволен собственной неволей, ведь совсем недавно в непростительной близости было целых два хранителя, целых два пути, которые обязательно вывели бы чудовище на долгожданную свободу. Если бы Катидис позволил; если бы Катидис не сдерживал зверя так же, как делал это с самого первого дня, стоило узнать о его существовании. Если бы Катидис был все таким же незаинтересованным в судьбах и жизнях других людей. Но он таковым не являлся - и в этом, пожалуй, заключалось не только главное удивление, но еще и главная проблема.
Мужчина хотел бы вернуться назад для того, чтобы избавиться от главной проблемы своей жизни - девчонки, что смогла нащупать правильные струны, которых научилась касаться так, чтобы звучала приятная ее острому слуху мелодия, а не ужасный скрип давно расстроенного и заброшенного всеми инструмента.
Вопрос лишь один: сможет ли он вернуть свою жизнь в прежнее русло, если Скарлетт уйдет? Наверное, стоило бы перефразировать и задать этот вопрос иначе, ведь, возможно, уйти следует ему.
Дим пытался. Дим искренне желал избавиться от всех проблем разом, когда пару дней жил в своей брошенной квартире, заливал в себя чрезмерно много алкоголя, надеясь таким образом забыться, и перебивался холодной пиццей, просыпаясь поздним вечером с грандиозным похмельем и нежеланием вставать со старого скрипучего дивана для того, чтобы разогреть кусок местами засохшей пепперони. Дим хотел перестать видеть необходимость в присутствии девчонки, но мягкая кровать, утренний кофе, который готовила Скарлетт, просыпаясь значительно раньше, и радостный смех Минни - все это стало слишком привычным, будто у Катидиса есть семья, будто с детства лишенный всего этого Катидис нуждается в ней так же, как она нуждается в нем.
Смешно. До сжимающихся кулаков и недружелюбного оскала смешно, потому как мужчине иногда кажется, что где-то его знатно наебывают.
Как, например, сейчас: Скарлетт молчит, кидает в его сторону короткий взгляд, а потом отталкивает, заставив сделать шаг назад. Димитрис отходит и так же молчит. Димитрису не хочется лезть, потому что боится наделать глупостей. Ему невдомек, кажется, что свою главную глупость он уже сделал. Сейчас, когда черный джип - его черный джип - срывается с места и скрывается за ближайшим поворотом, Дим стискивает зубы, фыркает и думает о том, что девчонка может идти ко всем чертям.
Спустя два часа, сидя в излюбленном баре и медленно потягивая виски, Дим думает о том, что ко всем чертям могут идти все: бармен, несколько раз пытавшийся намекнуть, мол, мужчине уже хватит - он, сука, не нуждается в подсказках и излишней заботе со стороны левого человека; легионеры, из-за которых мобильник уже третий раз вибрирует где-то во внутреннем кармане, раздражает и в конечном итоге просто вырубается легким движением мужской руки; и снова девчонка, которая за все это время ни разу не позвонила.
Димитрис кривит губы в усмешке и наблюдает за тем, как экран гаснет окончательно, отрезая его от связи со всеми теми, кому он внезапно мог бы понадобиться. Димитрис вливает в себя второй, третий, пятый стакан, начинает туго соображать, но все-таки прямым текстом посылает нахуй вульгарно одетую девушку со слишком броским макияжем, чья ладонь в какой-то момент аккуратно касается его ноги, предпринимает попытку проскользить выше, но перехватывается грубой рукой. Димитрис слышит прекрасно, как она называет его мудаком, смотрит на ее губы и думает о том, что она наверняка неплохо сосет; она, вырвавшись из ненавязчивой хватки, уходит прочь, покачивая соблазнительными бедрами, а Димитрис окидывает взглядом длинные ноги и облизывает нижнюю губу, - у него встает от одной только мысли, что эти ноги могли бы смотреться гармонично, опоясав его торс, пока их обладательница выстанывает его имя.
И все-таки он продолжает сидеть на месте, продолжает пить и рычать на бармена, когда тот медлит. Потом он возвращается в свою холостяцкую квартиру и следующие сутки занимается тем же самым, только в одиночестве. Оно, словом, заебывает страшно, потому на второй день незапланированного запоя Катидис включает телефон, игнорирует хуеву тучу смс и звонков, пишет короткое сообщение - и спустя полтора часа на пороге квартиры появляется давняя подруга. Никакой романтики, никакого секса - разве что один раз по пьяни.
- Фу, Дим, ты из какой подворотни вылез? Только не говори, что шел по улице и на тебя надышали. - Делия по-хозяйски входит в квартиру, отпинывает валяющиеся пустые бутылки, осматривается и приземляется на диван. Делия никогда не одобряла пьянство Димитриса, а Димитрис зачем-то в моменты пьянства звонил именно ей.
- Ага, надышали. - захлопнув дверь, мужчина следом проходит в гостиную, запинается о ту же самую бутылку, звучно матерится и валится рядом.
- Тогда это был по меньшей мере Кракен. - женщина вскидывает бровь и, взявшись длинными пальцами за колючий подбородок, бесцеремонно поворачивает лицо Димитриса к себе. Слишком резко, потому мужчина жмурится от приступа острой боли где-то в области затылка. - Если ты думаешь, что я составлю тебе компанию в этом раю алкоголизма, то хочу тебя огорчить - не составлю. - отпускает подбородок и закатывает глаза на многозначительное фырканье со стороны Дима. - Приведи себя в порядок, Катидис. На тебя смотреть страшно.
- А я тебя позвал не для того, чтобы ты на меня смотрела.
- А для чего?
- Чтобы заняться диким, - он не слишком ловко подается в сторону, сократив расстояние. - безудержным, - оказывается совсем рядом с женским лицом. - сексом. - кривит губы в довольной ухмылке.
Делия его желаний не разделяет. Делия кладет ладонь на его щеку и отталкивает лицо от себя со словами:
- От тебя разит, как от помойки, болван.
Следующие несколько часов женщина не позволяет Катидису прикасаться к бутылке, а когда замечает - безжалостно выливает алкоголь в раковину. Следующие несколько часов Катидис злится и говорит о том, что зря позвал Делию, но покорно уходит в душ, когда получает чистую одежду. Катидис зачем-то сравнивает Делию со Скарлетт, но понимает, что подруга явно уступает его женщине по многим параметрам.
И Катидис приводит себя в порядок лишь на следующий день, благодарит Делию, привычно целует её в висок на прощание, а потом ловит такси. Называет адрес, откидывается на спинку сидения и курит.
Возле дома Дефо оказывается спустя четыре сигареты и пятиминутный рассказ таксиста о том, какая отстойная нынче жизнь. Поверь мне, приятель, я знаю, насколько она хуева.
Глупо было бы рассчитывать на то, что Скарлетт не появится в поле зрения сразу же, как только мужчина перешагивает порог. Она все так же прекрасна, бодра и, кажется, вовсе не обременена какими бы то ни было проблемами. Она всегда слишком идеальна, слишком сдержанна, а потому скупа на выражение эмоций. Возможно, Димитрис просто не замечает, но ему кажется, будто девчонка все это время не искала его - хотя звонки говорят об обратном - не ждала его и видеть вроде бы и не хочет вовсе. Димитриса это злит, а фраза как-то слишком самовольно срывается с губ, хриплым эхом разлетевшись по просторной комнате:
- Я приехал за ключами от машины. - своей машины, к слову.

+5

3

В больнице витает слишком резкий запах медикаментов, кажется, едва он касается кожи и вонзается под нее, врезается и врастает, словно ржавчина в железо. Скарлетт, прижимая к груди бессознательное тело дочери, наспех завернутое в плед, нерешительно останавливается на пороге городской больницы, стоит ей уловить мерзкое зловоние. Нет, она туда не пойдет, ни за что не пойдет, иначе потом полгода от запаха не отмоется. Кэтти ругает себя за то, что хочет развернуться и уйти, а Минни… это же просто небольшая травма головы, девочка придет в себя через несколько часов, а через несколько дней и вовсе поправится. Но стеклянные двери безжалостно сжимаются за спиной, словно отрезая все пути к отступлению, а медсестра на ресепшене, стоит ей поднять глаза и коснуться взглядом неживого лица белокурой девочки, поднимает шум. Теперь Кэтти, окруженной медицинским персоналом, совсем не до побега: ей задают вопросы, и она автоматически на них отвечает, рассказывая о неудачном падении с качелей – эту историю Скарлетт придумала еще в автомобиле, тщательно проговорила про себя и отрепетировала, чтобы не сбиться на полпути. Львица не может и не хочет рассказывать правду, потому что она глаза режет. К тому же Кэтти вовсе не желает признаваться в том, что является легионером. Только не здесь – не в городской больнице. 
Минни забирают и увозят в кабинет для обследований. Кажется, девочке собираются сделать рентген, чтобы убедиться в отсутствии травм головы. Кэтти не препятствует: она же не доктор, чтобы навязывать собственное мнение. Медицинские умения Скарлетт вращаются вокруг обработки ран – и те жалкие знания Львица получила в ходе сожития с Цербером. Почему-то он с этими своими разбитыми кулаками, губами и бровями всегда идет к ней, а не к врачам. 
Вспомнив о Цербере, Кэтти устало закрывает глаза, обрамленные длинными черными ресницами, и на протяжном выдохе падает на ближайший стул. Какой же он жесткий и неудобный. Скарлетт тяжело отводит голову назад, касаясь затылком холодной стены, и долго ругает себя за неподобающее поведение. Зачем она его оттолкнула? Вопрос стоит задать иначе: зачем она всегда его отталкивает? У нее нет ответа на этот вопрос, есть только нелепые догадки. Например, она отталкивает его, потому что любит. Или потому что боится привязаться и в последствие быть брошенной. Снова. Она не хочет хоронить носителя, а это обязательно случится рано или поздно, и скорее всего рано, ибо работает Цербер вовсе не продавцом канцелярских принадлежностей. Догадки догадками, но если сложить их вместе, то можно заметить закономерность: Скарлетт отталкивает его каждый день, потому что боится однажды оттолкнуть навсегда.
Высокий гладковыбритый доктор с зачесанными на правый бок темными волосами вдруг вырастает перед Скарлетт. Она поднимает голову и смотрит на него, но не встает, потому что чувствует ужасную слабость в ногах. Он говорит, что с Минни все будет хорошо, но лучше ей остаться в больнице еще на несколько дней для наблюдения. Кэтти не против и сразу вопрошает о том, можно ли ей поехать домой, чем вызывает недоумение молодого врача, ведь матери обычно спрашивают об обратном, их порой силой приходится выдворять из больницы.
Почувствовав себя виноватой, Кэтти остается в больнице еще на несколько часов. Она решает и сама сдать некоторые анализы, а то в последнее время усталость такая, что хочется забраться в самую глубокую медвежью берлогу и не вылезать оттуда до следующего лета. Надеясь получить животворящие витамины, она получает радостное поздравление со стороны врача и полное непонимание происходящего. Кэтти не в первый раз говорят, что она беременна, но как будто в первый. К такому ведь не подготовишься. Доктор, видя реакцию Скарлетт, выходит из кабинета, предусмотрительно оставив ее в одиночестве, а Кэтти сейчас бы все отдала – даже любимые туфли от Версаче – чтобы не быть одной.
Она не знает, что делать со всем этим, но абсолютно точно знает одно: торопиться и принимать поспешные решения нельзя. Поджав губы, Кэтти проводит мягкой ладонью по гладкой щеке, вытирая невесть откуда взявшиеся слезы, забирает густые каштановые волосы назад и выходит из кабинета так, словно ничего не случилось. Ее хрупкие плечи, таящие невиданную силу, гордо расправлены, голова поднята и подбородок вскинут.
Дочь она оставляет в больнице, а сама уезжает в Легион и загружает себя таким количеством работы, что даже поесть порой забывает. Да и не хочется ей есть. Вообще ничего не хочется, особенно думать о том, что Цербер, возможно, никогда не вернется и никогда не узнает, и в этом виновата исключительно Скарлетт. Черт возьми.
Черт возьми!
На второй день она решается ему позвонить – просто позвонить, поговорить, спросить о делах – а там будь что будет, но автоматический голос на том конце провода посылает Скарлетт вовсе не на чай. Кэтти раздраженно поджимает губы и разбивает телефон к чертям собачьим – бесполезная бесовская машина! – о ближайшую стену. Потом приходится искать среди осколков сим-карту и ехать в ближайший магазин за новым смартфоном.
К вечеру второго дня звонят из больницы и говорят, что Минни пришла в себя и спрашивает маму. Кэтти  хочет сказать, что очень занята, что приедет позже, а еще лучше – пришлет кого-нибудь за дочерью, но острые зубы совести впиваются в гортань и заставляют сказать, что сейчас-сейчас, пять минут, и Кэтти будет в больнице. Львица не хочет забирать дочь, потому что тогда придется ехать в пустой дом, а это для нее сродни пытке. Но она пересиливает себя, и уже через полчаса радостная Минни вбегает в дом, а расстроенная Скарлетт едва влачит тяжелые ноги за ней.
— Мама, а где папа? — Минни прижимается щекой к ровным ногам Скарлетт, пока та колдует на кухне, соображая дочери ужин. Кэтти хмурится, опускает голову и недоуменно смотрит на ребенка.
— Твой папа умер, — холодно отвечает она.
Ты же знаешь, что он умер, зачем спрашиваешь?
— Но он же еще вчела был в палке вместе с тобой.
Скарлетт соображает, что вчера – это три дня назад, а папа – это Цербер. И все в ней переворачивается: внутренние органы сжимаются в тяжелый тугой ком и падают в пятки, сознание тяжелеет, к горлу подступает истерика, она впивается острыми когтями в глаза, и те, проклятые, слезятся. Скарлетт поджимает губы, резко разворачивается и подает Минни салат из свежих фруктов, а потом безмолвно поднимается наверх и запирается в спальне.
Она звонит ему снова, но голос все тот же.
Очередной телефон погибает смертью храбрых.

внешний вид;

Кэтти не знает, когда Цербер вернется и вернется ли вообще, но на всякий случай выглядит прекрасно каждый день, но сегодня она особенно хороша в этом белом платье, выгодно оттеняющем бронзовый загар. Изящные украшения из белого золота с бриллиантами красиво переливаются в свете люстр, но темные глаза все равно блестят сильнее. Кэтти никогда не откажется от высоких каблуков и узких платьев, особенно сейчас, когда только они скрывают истинное положение вещей.
У нее перехватывает дыхание, когда дверь отворяется; совершенно машинально и необдуманно Скарлетт спешит в коридор, но Минни обгоняет ее и бросается мужчине на шею. Она обнимает его, ластится и нежится, пока Скарлетт стоит возле тумбочки со свежими цветами – белыми лилиями – и наблюдает за происходящим. Ей нравится. Она хочет к ним, но не двигается из-за этого своего женского упрямства, да и гордость не позволяет сделать шаг. А когда она перехватывает взгляд носителя, исполненный ненавистью и презрением, то мгновенно опоминается: он пришел не к ней. Она ему не нужна.
Дьявол! Почему так тяжело это принимать?
Почему так больно?
Цербер что-то говорит Минни, и та с готовностью убегает наверх.
— Я приехал за ключами от машины.
Скарлетт смотрит на него с нарастающей ненавистью и понимает, что ни слова ему не скажет. Она лучше избавится от ребенка или уедет из Греции в Англию, где все сделает сама. Ей не в первое. Но она ни слова ему не скажет, ей богу.
— А ты поищи под юбкой своей новой подррружки, — она снова рычит, потому что раздражается. Да божежмой, Цербер едва ступил на порог, и коридор наполнился омерзительным запахом женских духов, и они принадлежат вовсе не Скарлетт. Чертовски обидно от того, что он даже не постарался избавиться от этого зловония, ведь знал прекрасно, что Кэтти услышит.

+4

4

Катидис заебался испытывать резкие перепады настроения, которые случаются с ним не последние дни даже, а последние месяцы. Катидис заебался перекручивать в голове все то, что раньше было забыто, заброшено и потеряно среди бесконечного дерьма от прожитых лет. Катидис заебался быть несвойственно мягким для тех, кто не должен занимать слишком важные роли в его привычно дерьмовой жизни с редкими проблесками чего-то непривычно светлого и доброго.
Катидис заебался испытывать резкие перепады настроения, но все-таки поддается и меняет гнев последних нескольких дней на милость, стоит белокурой девчушке, громко топающей босыми ногами по идеально чистому паркету, появиться в поле зрения и с радостным визгом вынудить его присесть на корточки для того, чтобы почувствовать на собственной шее ее объятия. Минни рада видеть Димитриса - и девочка в открытую шепчет ему на ухо о том, что соскучилась. Димитрис тоже рад видеть Минни живой и здоровой, но молчит. Его губы едва заметно растягиваются в улыбке, которая исчезает моментально, когда взгляд исподлобья цепляется за стоящую чуть поодаль Скарлетт.
Димитрису хотелось бы сказать о том, что ее он рад видеть не меньше, что на протяжении всех этих дней он заливал в себя алкоголь не потому, что захотелось, а для того, чтобы избавиться от бесконечных мыслей о девчонке, которая так необходима. Димитрису хотелось бы сказать о том, что любое его действие в одиночестве моментально сопоставлялось с действиями, которые они разделяли на двоих - и одиночество, каким бы необходимым и желанным не казалось, вовсе не получало в свою копилку необходимые баллы.
Димитрису хотелось бы сказать Скарлетт многое, но он молчит. Молчит не потому, что не знает с чего начать - о, нет, он точно знает, с чего бы начал свою отнюдь не трогательную речь - а потому, что боится наговорить того, о чем говорить не должен, того, о чем впоследствии станет жалеть.
У носителя, за плечами которого имеется опыт, причем не самый сладкий, давно сложилось понимание того, что ненавязчивые отголоски раздражения и гнева, скользящие по сознанию изворотливыми змеями - это вовсе не повод думать, что все под контролем, что ничего ужасного не случится, а способность держать себя в руках не пойдет по пизде от одного неправильного слова или взгляда. Носитель уверен, что злость, скользящая по венам вместе с кровью буквально пять минут назад, никуда не делась, не испарилась и не растаяла, словно мороженное в жаркий день, а всего лишь притупилось, потому что детские руки все еще обнимают за шею, а тихий смех и не слишком разборчивое бормотание касается слуха. Носитель знает: Минни убежит на второй этаж - и былое раздражение захлестнет с новой силой, ведь на первый план выйдет Скарлетт, которая вряд ли обнимет так же и скажет о том, что скучала. Не скажет. Катидис видит это по ее взгляду, вонзившемуся, словно цепкие крюки.
- Ты останешься? - совсем тихо спрашивает Минни. Она чуть отдаляется и моргает, а затем перемещает ладони на колючие мужские щеки. Смотрит так пристально и улыбается так заразительно, что Дим поддается и улыбается тоже. С его стороны до омерзения много фальши, но вызвано это лишь замешательством. Дим теряется, потому как понятия не имеет, что ответить.
Мужчина хочет остаться, но в сознании слишком ярким следом отпечатался взгляд Скар, говорящий о том, что ничего хорошего ждать не стоит. Варианта два: либо они найдут необходимую нить, которая распустить этот запутанный неверными действиями клубок - и Дим останется, либо они поддадутся негативному порыву, запутав все окончательно - и Дим уйдет.
Сейчас он как никогда понимает, что если перешагнет порог этого дома и захлопнет дверь, то обратно уже не вернется. Плевать на вещи, на оставленные в прикроватной тумбочке кредитки; плевать на ключи от машины и на саму машину тоже; плевать, что хуево будет всем троим.
Катидис уйдет и больше не вернется, потому что заебался, потому что сыт этим дерьмом по горло. Катидис будет считать себя слабым и трусливым, потому что поджал хвост и сбежал, не попытался все разрулить.
Катидис заебался пытаться.
И ему почему-то кажется, что Скарлетт заебалась тоже.
- У меня есть еще кое-какие дела. - он отвечает уклончиво и перестает улыбаться. Ладонь аккуратно скользит по детской спине вдоль позвоночника, - грубой ладонью Димитрис чувствует мягкость батистового платья с ярким поясом, завязанным на пояснице в бант. Минни заметно расстраивается, но вновь улыбается, когда Димитрис обещает привезти ей большого плюшевого медведя.
Димитрис вдруг понимает, что все-таки придется вернуться в этот дом при любом раскладе.
- Беги к себе, малышка. Нам с твоей мамой надо поговорить. - и разговор это уже чувствуется висящим в воздухе напряжением.
Оно - напряжение, то есть - становится еще сильнее, когда Минни убегает в свою комнату, а мужчина бросает бездумную фразу и получает резкий, пропитанный злобой ответ:
- А ты поищи под юбкой своей новой подррружки.
Катидис не понимает, потому вопросительно вскидывает брови. Катидис не догадывается даже, что от него за километр пахнет чужими женскими духами, к которым он успел принюхаться настолько, что уже не замечает. У Катидиса нет желания оправдываться за поступки, которых он не совершал; у Скарлетт же есть желание проехаться по его нервам стальными граблями.
Он не хочет мусолить эту тему, потому что заведомо знает - она провальная.
Он хмыкает и на выдохе спрашивает:
- Что сказал врач?
Тяжелые шаги эхом разносятся по просторной комнате, когда Цербер проходит мимо девчонки и направляется в кухню. В горле пересохло, слова царапают глотку, словно острые иголки. Церберу не нравится - не только ощущение, но и все происходящее.
- С Минни все нормально?

Отредактировано Dimitris Katidis (11.06.2018 18:16:27)

+5

5

В Англии тоже отмечают годовщины, в том числе пятьдесят лет совместной жизни – «золотую свадьбу». Скарлетт посчастливилось стать участницей сего события в шесть с половиной лет, когда ее бабушка и дедушка устраивали пир в одном из лучших ресторанов Лондона. Вся семья любовалась маленькой Скарлетт, красивой девочкой с густой копной каштановых волос и с горящими карими глазами. Родственники говорили, что она больше похожа на маму, а вот характер унаследовала от папы. Кружась по большому бальному залу, украшенному яркими воздушными шарами и пестрыми плакатами, в прелестном платье небесно-голубого цвета, Скарлетт смеялась, веселилась и искренне наслаждалась тем, что ею любуются. В одном из своих пируэтов она наткнулась на бабушку, споткнулась, упала и очень сильно расстроилась, потому что считала, что опозорилась в глазах многочисленных родственников. Бабушка только улыбнулась, взяла внучку за руку и посадила на собственное место – во главе стола. Счастью Скарлетт не было предела, ведь она снова находилась в центре внимания. И когда родственники поднимали тосты, Кэтти живо представляла, что все добрые пожелания адресованы ей. Тогда сказали много хороших слов, но особенно ей запомнились слова самой бабушки: на вопрос о том, как им – старым супругам – удалось сохранить брак на протяжении пятидесяти лет, бабушка мягко улыбнулась и ответила: «просто мы выросли во времена, когда сломанные вещи чинили». Скарлетт машинально зацепилась за эти слова, хотя смысла в силу юного возраста не поняла. Они засели у нее в памяти прочно, словно вклеились или даже ввинтились.
Она и сейчас их помнит и даже понимает, осознает, что хочет быть как бабушка с дедушкой или как мать с отцом – они тоже прожили всю жизнь в браке, но не может. Ей не хватает сил, терпения и выдержки, ей, наконец, не хватает ума. Скарлетт, с детства привыкшая добиваться желаемого одним только ласковым словом, не умеет чинить – она умеет выбрасывать старое и покупать новое.
Но что делать, когда старое сломано, а к новому не лежит душа?
В первом браке, да и во втором, присутствовал какой-никакой, но баланс: Скарлетт уходила, громко хлопнув дверью, но взбалмошную женщину всегда возвращали назад. Ее мужья были из породы умевших чинить. Но первый брак закончился тем, что Скарлетт надела траур – в двадцать четыре года! – а второй – громким разводом.
Сейчас Кэтти состоит в отношениях с человеком, который постоянно уходит, убегает – даже сейчас, смотрите, он вернулся в дом, чтобы убежать от разговора. Кэтти тоже всегда убегает. Два сапога пара, ей богу. Но дело в том, что если они продолжат убегать, то рано или поздно разбегутся в разные стороны. В этом заключается главная проблема: Скарлетт, несмотря ни на что, не хочет уходить.
И не хочет тем более, чтобы уходил он.
Но конкретно сейчас катился бы он к чертовой матери! – или к своей новой подружке. У Скарлетт – нет смысла кривить душой – немало недостатков, однако неверность не входит в их число. Кэтти, еще в раннем детстве возведшая в идеал счастливый брак, никогда, даже под страхом собственной смерти, не изменила бы своему мужчине. А Цербер, в которого запах чужих женских духов въелся, словно ржавчина в железо, не только заявился к Скарлетт домой, как не в чем ни бывало, так еще и расхаживает по начищенному до блеска паркету, пачкая его грязью с проклятой улицы.
— Что сказал врач? — вопрос обескураживает.
В коридоре мгновенно повисает тишина, перестающая в тяжелое напряжение. Оно настолько сильное, что осязаемое: протяни пальцы – и коснешься.
Сердце пропускает удар.
Откуда он знает? Что ее выдало? Кэтти оставила у него на виду какие-то бумаги? Нет-нет, у нее не было никаких бумаг, а заключение врача, кривой рукой подписанное в кабинете, Скарлетт выкинула в мусорное ведро прямо на пороге больницы. Зачем ей вообще все эти бумажки? Как напоминание о том, что она беременна? Так Скарлетт и так об этом знает и не забывает. Забудешь такое.
Так откуда он, черт возьми, знает?
— С Минни все нормально? — между вопросами проходит не больше тридцати секунд, а ощущение такое, словно несколько дней; Кэтти понимает, что вовсе не ее здоровьем – и не ее положением – интересовался носитель, поэтому с облегчением выдыхает. Но облегчение это совсем недолго царит в ее голове и в ее коридоре – оно сменяется раздражением, стоит проклятым женским духам вновь коснуться обоняния.
— С ней все хорррошо, — холодно отвечает Скарлетт, продолжая неподвижно стоять в коридоре. Обнаженным плечом она прислоняется к холодной стене, руки скрещены на груди, голова слегка приподнята, а взгляд карих глаз ножом врезается в широкую мужскую спину. Так и не скажешь, что Кэтти в любой момент сорвется и проедется острыми коготками по его лицу, расцарапывая в кровь щеки и глаза. — Ты всегда так собирраешься ррешать наши прроблемы? Сбегать на несколько дней, а потом возврращаться и делать вид, что ничего не случилось? И прри этом за три веррсты вонять поддельными духами, как дешевая шлюха из ближайшего бара? — Скарлетт должно быть стыдно, ведь она не позволяет себе так выражаться, но Скарлетт почему-то совсем не стыдно, ей обидно, ей ужасно обидно, и обида эта заставляет резко податься вперед, схватиться за мужское плечо и заставить его владельца развернуться к ней лицом.
На меня смотри. В глаза мне смотри и говори, что у тебя было с той, которая пахнет фальшивыми «Шанель номер пять».
Кэтти боится услышать правду, ведь тогда между ними все кончено – она не настолько низко пала, чтобы водиться с мужчиной, которому не нужна. А если он скажет, что ничего не было, то как ему поверить?
Скарлетт поджимает губы и смотрит мужчине в глаза, она не отводит взгляда, словно хочет заглянуть в самую душу и добраться до истины, хотя и чертовски боится ее. Она не хочет потерять Цербера. Совсем не хочет. Но если он не желает быть с ней, если у него наготове запасные варианты, то лучше доломать окончательно.
Чинить уже нет никаких сил.
— Ты изменил мне? Отвечай, — шипит, словно злая кошка, Скарлетт, сжимая плечо мужчины сильнее. — Отвечай! — срывается на гортанный рык она, когда Цербер не отвечает. Он молчит, и это молчание сердит, раздражает, злит и провоцирует. Кэтти отталкивает носителя, и он встречается спиной с холодильником.

+4

6

Шум воды на долгие три секунды наполняет кухню, а вопрос Катидиса около минуты висит в воздухе. Забавно, что именно на него хотелось бы получить ответ, хотя там же - в воздухе - тяжелым напряжением повисло еще около сотни самых разносортных вопросов, которые следовало бы поставить в приоритет. Катидис приоритеты расставлять научился, делает это умело и по уму, но отчего-то не в этом случае. Катидиса должно бы интересовать собственное благополучие, потому что так привычнее, так свойственнее и необходимее. Но Катидиса интересует благополучие чужого ребенка.
И матери этого ребенка тоже, раз уж на то пошло, но чуть в меньшей степени.
Вода быстро наполняет продолговатый, идеально чистый стакан, долю секунды пузырится, а затем успокаивается, замирает и лишь слабо ударяется о стеклянные стенки, когда мужчина зачем-то поворачивает голову, бросает на девчонку короткий взгляд через левое плечо, после чего возвращается в исходное положение. Вода в стакане снова успокаивается, чего нельзя сказать о Скарлетт.
Катидис будто слышит, с каким скрипом вертятся мысли в ее голове, слышит, с каким свистом - гулким и ненавязчивым - натягивается каждая мышца в ее теле. На деле же он улавливает лишь неровное сердцебиение - на секунду ему кажется, что звук двоится - и то, как Дефо выдыхает после очередного вопроса, заданного все так же обыденно, словно ничего ужасного не происходит.
Катидис знает, что топчется на мине замедленного действия, а Скарлетт, кажется, уверена, что взрывная волна не причинит ей никакого вреда.
В два больших глотка мужчина опустошает стакан. Они камнем падают в пустой желудок, где помимо жидкости с прошлого утра ничего не присутствовало. Дим морщится и облизывает нижнюю губу, еще несколько секунд глядя на пустую тару, в идеально чистом стекле которой хорошо заметно искаженное отражение. У воды неприятный привкус тины, до омерзения ужасный, что хочется выблевать все обратно. Дим морщится снова и еле слышно фыркает, затем ставит стакан на самый край столешницы и подталкивает тыльной стороной ладони вперед, заставив проскользить по ровной поверхности с характерным звоном.
- С ней все хорррошо, - именно это хотел услышать. Убедиться еще раз, хотя уже успел собственными глазами удостовериться, что с Минни все замечательно. Минни жива и здорова, так же излучает счастье и наверняка все еще хочет, чтобы кто-нибудь сводил ее в парк аттракционов.
Дим получил ответ на свой вопрос - приоритетно неправильный - но что делать с оставшейся сотней? Что делать в принципе?
Ему хочется уйти, сбежать от всего этого дерьма, словно побитый пес, трусливо поджавший хвост, но в то же время ему чертовски хочется остаться и сделать все, лишь бы вернуть непривычно семейной - теплой и уютной - жизни привычно спокойное течение.
Он понятия не имеет, как это сделать и с чего начать. Скарлетт знает, поэтому начинает сама: говорит правильные и вполне имеющие место быть вещи, предъявляет мужчине железобетонные факты, а затем требовательно разворачивает к себе, твердо сжав сильное плечо удивительно мягкой ладонью. Катидис чувствует эту мягкость даже через плотную ткань пальто. Катидис морщится и хмурится, потому что от резкого поворота вновь начинает болеть голова (она на самом деле болеть и не переставала).
Девчонка смотрит в глаза слишком пристально, слишком испытующе и с некой... надеждой? Димитрис, возможно, ошибается. Димитрису хотелось бы все ей объяснить, хотелось бы сказать о том, что справиться с дерьмом, творящимся в жизни, он по каким-то причинам не в состоянии, а единственный человек - помимо Скарлетт - который способен вытянуть его из вязкого и топкого болота прежде, чем захлебнется и сдохнет, является женщиной с поддельными, как выразилась Дефо, духами.
Димитрис может все объяснить и даже знает правильные слова, но вместо этого продолжает молча глядеть в блестящие глаза напротив. Почему? Потому что знает одно: на любой его аргумент, каким бы железобетонным он не был, Скарлетт сумеет отыскать сотню возражений. Димитрис понял, что нет занятия бесполезнее и бесперспективнее, чем две вещи: попытаться пересмотреть все серии покемонов, и попытаться доказать женщине, убежденной в измене - обратное.
- Ты изменил мне? Отвечай. - почему-то в голове Катидиса этот вопрос звучит больше с утвердительной интонацией. - Отвечай! - повторяет Скарлетт.
Он молчит; она не сдерживается и толкает, заставив отшатнуться назад и врезаться лопатками в пошатнувшийся от напора холодильник.
Она готова разорвать его на части прямо здесь и сейчас; у него медленно, но верно съезжает от раздражения крыша.
Какого хуя, девочка? - хороший вопрос, оставшийся лишь отголоском в голове Катидиса.
- Я не изменял тебе! - резко отталкивается и в один широкий шаг оказывается рядом со Скарлетт. Вскидывает руку, сжавшуюся в кулак от раздражения, - он не собирается бить, никогда не позволит себе поднять руку на эту девушку. Только не на Скар. Просто вышло как-то машинально.
- Я. не изменял. тебе. - повторяет сквозь зубы, интонационно выделив слова, недобро поморщившись и нахмурившись. Повторяет, словно пытается вдолбить это в ее голову. Не уверен, что получается. Указательный палец еще несколько секунд смотрит в сторону девчонки, тогда как остальные плотно сжаты в кулак. После, сдавленно выдохнув, Димитрис подается назад, увеличивает расстояние и поворачивается к Дефо боком. Выдыхает снова и запускает пальцы в растрепанные темные волосы, загладив назад спавшую на лоб отросшую челку (Дим давно собирается наведаться к знакомому парикмахеру, но все никак время найти не может, - возможно, после сегодняшнего разговора оно появится).
- Ты ведь меня знаешь, Скар. - она знает его лучше, чем кто бы то ни было еще. Даже лучше, чем Делия, с которой мужчина знаком, кажется, целую вечность. Он сам позволил Дефо узнать то, что, казалось бы, знать она никогда не должна была. - А я знаю тебя. - Дим не хотел узнавать, потому что считал их слишком разными для совместной жизни, но все получилось как-то само собой. И необходимой Скарлетт стала не потому, что Дим желал любыми способами ее заполучить, а лишь из-за того, что так легли карты. Он не против вовсе, но иногда - особенно в моменты ссор - невольно думает: "в какой момент все пошло по пизде и почему я во все это ввязался?".
Потому что карты легли в незамысловатый роял флеш.
- А еще я знаю, что вот это все, - повернувшись, в воздухе он чертит указательным пальцем круг, имея ввиду все то, что происходит в данный момент. - обязательный ритуал, сопряженный факт того, что ты меня знаешь. Оказывается, знаешь не так хорошо, клишируешь из раза в раз то, за что зацепилась в самом начале. Думаешь, что я трахаю каждую встречную бабу, потому что именно таким оказалось твое первое впечатление обо мне? - Дим ухмыляется и фыркает. Он знает, что именно так думает Скар. Он видит это в ее взгляде каждый раз, когда задерживается дольше лично отведенного для него времени. Он не собирается жить по графику, написанному изящной женской рукой, потому пытается привыкнуть к постоянному выяснению отношений. - Я не настолько ублюдок, каким ты меня представляешь. И у меня, представь себе, есть подруги, - одна подруга, раз уж на то пошло. - которые пользуются поддельными духами и с которыми я не трахаюсь. Но ты, наверное, все уже за меня решила. Похуй. - отмахивается и вновь отворачивается, берет стакан и, быстро наполнив его водой, залпом выпивает.
Димитрис никогда не заикается о толпах поклонников Скарлетт, которые дарят цветы и дорогие подарки, с которыми она любезничает и флиртует для того, чтобы почесать чувство собственного великолепия, купаясь в восхищенных взглядах. Димитрис не говорит о том, насколько яростным бывает желание разорвать глотки каждому из них.
Димитрис не устраивает сцен ревности, потому что Скарлетт умело делает это за двоих.
- Почему ты цепляешься за посредственное, отказываясь понять очевидное? - он со звоном ставит стакан на столешницу, в которую упирается обеими руками, сутулится и несколько секунд скользит взглядом по неровным мраморным вкраплениям. - Если бы я хотел трахаться с другими бабами, то не стоял бы сейчас здесь. И уж точно не стал бы оправдываться, выслушивая все это дерьмо. - Дим на бесшумном выдохе отталкивается и разворачивается. Медлит, пристально смотрит в глаза, а затем спрашивает:
- Все еще думаешь, что я тебе изменил?
От ответа будет зависеть абсолютно все.

+4

7

Цербер подается вперед, он словно с места срывается, и вскидывает массивный кулак, норовя познакомить сбитые костяшки с красивым лицом Скарлетт, но вовремя опоминается и дает по тормозам, делает предусмотрительный шаг назад. Львица чисто инстинктивно – машинально и неосознанно – жмурится и  отводит голову в сторону, прижимая подбородок к испуганно вздернутому плечу. Это происходит на уровне рефлексов – все равно, что зажмуриться при прикосновении лимона к губам. Но вот вкус проходит и остается послевкусие; Кэтти, выждав несколько мучительно долгих мгновений, понимает, то буря миновала – да и не буря это была, а так, слабый порыв ветра деревья из стороны в сторону покачал. На выдохе она выпрямляется и расправляет изящные плечи, вскидывает гордый подбородок и рассерженно смотрит на Димитриса. Все в ее красивом лице говорит, нет, кричит о том, что буря еще впереди, и теперь именно Скарлетт станет ее первоначалом.
Да как он посмел поднять на нее руку!
Неважно, что рефлекторно; неважно, то передумал; факт остается фактом – он это сделал. Спустить дело на тормозах Кэтти не может, ведь тогда Цербер – да и любой другой мужчина – увидит в ней боксерскую грушу. Скарлетт, даже будучи обычным человеком, не оставила бы такой поступок без наказания, а со способностями и подавно. В ее мягких ладонях гнездятся чудовищная сила, ловкость и грация, львиная гордость – и все это рвется наружу, когда Скарлетт чувствует себя обиженной, униженной и оскорбленной. 
Немейского льва внутри себя Кэтти старается контролировать всегда и везде, но в последнее время – и теперь она знает причину вспыльчивости – не хочет, а иногда даже не может.
Поджав губы и нахмурив брови, Кэтти подается вперед, но что-то, словно невидимые путы, сковавшие сухожилия, ее останавливает. Скарлетт медленно тормозит, машинально цепляясь ладонью за гладкую столешницу. Омерзительная слабость, липкая и холодная, зарождается в самом низу живота и стремительно расползается по телу, сковывает конечности и мысли. До головы она тоже добирается и плывет перед глазами тошнотворным туманом. Кэтти мгновенно бледнеет; на длинной бронзовой шее выступает испарина. Ее бросает из холода в жар и обратно, словно чья-то невидимая рука то выворачивает кондиционер рядом с ней на самый максимум, то на самый минимум. Отвратительное состояние, уже знакомое Львице.
Будучи беременной первым ребенком, Кэтти прикладывала максимум усилий, чтобы никто об этом не узнал. Не из стыда и не от любопытных глаз, а потому что заметно округлилась. Ей, привыкшей всегда быть стройной и красивой, вовсе не хотелось падать в глазах окружающих до «смотрите, наконец-то растолстела», хотя даже на последних месяцах Кэтти нельзя было назвать толстой, а на первых и подавно. Но в том, что касается внешнего вида, Скарлетт не переубедить: если она решила, что толстая, значит толстая. Она до победного носила узкие платья и высокие каблуки, дабы скрыть заметно округлившийся живот, несмотря на строгие указания доктора ни в коем случае этого не делать. Из-за постоянных попыток стать стройнее Кэтти страдала – у нее жутко ныла спина, болел живот, кружилась голова, а порой даже кислорода не хватало, и Скарлетт задыхалась. Но ничто не могло ее заставить бросить узкие платья и высокие каблуки.
То же самое происходит с Кэтти сейчас.
Но это не страшно, подождите еще две минуты, и пройдет.
Ее действительно отпускает; Скарлетт выпрямляется, продолжая опираться правой рукой, опоясанным изящным браслетом из белого золота, на столешницу, поднимает голову и исподлобья смотрит на Цербера. Он, выгадав удачный момент, говорит, и Кэтти не перебивает.
Пока она его слушает – и слышит, что важнее – то невольно вспоминает мать. Она – манерная чопорная англичанка, сдержанная и холодная, но удивительно добрая и правильная – старалась передать собственные качества, которые считала обязательно положительными, единственной дочери. Она хотела сделать из Кэтти леди, которой сама являлась. Это не только ее мнение – так считали все и видели в ней образцовую англичанку, сошедшую со страниц старых романов. Многие ей подражали, и Скарлетт в том числе, но ничего у нее не получалось: Кэтти была совсем иной породы. Она пошла в отца не только характером, но и внешностью, а отец – этот коротышка с задорным ирландским характером и с пышной каштановой гривой – был непоседой, заводилой и затычкой в каждой бочке. Активный, живой, веселый, он отличался добротой, простодушием и тягой к прекрасному. Благодаря последнему качеству он влюбился в мать, а благодаря всем остальным – она влюбилась в него. У них, конечно, бывали ссоры, которые почему-то не выходили за двери спальни. Скарлетт и ее брат – Мэтт – никогда не видели и не слышали, чтобы родители бранились громко, шумно и со скандалами. Когда Кэтти, приготовившаяся съезжать от родителей, спросила мать о секрете столько крепких семейных отношений, она привычно спокойным и ровным голосом ответила: «когда вы ругаетесь, вы должны помнить, что вы вдвоем против проблемы, а не против друг друга». Кэтти запомнила эти слова, как и слова ныне покойной бабушки про «чинить, а не выбрасывать», но все советы ограничиваются только теорией, а не практикой.
Кэтти не умеет молчать там, где хочется сказать; она не может подавить в себе желание проехаться хлесткой ладонью по щеке человека, который злит и раздражает; она не в состоянии успокоить разгорающийся в груди пожар, даже если понимает, то это необходимо. В этих далеко не положительных качествах, абсолютно противоположных тем, которым ее наставляла мать, можно выцепить, если постараться, плюсы: честность и искренность. Если Скарлетт злится, то она не может притвориться спокойной, если она рада, то не в силах изобразить расстройство.
И если у Скарлетт есть, что ответить, то молчать она не будет.
— Поставь себя на мое место. Ты уходишь, как только появляется проблема. Скажи, почему там, возле этого проклятого парка, ты не остановил меня? Я поступила неправильно, я разозлилась и вспылила, но ты был рядом со мной, но что важнее – в тот момент ты соображал. Но вместо того, чтобы заставить меня соображать, ты просто опустил руки и ушел. Я чуть не потеряла дочь, я разозлилась и убила человека, а ты просто ушел, — Скарлетт опускает глаза и касается взглядом собственных белых туфель, но мгновенно поднимает голову и теперь всматривается в сад, такой спокойный и уютный, хоть и припорошенный дождем там, за окном. — Наверное, потому что ты мне ничего не обещал. Ты можешь уходить, когда угодно, и возвращаться тоже, потому что ты свободен от обязательств и обещаний. Ты можешь вернуться домой, — домой! — через три дня, пьяный и пахнущий чужими женскими духами, потому что другого ты не обещал. Это очень удобно.
Кэтти смолкает, чувствуя вдруг, как все внутренности, находящиеся в самом низу живота, сжимаются, стискиваются и стягиваются в тугой тяжелый узел. Ей холодно и даже немного страшно: Скарлетт понимает, что впереди – ключевой поворот, который либо сведет их вместе, либо разведет окончательно.
— Я тебе верю. И я не хочу, чтобы мы расставались. Но дальше так продолжаться не может: ты либо уходишь, либо не уходишь, — больше никогда не уходишь.
Скарлетт не смотрит на Димитриса – боится увидеть совсем не то, на что так искренне надеется. Пока Кэтти ждет его ответа, его реакции, проходит целая вечность. Кажется, вокруг нее замирает все: время, пространство, движение Земли  и Солнца и даже Минни как будто перестает возиться с игрушками на втором этаже.
Птицы – и те замолкли и ждут.

+3

8

Димитрис не собирается ставить себя на место Скарлетт. Димитрис прекрасно понимает, что ей тоже приходится не сладко, но сделать с этим ничего не может. Он уже не раз говорил девчонке о том, что связалась она далеко не с тем человеком - и Димитрис до сих пор придерживается этого мнения. Придерживается, но чем дальше заходят их непростые отношения, тем чаще мнение это прогибается под всеми теми качествами, которые присущи Скарлетт. Она невероятно красива, она умна и расчетлива, она хладнокровна, но хладнокровие это лишь прибавляет девчонке необъяснимого, но притягательного шарма; она нередко идет наперекор желаниям и просьбам Димитриса, она злит его и выводит из себя с незавидной частотой, но в то же время у нее получается из злости этой выносить тот необходимый опыт, который в нужный момент помогает усмирить живущего внутри мужчины зверя - и речь тут идет не только о Цербере. Она научилась успокаивать Димитриса ласковыми и аккуратными прикосновениями, мягкими взглядами и тихими, ровными, словно нетронутая ветром водная гладь затерянного в лесах озера, словами, но с одной лишь оговоркой: злость не должна быть направлена в сторону Скарлетт.
Но что делать, когда именно девчонка становится причиной раздражения?
Катидис не знает, до сих пор не смог найти ответ на этот вопрос, потому и уходит каждый раз, оставляя Скар один на один с собственными мыслями и ощутимой тяжестью неграмотных поступков на изящных плечах. Катидис уходит, потому что боится: спровоцировать на более серьезные ссоры, наговорить лишнего, подлить масла в и без того полыхающий огонь. Наделать глупостей.
Катидис ничего из этого не хочет, потому предпочитает оказаться как можно дальше, искренне считая, что так будет лучше. Он не подозревает даже, что это самое "лучше" распространяется исключительно на него одного, клеймит, тем самым оставляя где-то в области лопаток выжженное "эгоист".
Катидис и правда эгоист - всегда был эгоистом и, кажется, всегда эгоистом останется. Он знает, что не сможет дать Дефо все то, в чем она привыкла нуждаться: восхищенные взгляды, льющиеся, словно мед, приторно-сладкие комплименты, дорогие подарки и постоянное возведение ее в статус богини. Он знает, что не сможет стать для Дефо цепным псом, который будет верно выполнять каждую ее команду, который будет радостно вилять хвостом и терпеливо дожидаться момента, когда хозяйская ладонь - мягкая и необходимая - погладит по растрепанной холке или кинет желанную кость. Он знает и то, что Дефо не перестанет видеть в нем конченого бабника даже в том случае, если Димитрис торжественно поклянется в верности, закрепив клятву собственной кровью. В голове Дефо слишком цепко закрепилось это клише, а у Димитриса вряд ли хватит сил, чтобы убедить ее в обратном.
Даже сейчас, когда Дим говорит, когда пытается донести до девчонки простую истину, пытается вдолбить каждое сказанное слово в голову так, чтобы они остались там, закрепились и напоминали о себе при каждом удобном случае, то не видит в глазах напротив и толики понимания, будто все, что только что было сказано - в одно ухо влетело, а в другое вылетело.
Впрочем, в нестабильности отношений всегда виноваты двое. Скарлетт ведь тоже говорит, тоже пытается донести до мужчины собственную точку зрения, но, раз уж на то пошло, встречается с таким же отсутствием ярко выраженного понимания. Катидис упрямится не потому, что так вдруг ему захотелось, а лишь из-за того, что боится признать очевидное: Скарлетт нужна ему не из-за ахуенного тела или не менее ахуенного секса; не для того, чтобы погладить собственное превосходство перед другими мужчинами, мол, смотрите, я отжал для себя самую ахуенную девчонку. Скарлетт нужна Катидису, потому что Катидис любит, но почему-то отказывается с этим мириться и уживаться.
Прошло уже столько времени, парень. Может, пора уже взять себя в руки и перестать быть уебком?
- Я тебе верю.
Эти слова гулким эхом начинают скользить по сознанию, вертятся и извиваются, ударяются о его стенки и заставляют мужчину на мгновением прикрыть глаза и выдохнуть. Ему достаточно собственных мыслей, достаточно причин, из-за которых единственное, что хочется сделать - залить в себя добротную порцию алкоголя, забыться, а потом следующие несколько дней старательно выбивать из себя все это дерьмо изнурительными тренировками в спортивном зале, расположенном недалеко от холостяцкой квартиры. Можно и в зале при штабе, но слишком много людей, слишком много вопросов и лишних раздражающих факторов.
Верю, верю, верю, - продолжается в голове трель, из-за которой Катидис, открыв глаза и коротко посмотрев на Скарлетт, выглядит вдруг так, словно последнее, что он желает сейчас слышать - ее слова о вере.
- И я не хочу, чтобы мы расставались. Но дальше так продолжаться не может: ты либо уходишь, либо не уходишь.
Дим тоже не хочет, чтобы они расставались. Но чтобы так продолжалось и дальше, Диму не хочется еще больше.
И Дим молчит почти сорок восемь секунд, каждая из которых тяжелым звоном кувалды о наковальню ударяет по вискам.
- Я и не планировал тебя отпускать. - его голос звучит спокойно, сквозит неприкрытой усмешкой даже не смотря на то, что брови сердито сведены к переносице, а Катидис глядит на Скар слегка исподлобья. - Но ты права: дальше так продолжаться не может. Я объясню тебе, почему каждый раз ухожу. И я скажу то, что тебе вряд ли понравится... - мужчина делает вынужденную паузу для того, чтобы сложить воедино разнобойные, бьющиеся в голове мысли. - Ты правильно заметила, что я никогда и ничего тебе не обещал, не клялся в вечной любви и железобетонной верности. Но зато я обещал самому себе, что никогда не стану перегибать палку. - он и правда как-то раз словил себя на этом странном обещании, ведь понял вдруг, что дерьма в жизни девчонки и без этого хватает. Удивительно то, как она со всем этим дерьмом справляется: умело и хладнокровно.
У Димитриса подобное получается не всегда, потому Димитрис и становится причиной, по которой утренний выпуск афинской газеты периодически пестрит броскими заголовками о найденных трупах. Или о разгуливающем в пригороде звере огромных размеров.
- Меня косоебит от одной только мысли, что в порыве гнева могу сделать то, о чем потом буду жалеть. Я не хочу жалеть, - и так слишком часто стал это делать. - потому ухожу туда, где могу успокоиться и перебеситься. И секс, раз уж на то пошло - далеко не главное успокоительное. - Дим усмехается, хотя вообще не до этого.
Проходит еще около десяти секунд, за время которых тишину кухни нарушают лишь тикающие часы, покоящиеся на левом запястье мужчины.
- Скар, - зовет Катидис. Голос становится на пол тона ниже, но остается привычно хриплым. - будем справедливы: ты ведь не перестанешь обвинять меня в изменах, даже если я пообещаю измениться; а я не стану этого обещать, потому что могу никуда не уходить, могу предупреждать о том, что не появлюсь пару дней, но чувствовать чужие женские духи, по возвращении, ты все равно не перестанешь. - это наверняка неприятно слышать, но Катидису больше не хочется говорить о том, что он не предупреждал. - Хочешь ты этого, или нет, но в моей жизни будут присутствовать женщины помимо тебя, с которыми меня не связывает ничего, кроме дружеских или рабочих отношений. - Дим вдруг делает шаг вперед, сокращает расстояние и приподнимает голову Дефо, коснувшись согнутым указательным пальцем подбородка. Дим хочет, чтобы она не отводила взгляд, хочет видеть ее глаза и понимать, что она его не только слышит, но и слушает. - А знаешь, что самое главное? - голос становится чуть громче, а губы непроизвольно кривятся в легкой усмешке, - Дим словно сам не верит, что собирается произнести это вслух. - То, что ни одна из этих женщин не сможет стать для меня такой же важной, как ты.
Катидис хотел бы увидеть в глазах Скарлетт блеск, который видел в те редкие, как оказалось, моменты, когда все у них было замечательно. Катидис хотел бы услышать от Скарлетт то, что сможет дать их дерьмовой жизни совместное продолжение. Но единственное, что Катидис видит - вновь побледневшие щеки, тусклый, будто бы мутный взгляд, и прерывистое дыхание.
Катидис вновь хмурится, бегло окинув лицо девчонки взглядом. Ему не нравится, что уже второй раз за последние несколько минут ей становится хреново. Его напрягает ее состояние, его напрягает это ебучее непонимание, а потому и раздражение не заставляет себя долго ждать.
- Че с тобой не так? - требовательно спрашивает, в то время как ладони находят свое место на женских плечах, - Дим сжимает их недостаточно сильно для того, чтобы причинить боль, но достаточно для того, чтобы не позволить Дефо сдвинуться с места или высвободиться. Словом, высвобождаться она и не собирается. Не в состоянии, как оказалось.
И Дим невольно слышит в напряженной тишине не только сбивчивое сердцебиение Скарлетт, но и еще одно - едва уловимое, ровное. Непонятное. Ему хочется думать, что это Минни, которая безмятежно играет на втором этаже, но, вскинув голову и сощурившись, вновь прислушавшись, Дим понимает: нет, это не Минни.
- Скар, - более сердито зовет мужчина, переметнув взгляд обратно - к чужим глазам. - это ведь то, о чем я думаю?
А по сути: ни о чем он не думает, безвольно наблюдая за тем, как пазл в голове собирается самостоятельно.

Отредактировано Dimitris Katidis (17.06.2018 20:13:47)

+3

9

— Но ты права: дальше так продолжаться не может.
У Скарлетт перехватывает дыхание, она понимает, что вот-вот, еще мгновение, и все решится. Цербер сильной рукой, властной и решительной, поставит жирную точку в их отношениях. Или многоточие. Или запятую. Знаков препинания много – не сосчитать, и только одним богам известно, что выберет носитель.
Не в силах совладать с горькой иронией, Кэтти едва заметно – совсем незаметно – улыбается. Вы только подумайте, еще полгода назад она всеми правдами и неправдами, всеми силами хотела избавиться от мужчины. Скарлетт не давала ему ни прохода, ни вздоха, ни жизни, потому что ненавидела непокорность, которой была пропитана каждая клеточка его сильного тела. Кэтти, привыкшая подчинять одним лишь ласковым взглядом, столкнулась с непробиваемой стеной и как бы ни старалась, как бы ни силилась, не могла с ней совладать. А решение оказалось простым: в стене теплилась дверь. Она открывалась не силой, пропитанной жгучей ненавистью, а нежностью, теплом и заботой. Скарлетт, быстро смекнув это, приготовилась к очередной войне – и неважно, что оружие пришлось сменить. Она втянула в войну Цербера, надеясь приручить, и не заметила, как приручилась сама.
Полгода назад Кэтти всадила ему нож в живот, искренне надеясь отправить непокорного пса на тот свет. Сейчас она – видит бог – убьет любого, кто посмеет причинить ему вред. Только Скарлетт смеет его обижать! Только она имеет на это право.
В этой кухне с начищенными до блеска полами и с тарелками, блестящими в свете ноябрьского солнца, только Цербер может обидеть Скарлетт. И это будет больнее, чем острие кровожадного ножа в самый низ живота. За все приходится платить, и настала очередь Кэтти. Бумеранг работает в любое время суток, независимо от местонахождения и настроения.
— Меня косоебит от одной только мысли, что в порыве гнева могу сделать то, о чем потом буду жалеть. Я не хочу жалеть, потому ухожу туда, где могу успокоиться и перебеситься.
Скарлетт чувствует облегчение, ведь Димитрис объясняет ей собственное поведение, делится чувствами и мыслями, и это чертовски хорошо. Если бы он хотел уйти – уйти навсегда – то не стал бы разглагольствовать здесь и сейчас. 
Львица так боится потерять его, но не делает ровным счетом ничего, чтобы это предотвратить. Черт. Черт возьми! Бездействие раздражает, сердит и расстраивает ужасно, но Скарлетт ничего не может с этим поделать: не хочет. Кэтти имеет полное право рассказать носителю о том, что находится в положении, и это положение совсем скоро доползет до критической отметки в четыре месяца, но не хочет. Она не хочет заставлять его оставаться рядом.
Она хочет, чтобы он самого этого захотел.
Все в нем борется с ошейником и с поводком. Если он останется рядом с Кэтти из-за ребенка, привяжет себя, то рано или поздно не выдержит и сорвется. Скарлетт останется одна. Снова.
Медленно поворачивая голову в сторону мужчины, Львица отрывает взгляд от сада, припорошенного мелкими и блестящими, словно прозрачные бусины, дождевыми каплями и смотрит на носителя. Взглядом теплым и темным, немного тревожным она гладит его морщины. Он стал ей так дорог, словами не описать как дорог.
— Это не так работает, — это не должно так работать, —  все будет хорошо, если мы будем ругаться, а потом мириться. И все будет плохо, если мы совсем не будем ругаться. Или не будем мириться. Если бы не ушел тогда, мы бы помирились уже через пару часов, возможно, прямо там, в больнице, найдя уютный уголок, — на мгновение в ее темных глазах вспыхивает соблазнительное пламя, но тут же меркнет, словно и не было вовсе – показалось, наверное. — Но ты ушел на несколько дней, и это слишком много, чтобы просто забыть и не обращать внимания, — Скарлетт закусывает нижнюю губу и опускает глаза, обрамленные длинными черными ресницами, а потом подается ближе к мужчине и кладет мягкую ладонь на небритую щеку. Она не надавливает, не заставляет повернуть голову и посмотреть в глаза, это просто прикосновение. Что ни говори, но Скарлетт чертовски соскучилась по носителю.
— А знаешь, что самое главное? То, что ни одна из этих женщин не сможет стать для меня такой же важной, как ты.
Скарлетт улыбается, но улыбка получается горькой и вымученной: слова, тихим хрипом сорвавшиеся с губ мужчины, приятны и непривычно красивы, но вовсе не их так хотела услышать Кэтти. Цербер ведь не сказал ничего нового: Скарлетт и так  знала, что важна для него, иначе зачем бы он каждый раз возвращался именно к ней?
Он снова ничего ей не пообещал.
Она снова осталась в холодной неопределенности.
Кэтти не подает вида, стараясь скрыть расстройство, только ладонь убирает, руку опускает и снова поворачивается к окну. Стеклянным взглядом она смотрит на качели и думает о том, что следующей весной их необходимо покрасить. Краем глаза Львица вдруг цепляется за Цербера, который поднимает голову, прикрывает глаза и как будто прислушивается. Острый собачий слух позволяет ему уловить то, что обычный человек уловить не в силах. И Кэтти почему-то сразу понимает, в какой именно звук он вслушивается.
У нее спирает дыхание, а сердце пропускает несколько ударов; у нее внутренности боязливо сжимаются в тугой тяжелый ком и стремительно падают в пятки; у нее сосет под ложечкой. Скарлетт хочется сбежать, но сильные мужские руки вдруг находят пристанище на изящных женских плечах и обездвиживают, отрезают пути к отступлению. Господи, какие тяжелые они, руки эти! Скарлетт сейчас просто сломается под их весом.
Отпусти, отпусти, отпусти!
Кэтти не готова сейчас раскрывать всю правду, потому что… потому что ничего он ей не обещал. Потому что он останется с ней – если останется – только из-за ребенка. Он привяжет себя, закует в ошейник, а потом, когда поводок затрещит по швам, обвинит во всем Скарлетт.
Скарлетт чертовски надоело быть во всем виноватой.
— Скар, это ведь то, о чем я думаю?
У нее слезятся глаза, и Кэтти не может это контролировать.
У нее имеется сильное желание оттолкнуть его, источник ее вечных проблем и бед, отвесить пощечину – и катился бы он к чертовой матери.
Кошка. Она завела кошку, это ее сердцебиение он слышит.
Или Минни притащила с улицы выпавшего из гнезда птенца.
— У тебя будет сын, — доктор сказал, что это точно мальчик, что сомнений нет, сами посмотрите на экран: видно все и даже больше.

+4

10

Удивительно. Удивительно все, что происходит здесь и сейчас: в этой слишком светлой и теплой кухне; в этом доме, куда Цербер из раза в раз возвращается - иногда, откровенно говоря, возвращается против собственной воли, - просто в какой-то момент обнаруживает себя на знакомом пороге, перед знакомой дверью, из-за которой доносится знакомый детский смех. И в этой жизни, которая долгие сорок лет не отличалась особым разнообразием, а лишь въедалась в мужчину привычно дерьмовой размеренностью, но как-то раз вдруг заискрилась броскими красками, в которых первое время преобладало два цвета: карий, с оттенком молочного шоколада, который Цербер видел в глазах Скарлетт, и медленно сочащийся багровый, который ему же как то раз довелось увидеть на собственной руке, прижимающей ножевую рану на левом боку.
Димитрис не подозревал даже, что в желании оказаться как можно дальше от настырной девчонки, заебавшей до неприятного зубного скрежета, он лишь сильнее привяжет себя к ней, почувствовав то, что чувствовать не должен. Димитрис потому и отказывается принимать очевидный факт, ведь для него все эти отношения - то, что далеко не новое, но слишком хорошо забытое старое. Настолько хорошо, что мужчина успел сотню раз забить, успел отвыкнуть и никогда не совался в слишком непроходимые дебри, которыми устелена нелегкая тропинка взаимоотношений. А потом появилась Дефо. Слишком привлекательная, слишком сексуальная, но в то же время слишком настойчивая в своем желании нацепить на зверя поводок и намордник.
Цербер сопротивлялся, Цербер злился и испытывал непреодолимое желание сомкнуть на тонкой шее свои острые, словно знаменитый японский меч мастера Мурамасы, зубы. Цербер не желал становиться ручным псом, не желал подчиняться требовательным приказам какой-то там девчонки, в то время как Димитрис, скользящий насмешливым взглядом по изящным изгибам женского тела и отпускающий едкие комментарии, даже представить себе не мог, насколько быстро праздный интерес перерастет в данность. Быстро и совершенно неожиданно. Димитрису кажется, что случилось это в тот самый вечер, в том самом ресторане, где Скарлетт, желающая расставить все точки по своим местам, вдруг предложила мужчине переехать. Зачем именно? Не знал, но подозревал, что девчонка сама не особо осведомлена была на этот счет. Почему согласился? Не знал тоже. Возможно, решил таким образом усложнить жизнь Скар, но не подумал о том, что себе усложнит жизнь гораздо сильнее.
Жалеет ли он о том, что пошел этой тропинкой? Иногда случается, откровенно говоря, но все сомнения разом перечеркиваются, когда мягкая ладонь девушки опускается на его щеку, когда губы начинают припухать от несдержанных поцелуев, а сухие, грубые ладони беспрепятственно исследуют великолепное тело.
Скарлетт права: они могут ссориться, а потом мириться; Дим может никуда не уходить, из раза в раз пропуская через себя все эти дерьмовые потоки негатива, переплетающиеся с ярко выраженным раздражением; Скарлетт может сводить на нет ругань, успокаивая Катидиса точно так же, как и распаляя в нем злость, но почему-то зачастую этого не делает, а Катидис, в свою очередь, знает, какие слова - красиво приукрашенные, снисходительные, те, которые девушка хочет слышать -  следует говорить, дабы утихомирить Скарлетт, но почему-то вместо этого произносит лишь правду - резкую и местами грубую.
Они оба, раз уж на то пошло, подбрасывают в разгорающийся костер поленья, хотя должны лить в него воду.
Димитрис, заметивший резко изменившееся лицо Дефо, списывает все на хреновое самочувствие, а потом зачем-то прислушивается. Ему не обязательно концентрироваться, чтобы услышать то, что обычному человеку услышать не дано, особенно, если находится в тихой кухне. Димитрис прислушивается, но вместо закономерно неровного сердцебиения девушки, взвинченной происходящим, слышит ровное "тук-тук-тук". Это не Минни. Это не птица, сидящая на раскидистой ветке дерева у самого окна.
Это, видимо, тот, чье присутствие Скарлетт пыталась скрыть.
Катидис не понимает, потому что с подобным никогда не сталкивался. Катидис хмурится, потому что злится. Катидису остается лишь догадываться, когда девчонка собиралась ему все рассказать.
Он продолжает сдавливать пальцами ее плечи, продолжает смотреть в глаза, которые вдруг начинают слезиться. И он теряется, на мгновением замерев, когда Скар говорит самое важное:
- У тебя будет сын.
Димитрису не раз доводилось слышать синонимальные этой фразе слова. Димитриса не раз пытались удержать пресловуто-мнимой беременностью обиженные и оскорбленные девчонки, которых он открытым текстом слал нахуй вместе с ненужным ему детенышем. Димитрис открыто насмехался над угрозами, а потом с громким хлопком закрывал дверь перед носом взбудораженных особ и возвращался к делам, еще какое-то время невольно выслушивая гневные фразы с лестничной клетки - спасибо, Цербер, за дарованный острый слух.
До этого момента носитель не думал даже, что все обернется вот так. В любой другой ситуации, окажись на месте девчонки кто бы то ни был еще, носитель наверняка усмехнулся бы, послал куда подальше, а потом ушел. Но перед ним стоит Скарлетт, чей макияж грозится размазаться от скользящих по бледным щекам слез. Перед ним стоит девушка, которая вынашивает его ребенка. Сына, которого Димитрис всегда хотел, но о котором позволял себе мечтать лишь в моменты глубокого опьянения.
Пальцы перестают сжимать плечи, медленно скользят по ним вниз до тех пор, пока мужчина, шумно вдохнув носом воздух, не отступает на пару небольших шагов в сторону, повернувшись к Скарлетт боком и на долю секунды прикрыв глаза. Дим делает еще один вдох, левой рукой подпирает бок, задерживает дыхание, округлив щеки, и запускает пальцы правой руки в волосы на затылке; сжимает их и тут же выдыхает через приоткрытые губы.
Он словно забывает, что в кухне присутствует еще и девчонка, а когда вспоминает - опускает руки и возвращается к ней, сокращает расстояние до предельного минимума, после чего заводит одну руку ей за спину, предплечьем надавливает на шею, прижимает к себе и утыкается носом в волосы, от которых приятно пахнет персиком и, возможно, какими-то эфирными маслами.
Димитрис не разбирается в этом.
Димитрис улыбается криво, о чем Дефо остается только догадываться.
У Димитриса все еще невидимым клеймом горит в области лопаток болезненное "эгоист", но на это становится плевать, потому что Димитрис готов поклясться: он дьявольски рад этой новости.
- Скар, - зовет, чувствуя, как ее плечи едва заметно подрагивают. Не отдаляется. Не хочет и не может. - Скар, - повторяет, будто впервые в жизни пробует ее имя на вкус. - я не обещаю, что стану для тебя идеальным мужчиной. Ты знаешь, что из меня уже ничего не слепить. - голос звучит приглушенно и тихо, потому что Катидис все еще утыкается носом в ее волосы. Но он знает, что Скарлетт все слышит. - Но я могу попытаться стать для ребенка хорошим отцом. - усмехается, потому что все это звучит, с его точки зрения, крайне смехотворно. - Скар,- в который раз за сегодняшний день он это произносит? Третий? Пятый? Неважно.
Катидис слегка отдаляется, чуть опускает голову и исподлобья смотрит в блестящие от слез глаза.
- Я не буду обещать то, в чем не уверен. - то, что в один прекрасный момент, будучи раздраженным и злым, он не решит уйти. -  Но я обещаю, что перестану уходить от проблем, пропадая со всех радаров. И это не из-за твоего положения, а потому, что ты говорила правильные вещи.
Лучше уж Катидис будет слабым перед обстоятельствами, чем станет трусливо от этих обстоятельств скрываться.

+2

11

С тех пор, как Скарлетт переступила порог городской больницы, прошло три с половиной дня (а точно не три с половиной года?). Все это время Кэтти старательно загружала себя работой, чтобы не думать о Цербере. Она знала, что стоит взять перерыв, и мысли превратятся в озверевших голодных гиен, учуявших долгожданную падаль. Проклятый мозг иногда действует независимо от желаний и потребностей, а порой и вовсе наперекор им. Скарлетт не хотела думать. Вообще. Любая мысль могла вспыхнуть праведным пламенем и поджечь другие мысли, словно спички, и небольшой безобидный огонь рано или поздно перерос бы в настоящий пожар – страшный, болезненный, жадный, пожирающий все на собственном пути. Он мог заживо сожрать Скарлетт, безжалостно опустошив ее изнутри.
Поэтому Скарлетт не думала. Она работала.
Бумажной волокиты накопилось немало, и Скарлетт без энтузиазма, но с должной ответственностью разгребала многочисленные отчеты. Красивые карие глаза, обрамленные длинными черными  ресницами, вчитывались в буквы, складывая их в слова и в предложения, но большинство абзацев как будто влетали в одно ухо и в другое вылетали, не оставляя и следа в голове. Приходилось перечитывать текст по несколько раз, чтобы понять его, осознать и осмыслить.
Порой Скарлетт казалось, чтобы буквы над ней смеются.
Ей это, конечно, быстро надоело, не надоело даже, а осточертело. Отбросив так и не подписанные отчеты, Кэтти долго всматривалась в картину со львами, пьющими воду из родника, что висела с правой стороны от стола, но вдруг поняла, что думает. Думать нельзя! – прикрикнула она на себя и поднялась с места. Если Кэтти не может работать с теорией, то займется практикой – у нее несколько грязных повстанцев схвачены и ждут приговора в местной тюрьме. Такая работа, конечно, выматывает страшно, зато и глазом моргнуть не успеешь, как пора идти домой.
А домой Скарлетт вообще не ходила. Она, если очень хотела спать, звонила в ближайший отель и заказывала самый дорогой люкс с огромной ванной и с высокими потолками, на которые из-за усталости не обращала никакого внимания, а однажды и вовсе осталась ночевать в Штабе. Она сейчас даже не помнит, где именно заснула: в своем кабинете или на одной из коек в госпитале.
С пленниками –  с этими грязными, потными и окровавленными людишками – Скарлетт работать нравилось. Животный страх в их глазах грел чувство собственного великолепия, а тщательно скрываемая надежда, что тлела в каждом взгляде, в каждом жесте и в каждом слове, ласкала гордость и лишний раз доказывала, что Скарлетт выбрала правильную сторону. И все же зловония, исходившие от пленников, их страшный внешний вид утомляли Кэтти. Ее обостренное обоняние, спасибо чудовищному Немейскому Льву, обострилось еще сильнее, и Скарлетт казалось, что запах пота, крови, рвоты и мочи, стоило ей ступить на порог тюремной камеры, въедался под кожу. Она не могла находиться рядом с пленниками долго.
Казалось, все было против Скарлетт, и она почти опустила руки, как раздался звонок из больницы: сообщили, что Минни пришла в себя. Очень неохотно Кэтти поехала забирать дочь, прекрасно понимая, что придется вернуться в дом, который и домом назвать язык не поворачивается. Но стоило переступить родной порог, и Скарлетт мгновенно нашла себе занятия по душе: она прибиралась, готовила, стирала, вытирала пыль с полок, раскладывала собственное нижнее белье по цвету и по настроению (не будет же она надевать вот этот черный кружевной комплект, такой сексуальной, находясь в плохом расположении духа!), избавлялась от немодных платьев, выкидывала старые туфли. Даже Минни она подстригла и заплела ей такие косички, что девочка наотрез отказывалась их трогать следующие несколько дней – так ей понравилась новая прическа.
Но самое главное – Скарлетт совсем не думала.
Она не думала о себе и не думала о Цербере.
Она не думала о них.
Это ей откликнулось. Стоило рассказать мужчине правду, признаться в том, что беременна, и мысли – те самые, злые и голодные, словно гиены – сорвались с места и слетелись на торжество. Кэтти только сейчас понимает, что все это время переживала о том, вернется ли Цербер и что ей скажет, что она ему скажет, и ни разу не подумала о главном: а нужен ли ему ребенок?
Нужен ли им ребенок?
Это вопрос возникает только сейчас и делает это громко и тяжело, словно чугунным молотком по голове бьет. После удара всегда наступает шок и полное непонимание происходящего, именно это сейчас испытывает Скарлетт. Она замирает и ловит себя на мысли, что с места не может сдвинуться, она ногами врастает в пол, словно дерево в землю кореньями. И все в ней тоже замирает – даже дыхание, даже сердцебиение. И руки – сильные мужские руки – которые сползают вниз, которые казались ярмом, а на деле оказались опорой, добивают окончательно.
Он отдаляется. Он отворачивается.
Он на нее не смотрит.
Скарлетт от ребенка избавляться не хотела, да и поздно уже, она об этом прекрасно осведомлена еще со времен первой беременности. И все же что-то вредное, коварное и женское, заставляет сказать, что не хочешь – не надо, я сейчас пойду и сделаю проклятый аборт. А ты живи с этим.  Только она делает шаг вперед, чтобы сказать все, что вертится на языке, как Цербер поворачивается. Она останавливается, словно на невидимую стену натыкается, и настороженно смотрит на него исподлобья. Кэтти не знает, чего ожидать, поэтому на всякий случай готовится и к защите, и к нападению. К чему она оказывается совсем не готовой – так это к тому, что мужчина подойдет еще ближе и обнимет ее, прижмет к сильной груди, сердце в которой стучит удивительно ровно, и уткнется носом в густые каштановые волосы. Скарлетт успокаивается удивительно быстро, словно и не было ничего, и впервые за эти несколько дней долгожданно расслабляется. Она кладет голову ему на грудь, чувствуя несчастный запах чужих женских духов, и прикладывает немало усилий, чтобы не обращать на него внимания.
Прокипятить бы тебя к чертовой матери!
—  Скар. Скар, я не обещаю, что стану для тебя идеальным мужчиной. Ты знаешь, что из меня уже ничего не слепить. Но я могу попытаться стать для ребенка хорошим отцом. Я не буду обещать то, в чем не уверен.  Но я обещаю, что перестану уходить от проблем, пропадая со всех радаров. И это не из-за твоего положения, а потому, что ты говорила правильные вещи.
Его голос – тихий и гортанный, хриплый и по-настоящему мужской – успокаивает, как будто убаюкивает даже. Кэтти, повинуясь его желанию, приподнимает голову и смотрит в глаза напротив. Господи, какие же они невыносимо зеленые сейчас!
— Тебе придется постараться стать хорошим отцом для двоих детей, — Скарлетт подается вперед и, благодаря высоким каблукам, избегает необходимости вставать на носочки, — на днях Минни назвала тебя папой, — и она касается мягкими теплыми губами его щеки. Руки находят пристанище на широких мужских плечах, и Скарлетт ласково обнимает мужчину за шею, а потом касается губами уже другой щеки.
Кэтти отдаляется, оставив невесомый поцелуй на его сухих губах, и помогает раздеться – снять с усталых плеч это черное пальто, еще мокрое от мелкого промозглого дождя. Вместе с одеждой она уходит в коридор и там, в шкафу, пальто отправляется на законный отдых. Кэтти возвращается, звучно топая высокими тонкими каблуками по паркету.
— Ты голоден? Я приготовила обед.
На сегодня. На завтра. На послезавтра. И вообще на неделю вперед Скарлетт наготовила еды, потому что отчаянно искала, чем заняться в отсутствии Цербера.
Она не уходит и его не заставляет уходить (хотя помыться ему не помешало бы, а заодно сменить одежду, которая теперь лежит едва ли не в алфавитном порядке), думая, что у мужчины, должно быть, есть вопросы.

+3

12

Удивительно вдвойне. Все, что происходит не только в пределах этого дома, но и в пределах жизни мужчины - поражает до глубины души. А если быть точнее, то до остатков той самой души, которая давно почернела, сгнила и местами обмякла, словно тыква с криво вырезанной рожей, которую старина Джерри - пожилой мужчина, живущий напротив квартиры Катидиса - выставляет на лестничную клетку после празднования Хэллоуина. Джерри - единственный человек в многоквартирном доме, который этому празднику зачем-то продолжает отдавать дань. Гниющая тыква, разносящая по ближайшим этажам запах кислятины и компоста - единственная причина, по которой соседи недолюбливают добродушного старика. Все, кроме Катидиса, которому откровенно плевать на запах, на недовольство жильцов дома и на самого старика, потому что гнилая, как та самая тыква, душа давно стала причиной отъявленного похуизма ко всему и вся.
Мужчина искренне считал, что такой образ жизни и подобная модель поведения - именно то, что нужно для такого херового человека. Мужчина не пытался исправить то, что надиктовано было самой жизнью, но что-то вдруг пошло не так.
Полчаса назад Димитрис ехал в насквозь прокуренном такси, салон которого не спасал от неприятного запаха дешевого табака даже покачивающийся из стороны в сторону ароматизатор в виде крошечного бутылька с жидкостью, обрамленного деревянным корпусом с вырезанными отверстиями. Димитрису казалось, что запах лаванды и мяты лишь усугубляет общую картину, а резко и не слишком гармонично переплетающиеся ароматы режут по острому звериному обонянию, притупляя его. Димитрис даже окно приоткрывал, чтобы вобрать в легкие побольше свежего воздуха, но вместо этого получал лишь холодные капли дождя, проскальзывающие в салон, и не слишком довольный взгляд таксиста, который, по всей видимости, слишком пекся о сохранности истертой обивки, но не решался сделать замечание, ведь в сидящем на заднем сидении мужчине узнал командира гвардейцев при Легионе. Спустя две выкуренных Димитрисом сигареты, в которых носитель находит легкую отдушину - удивительно, правда? - таксист вдруг начинает разговор, решив, наверное, что с легионерами лучше если не дружить, то уж точно не воевать. Разговор изначально переквалифицировался в монолог, ведь отвечать носитель не собирался. Таксиста это не смутило вовсе. Таксист рассказывал странную историю, делился моментами своей жизни, а Димитрис, в свою очередь, молча докуривал третью сигарету и думал о том, что свою жизнь собственноручно и усложняет.
Димитрис вышел из такси, когда от четвертой сигареты остался лишь фильтр, дал мужику на пятнадцать евро больше положенного за поездку, сдержанно кивнул и, подняв воротник пальто так, чтобы ветер не задувал холодные капли дождя под ткань, направился к знакомому дому с одной лишь мыслью: слишком все заебало, потому либо сегодня он остается окончательно, либо уходит и больше не возвращается
Исход зависел исключительно от разговора, который ждал по ту сторону двери.
Десять минут назад, глядя в карие, с оттенком молочного шоколада, глаза, наблюдая в них хорошо заметные раздражение, обиду и недопонимание, которые медленно сливались в открытую злость, Димитрис думал о том, что уходить, наверное, не хотел бы, но обстоятельства, как обычно случается, складывались вовсе не в его пользу. Скарлетт имела полное право злиться, а Димитрис, не имевший права противиться правде, отчего-то злился еще сильнее. Злость эта лишь подливала масла в огонь, провоцируя в голове носителя единственное, как ему казалось, верное решение: он собирался привычно послать все нахуй и уйти, потому что так проще и легче.
Вряд ли на деле все оказалось бы именно так.
И вот сейчас, стоя в просторной кухне и прижимая к себе Скарлетт, чувствуя мягкость ее волос и приятный запах персика и эфирных масел, Димитрис в который раз удивляется, насколько неожиданными могут быть повороты его гребанной жизни. Их жизни, потому что представить себя без топчущейся рядом девчонки он уже не может. Не может последние несколько месяцев, а понять и принять сумел только сейчас.
У Катидиса будет сын.
У Катидиса есть семья, о которой он перестал мечтать еще лет этак в двадцать семь.
У его ребенка обязательно должно быть то, чего Катидиса безжалостно лишили еще до рождения.
У них все будет хорошо... до первой серьезной ссоры, - подсказывает внутренний голос, от которого мужчина избавляется, когда чуть отдаляется и слегка вскидывает голову.
- Тебе придется постараться стать хорошим отцом для двоих детей. На днях Минни назвала тебя папой, - тихий голос Дефо ласково касается слуха, заставив Димитриса криво ухмыльнуться. Он никогда не относился к дочери Скарлетт, как к собственному ребенку, но зато давно понял, что здорово привязался к девчушке, которая вовсе не похожа на мать внешне, но у которой уже прослеживаются некие характерные черты, схожие с характерными чертами Скар. Минни любит командовать, когда замечает Катидиса, развалившегося на диване, в то время как находиться он должен в машине, направляющейся в магазин за сладостями. Минни любит опускать маленькие ладошки на колючие щеки, а потом забавно морщиться и говорить о том, что подбородок Катидиса похож на ежа, - тот же жест со стороны Скарлетт периодически сопровождается словами о том, что Катидису неплохо было бы побриться.
Минни никогда не будет похожа на него, потому что никакого кровного родства между ними нет, но Минни всегда будет важной частью его жизни.
Так же, как и Скар.
- Никогда бы не подумал, что стану дважды отцом всего лишь за пять минут, - губы Димитриса растягиваются в несвойственной улыбке, когда девчонка оказывается максимально близко, обнимает за шею и коротко целует. Димитрису нравится это внезапно воцарившееся спокойствие. Димитрис снова чувствует, что находится там, где должен находиться. Дома.
- Ты голоден? Я приготовила обед. - Скар вновь появляется в поле зрения, и именно в этот момент мужчина делает несколько шагов, сократив между ними расстояние.
- Как волк. - или, наверное, лучше было бы сказать "как Цербер". - Схожу пока в душ. - Дим вновь обнимает ее одной рукой, прижимает к себе и оставляет влажный поцелуй на виске.
Под теплыми струями воды, неровными дорожками стекающими по усеянному шрамами телу, носитель проводит около пяти с половиной минут. Он, упершись ладонями в стеклянную матовую стенку и ссутулившись, почти полторы минуты стоит неподвижно, опустив голову и наблюдая за тем, как капли разбиваются о пол, скапливаются в единый поток, а после, закручиваясь слабым водоворотом, исчезают в водостоке. Потом, оттолкнувшись и проведя ладонью по лицу, он выливает на мокрые волосы добротную порцию мужского шампуня с ментолом и эвкалиптом и тратит еще три минуты на то, чтобы смыть с себя слишком большое количестве пены.
Натянув домашние штаны и черную майку, предварительно удивившись разложенным в идеальном порядке вещам, Катидис возвращается в кухню, где приятно пахнет домашней едой, - он успел забыть, насколько вкусно готовит Скарлетт.
- Когда ты узнала? - вдруг задает он вопрос, елозя вилкой по разложенной на тарелке еде, и взгляда от девчонки не отводит. Спокойный и ровный, вовсе нетребовательный тон дает понять, что Катидис спрашивает исключительно из праздного интереса. - И когда собиралась сказать об этом мне?

+3

13

Мягко переступив с ноги на ногу, Скарлетт кокетливо закусывает нижнюю губу и провожает носителя, собравшегося в душ, выразительными карими глазами, блестящими в серебристом свете кухонных ламп. И кто после этого скажет, что мысль не материальна? Кэтти так отчаянно хотела, чтобы мужчина вымылся, отмылся от запаха чужих женских духов и переоделся, что ее желание материализовалось. Она крайне довольна собой и даже не пытается этого скрывать.
Тяжелые мужские шаги с каждым мгновением становятся тише и вскоре стихают совсем. Минни, до этого увлеченно рисовавшая что-то цветными карандашами – Скарлетт слышала скрип грифеля по бумаге – бросает занятие и выбегает из комнаты навстречу Церберу. Она так по нему соскучилась, и Скарлетт ее прекрасно понимает. А еще девочка пользуется любым появлением… отца в поле зрения, потому что боится, что он снова уйдет. Еще несколько мгновений Кэтти целиком и полностью разделяла этот страх, но сейчас она не боится, потому что верит его словам, его обещанию. Он не уйдет. Он обещал. Он останется рядом, даже если одна из крыш – ее или его – зашуршит проклятым шифером и не спеша поедет по собственным делам.
«Когда вы ругаетесь, то обязательно помните: вы вдвоем против проблемы, а не против друг друга».
Скарлетт, довольно хмыкнув, забирает каштановый локон за ухо и изящно поворачивается на каблуках. Оказавшись лицом к лицу с большим холодильником, Львица дергает дверцу и извлекает из недр приготовленный днем ранее «колканнон». Мудреное у блюда только название, потому что ирландское. Дословно оно означает  «белокочанная капуста». На самом деле капусты в этом блюде совсем немного, основной ингредиент – картофель. «Колканнон» представляет собой пюре с овощами – с луком, с морковью, с перцем и с капустой, с помидорами – запеченное в виде запеканки. Этот рецепт передала Скарлетт бабушка – мать отца – которая говаривала, что ни один праздник в Ирландии не обходится без колканнона, особенно день Святого Патрика. Несмотря на то, что запеканка действительно была очень вкусной, Скарлетт в ней чего-то не хватало, и Кэтти однажды рискнула запечь картофель не только со свежими овощами, но и с мясом – с говядиной и со свининой, добавив немного греческих приправ. Блюдо больше нельзя было назвать чисто ирландским, зато оно стало в несколько раз вкуснее, сытнее и прянее. Себе Скарлетт редко позволяла есть колканнон – что вы, столько калорий! – поэтому готовила для гостей. Или для Цербера. Впрочем, порой Скарлетт казалось, что положи перед ним подошву, щедро политую сырным соусом, и он съест ее, ничего не поняв.
Колканон, разогретый в духовке, выложен на большую тарелку цвета охры. От него исходит аппетитный пар, и он разносит аромат картофеля с овощами и с мясом по всем комнатам. Минни, унюхав знакомый запах, резво топает по лестнице, бежит и останавливается только на кухне, подходит к матери и прижимается к ее ноге, словно утенок к гусыне.
— Хочешь есть? — спрашивает Скарлетт, наклонив голову и поглядев на дочь. Минни продолжает обнимать мать за длинные ровные ноги и бессмысленно улыбаться, словно само прикосновение дарит ей бесконечную радость.
— А можно мне морозеного? Я хочу клубничное.
— Сейчас посмотрим, — Скарлетт, легко и ловко подхватив Минни на руки, словно в ней не больше двух килограммов, приближается к холодильнику и отворяет дверцу морозильника. — Выбирай.
Минни, сделавшись серьезной и задумчивой, долго вглядывается в недра морозильника и, в конце концов, останавливает свой выбор на малиновом рожке с орешками. Заполучив желаемое, девочка неуклюже спрыгивает на пол и убегает в гостиную комнату, там включает телевизор и воюет с пультом до тех пор, пока плазма не сдается. На большом экране Джеймс Пи Салливан – огромный синий монстр с удивительно добрыми и понимающими глазами – говорит Вазовски о том, что он, увы, не страшный. Зато он – бесстрашный!
Скарлетт едва заметно улыбается и отворачивается к столешнице, на которой стоит кофе-машина. Несколько ловких, хорошо отточенных манипуляций, и крепкий черный кофе без сахара, который так любит Цербер, готов и стоит рядом с тарелкой
И от тарелки, и от чашки исходят пар и аппетитный аромат.
Себе она наливает зеленый чай. Голода Кэтти не чувствует, хотя в последний раз нормально ела не то вчера, не то позавчера… Скарлетт точно не помнит – сбилась. Да и не может она нормально есть, если хочет оставаться стройной до победного.
Она садится за стол, напротив того места, куда через несколько мгновений опустится Цербер. Скарлетт знает, что вот-вот он будет здесь, потому что слышит: носитель выдвигает ящик со своей одеждой и переодевается. Кэтти ловит себя на мысли, что одежду, в которой он пришел сегодня домой, сожжет к чертовой матери.
Цербер садится напротив и приступает к еде. Скарлетт, машинально поглаживая пальцами с красивым маникюром стенки большой белой кружки, неспешно пьет зеленый чай.
— Когда ты узнала? — подает голос носитель.
— Когда ты ушел. Я повезла Минни в больницу, чтобы врачи осмотрели ее на наличие травм головы. Это заняло некоторое время, и мне пришлось остаться  и ждать результатов. Пока ждала – решила сама провериться, — все это время Кэтти не сводит глаз с мужчины. — Врачи почему-то всегда поздравляют с беременностью, — она легко, совсем легко усмехается краешком губ. — Хотя понятия не имеют, радость это или горе. Вот и я не знала.
Вдруг Скарлетт ловит себя на мысли, что колканнон в его тарелке выглядит до ужаса аппетитно. Вот если бы его малиновым джемом приправить.... или арбузным желе… Львица легко взмахивает каштановой головой, отгоняя от себя этим мысли. Скарлетт не может позволить себе есть, что попало, и уж тем более не собирается потакать собственным желаниям на глазах у Цербера. Она вообще его обременять не собирается, как бы порой ни хотелось. Она слишком горда, чтобы признаться  в собственных недостатках, пусть и виноват в их внезапном появлении именно носитель.
— И когда собиралась сказать об этом мне?
Скарлетт медлит, как будто выбирает между горькой правдой и сладкой ложью, взвешивает все и пытается представить возможные последствия. А потом говорит честно и искренне, хоть и не очень решительно:
— Я вообще не хотела тебе говорить. И ты не можешь меня в этом винить. Точнее, на первых парах, на эмоциях, я пыталась до тебя дозвониться и все рассказать, но ты не брал трубку. Потом я успокоилась и… смирилась, пожалуй. Я решила, что если тебе этого не надо –  а ты на протяжении полугода пытался мне показать и доказать, что ничего в своей жизни менять не собираешься, – то так тому и быть. Я не собиралась ничего менять. Ты бы ушел и ничего не узнал. Возможно даже, что никогда бы не узнал.   

+3

14

Приятный аромат домашней еды ударяет в нос, стоит Катидису покинуть пределы спальни. Стоя возле раковины, упираясь слегка мокрыми ладонями в ее холодные керамические бока и скользя внимательным взглядом по собственному отражению в идеально чистом зеркале, подсвечиваемом сверху продолговатой флуоресцентной лампой, Катидис вдруг словил себя на мысли, что все это дерьмо, ввалившееся в их жизнь неожиданно и едва не проехавшееся по долго и утомительно строящемуся фундаменту тяжелыми гусеницами экскаватора, стоило этого приятного и неподдельного чувства спокойствия и уюта.
Катидис и не заметил даже, в какой момент некогда такая же уютная и привычная квартира заядлого холостяка превратилась в четыре холодных и абсолютно безжизненных стены, куда мужчина начал заглядывать раз в месяц и исключительно ради того, чтобы взять какие бы то ни было вещи; или ради того, чтобы переждать очередную бурю, вызванную изящной женской рукой и грозящую снести на своем пути если не все, то очень многое. Катидис не обращал внимания на покрывшиеся слоем пыли деревянные тумбы или столы со стеклянной поверхностью, не обращал внимания на заплесневелый сыр, забившийся в самый дальний угол холодильника и мирно покоящийся там, кажется, с прошлого века. Катидиса не интересовало, что холодную воду начали отключать гораздо чаще, чем то было раньше - а раньше эта не такая уж значительная мелочь его чертовски бесила, ведь невозможно было адекватно сходить в душ. Главная, пожалуй, причина, по которой соседи могли наблюдать в поле зрения Катидиса - счета, за которыми мужчина периодически заезжал, каждый раз думая о том, что глупо простаивающую квартиру давно пора было бы продать. И каждый раз что-то его останавливало, не позволяло достать из внутреннего кармана мобильник и набрать знакомый номер риелтора, на которого можно всю эту рутину по продаже и переоформлению квартиры спихнуть, потому Катидис, толкая предплечьем тяжелую и раздражающе скрипучую дверь подъезда, ехал не в офис к Тэрону - так звали риелтора - а до ближайшего банкомата, где оплачивал все счета и между тем думал о том, что все делает правильно.
Наверное, действительно правильно, ведь Катидис, протрезвевший после очередного краткосрочного запоя, спровоцированного ссорой со Скарлетт, обычно зависал в спортивном зале рядом с той самой квартирой и там же нередко ловил себя на мысли, что не имеет ровным счетом никакого понятия о том, что бы делал и куда бы уходил, не будь этой берлоги, в которой прожил не один год.
Да просто он бы никуда и не уходил, - могли бы сказать многие, на что Катидис обязательно бы возразил молчаливой, весьма недоброй ухмылкой и хмурым взглядом. Он бы уходил в любом случае, потому что такова натура, потому что этот принцип настолько въелся в единый образ Цербера, что подумать о каком-то ином исходя вряд ли представится возможным. Ни для кого не секрет, что кошка - то животное, которое гуляет само по себе. Возможно, это не слишком укладывается в умах людей, но Цербер, а вместе с ним и Катидис - это, вопреки многим устоявшимся мнениям, пес, который делает то же самое, предпочитая считать себя не бездомной шавкой, а свободным зверем.
Катидис привык приходить, когда хочет, и уходить, когда вздумается. Катидис до определенного момента был уверен, что искоренить из него этот принцип никаким образом не получится. А потом появилась Скарлетт, из-за которой он не только систематически выходил из себя и испытывал непреодолимое желание сломать кому-нибудь или нос, или жизнь, но еще и понял вдруг, что собственными заебами может лишиться самого главного. Может лишиться семьи, о которой до этого он даже не думал.
Продолжая смотреть на собственное отражение, Димитрис слегка щурится и подается ближе, словно пытается разглядеть на знакомом лице что-то такое, чего раньше не видел. Никаких изменений: все те же глаза янтарного цвета, постепенно становящиеся заметными морщины, напоминающие о том, что идет уже пятый десяток, и привычно колючая щетина, на которой, если приглядеться, в некоторых местах становится видна седина. Димитрис вновь отдаляется, отводит голову назад, чуть ее запрокидывает, немного склонив к левому плечу, и проводит пальцами по нижней челюсти и подбородку, словно оценивает - стоит ли побриться, или можно еще немного подождать. Желудок бесшумно отзывается, напоминает о себе и о дожидающейся еде, потому Димитрис приходит к выводу, что побреется как-нибудь в другой раз. А еще вдруг понимает, что внешне, быть может, он и остался таким же, каким был год назад, два, или три, но внутри все-таки претерпел значительные изменения, хоть и верил до последнего, что ничего подобного с ним произойти не может.
Глупо.
Думать обо всем этом сейчас - глупо вдвойне.
Спустившись на первый этаж, Катидис замечает довольную Минни, которая, подогнув под себя ноги, сидит на диване, прижимает к груди вертикально стоящую подушку - такую большую, что едва хватает короткий детских рук, чтобы ее обхватить - и сжимает в правой ладошке наверняка вкусный рожок. Катидис раньше мороженное не ел, но дочь Скарлетт - теперь и его дочь тоже, что до сих пор в голове не укладывается - как то раз прибежала в гостиную с целым ведром шоколадного мороженого, удобно устроилась на диване, заставив Катидиса подняться и принять сидячее положение, всучила ему в руки ложку и сказала, мол, он должен помочь ей все съесть, иначе мама будет ругаться, ведь никогда не позволяла есть много сладкого. Катидис отнекивался, пытался прикрыться внезапными делами, но умная не по годам девчушка добила его фразой, что если он до сих пор никуда из дома не ушел, значит никаких дел нет, а мороженное само себя не съест.
Он тогда лишь посмеялся, но все-таки добротную половину ведра мороженного съел, наблюдая за историей пса, который наполовину был волком, а потом пообещал Минни, что Скарлетт ничего не узнает.
Пройдя мимо девочки, Дим слегка взъерошил ее волосы, на что получил неразборчивое ворчание. Усмехнувшись, он вернулся в кухню, где на столе уже дожидалась аппетитная запеканка и ароматный кофе.
Вопрос, возникший в голове Димитриса еще в тот момент, когда мужчина был в душе, прозвучал спустя шесть с половиной минут, в течение которых еды на тарелке стало заметно меньше, а кружка с кофе наполовину опустела. Или оказалась наполовину полна, как сказали бы некоторые, но Димитрис никогда оптимистом себя не считал.
- ... Врачи почему-то всегда поздравляют с беременностью, хотя понятия не имеют, радость это или горе. Вот и я не знала.
Носитель внимательно слушает все, что говорит Скарлетт, но взгляда не поднимает, продолжая водить заостренными концами вилки по запеканке. Он изредка закидывает в рот кусочки уже успевшей остыть еды, предварительно нанизывая их на столовый прибор, но иногда делает это неконтролируемо резко, потому по ушам режет неприятный скрип скользящего по стеклу металла - и в каждом его подобном действии можно без труда проследить сквозящее раздражение. Димитрис понимает, что Дефо вновь говорить разумные вещи, понимает, что косячит сам, но сделать ничего не может, выключить злость по щелчку пальцев - тем более.
- Я вообще не хотела тебе говорить... - после этих слов Димитрис слушает девчонку вполуха, а пережевывать отправленную в рот запеканку начинает с небывалой интенсивностью, словно от этого зависит чья-то жизнь, или, быть может, он наивно рассчитывает переключить свое внимание на еду, сконцентрироваться на вкусе или на том, что после каждого нового сжатия челюстей какой-то из задних зубов начинает неприятно ныть, заставляя думать о том, что неплохо было бы сходить к врачу. Димитрис пытается делать что угодно, лишь бы не поддаваться растущему раздражению. Димитрис не поднимает взгляда на Скарлетт, будто находя содержимое тарелки куда интереснее сидящей напротив девушки, а Скарлетт, в свою очередь, пристально наблюдает за Димитрисом, - он прекрасно это чувствует, потому хмыкает и кривит губы в ухмылке.
- Ты права, - его голос нарушает воцарившуюся тишину спустя примерно полторы минуты. Тыльной стороной ладони Катидис отодвигает от себя тарелку, а затем дотягивается до покоящейся неподалеку салфетки, зажав ее между средним и указательным пальцами. Он оставляет ее в правой руке, проводит по губам и подбородку, после чего этой же рукой комкает, сжимая в кулаке, и немного резче, чем то требуется, бросает в тарелку. - я не могу тебя в этом винить. - дублирует сказанную девчонкой фразу и поднимается из-за стола. В голове повторяется, словно заевшая пластинка, единственное: "ты ушел, ты ушел, ты ушел". Катидис не может знать наверняка, но вполне возможно, что именно эти слова становятся поводом для раздражения, ведь ему вдруг начинает казаться, будто с этого самого момента любая их ссора будет приправляться раздражающим "ты ушел" - и это будет отнюдь не так гармонично, как греческие приправы в ирландской запеканке.
Взяв тарелку и кружку с недопитым - точно так же успевшим остыть - кофе, Катидис обходит стол и сгружает грязную посуду в мойку. Он понятия не имеет, что следует говорить. Он не знает, что чувствует на этот счет, потому теряется и мешкает, а замешательство это выливается в тягучую тишину.
"Вот и я не знала", - вдруг вспоминает носитель и, оттолкнувшись ладонью от ребра мойки, возвращается обратно, но останавливается не рядом с местом, где только что сидел, а возле Скарлетт. Одной ладонью Дим упирается в столешницу, а второй - в спинку стула, на котором сидит девушка. Он не отрезает ей пути к отступлению, потому что Скар спокойно может развернуться и встать с противоположной стороны; он просто оказывается рядом, слегка нависает над ней, при этом все так же оставаясь на приличном расстоянии, и смотрит в глаза. Смотрит около пятнадцати секунд, а потом, чуть сощурившись, спрашивает:
- А сейчас? - хмыкает. - Сейчас ты знаешь? - привычная хрипотца не придает голосу злобы или устрашения. - Радость это? Или все-таки горе?

+3

15

Напряжение, повисающее в кухне после слов Скарлетт, с каждым мгновением становится все ощутимее и как будто тяжелее, острее. Настолько острее, что протяни ладонь, коснись пальцами воздуха – и порежешься. Атмосфера над их головами вытягивается и выгибается, принимает форму смертельно-опасной гильотины. Одно неверное движение, одно неверное слово, и острие сорвется вниз, проедется по беззащитным шеям и головы, словно жемчуг из разорвавшегося колье, покатятся по идеально начищенным плитам кухонного пола, перестукиваясь между собой.
Чтобы хоть как-то отвлечься, Львица взмахивает густой каштановой гривой в попытке вытряхнуть из головы неприятные мысли, а заодно отогнать напряжение. Получается примерно… никак не получается. Скарлетт тихо вздыхает и прикрывает глаза, обрамленные длинными черными ресницами, подается вперед, выгибается в пояснице и кладет на стол локоть согнутой руки, ладонью которой упирается в лоб. Пальцы медленно потирают кожу, иногда задевая волосы. Она сидит и хранит молчание, гладя тревожным взглядом экран большой настенной плазмы. Там все еще крутят «корпорацию монстров», но мультфильм, красочный и живой, проходит мимо Скарлетт. Все слова и все фразы как будто в одно ухо влетают и в другое вылетают; Кэтти смотрит, но не видит, слушает, но не слышит – а все потому, что поглощена собственными мыслями.
Она думает о том, все ли сделала правильно. Скарлетт сказала носителю правду, голую и некрасивую, жестокую и болезненную, и Цербер на нее отреагировал… хорошо. Он, конечно, расстроился и рассердился, быть может, даже разозлился, но не проронил ни слова.
Но самое главное – он не ушел.
Сейчас Кэтти находится в том состоянии, когда может вытерпеть все: ругань, скандал и даже битье любимого хрусталя, но не уход. Если он уйдет, то она его больше не пустит.
Никогда, черт возьми, не пустит.
Но Цербер не уходит. Несмотря на слова, которые больно ударили не в бровь и не в глаз, а в самое сердце, он остается рядом. Он злится, и Кэтти  понимает, что мужчина имеет полное право на гнев, даже несмотря на то, что считает себя правой. Фактически Скарлетт его обманула, теоретически – планировала обманывать всю жизнь. Он имеет право злиться и пусть злится, главное, чтобы злился, кричал и разбрасывался стульями рядом с ней.
Он, закончив возиться с едой (господи, как же громко елозит вилка по проклятой тарелке!), слишком резко, слишком нервно поднимается на ноги и уходит в сторону столешниц. Скарлетт головы не поворачивает, поэтому не видит, но слышит прекрасно, как посуда опускается в раковину. Он еще несколько мгновений медлит – наверное, стоит в своей любимой позе, опершись вытянутыми руками на бедра раковины, и смотрит вперед – в окно. Кэтти тоже любит смотреть в сад, особенно летом, когда кустарники такие густые и пушистые, что напоминают овец, если бы они были зелеными. Цветы в ее клумбах особенно красивые в это время года, они яркие и пестрые, а какой аромат стоит от красных роз!
А вот Цербер ни разу ей цветов не дарил, кстати.
Он вообще ничего ей не дарил.
Обиженно поджав губы, Скарлетт прикладывает немало усилий, чтобы оставить претензию при себе. Очень хочется сказать – примерно также, как несколько мгновений назад хотелось добавить в печеный картофель малинового джема и съесть, ни с кем не поделившись.
— А сейчас? Сейчас ты знаешь? — спрашивает он.
Скарлетт только сейчас замечает, что Цербер больше не у окна находится – он стоит совсем рядом. Мужчина упирается одной рукой в спинку кресла, на котором сидит Скарлетт, а другой – в стол справа от нее. Она поворачивает голову и встречается с ним взглядом.
У нее нет ответа на этот вопрос.
Тянуть время это все равно, что сыпать соль на свежие раны, и Кэтти, сжалившись над мужчиной, отвечает сразу:
— Я не знаю.
Она быстро отворачивается и врезается беспокойным взглядом в кружку, зеленый чай в которой давным-давно остыл, но чувствует такое острое чувство вины, что не может не объясниться. Что-то женское и коварное, вредное и каверзное, громко вопит и требует, чтобы Скарлетт молчала: пущай носитель думает, что это он виноват в ее неуверенности. Но это вовсе не так.
… и впервые за долгое время Скарлетт принимает решение не выбеливать себя за счет очернения другого человека, особенно когда этот другой человек – Димитрис. Совсем нелегко ей дается это решение, потому что Кэтти хочет быть идеальной во всем. Она не умеет, не хочет и не может признавать собственные ошибки, а уж тем более недостатки.
Но здесь и сейчас она сделает это.
Кэтти поворачивается на стуле и оказывается лицом к лицу с Димитрисом. Она продолжает сидеть, он продолжает стоять, и ей совсем не нравится, что он ее выше.
Она чувствует себя подсудимой перед лицом судьи.
— Не ты виноват в том, что я не знаю, точнее, не только ты. Ты помнишь, что несколько недель назад какие-то подонки – надеюсь, что они попали в ад – похитили Минни и подстроили ее смерть. И в этом виновата я, потому что отдала собственного ребенка на попечение бестолковой восемнадцатилетней девчушке. Надеюсь, она тоже горит в преисподней. Потом, когда выяснилось, что смерть подстроена, мы нашли Минни только спустя несколько дней. Ты помнишь, что я сделала в том проклятом парке. Я едва не убила единственную дочь, потому что разозлилась, потому что не смогла сдержать себя в руках.
Я плохая мать. Я ужасная мать. Я ненавижу себя за это.
— Я не в тебе сомневаюсь, — признается Скарлетт, и слова болезненно застревают в горле, словно осколки стекла. — Я сомневаюсь в себе. И я буду сомневаться в этом всегда, даже если постараюсь стать хорошей матерью для твоего сына. Мне нужно, — Скарлетт подается вперед и встает со стула, изящно проскальзывая между Димитрисом и предметом мебели. Грудью она касается его груди, а подбородком – плеча. Она замирает только тогда, когда встает с ним вровень, когда между их телами остается не больше десятка сантиметров, а его горячее дыхание лобзает ее смуглые щеки. Она смотрит на него исподлобья, и карие глаза красиво блестят в свете кухонных ламп. — Мне нужно, чтобы ты, когда я в себе сомневаюсь, не сомневался во мне. Это глупо и наивно, но необходимо. Только тогда я твердо смогу сказать, что знаю ответ на твой вопрос, что это радость, а не горе. А еще тебе придется делать мне подарки, — ее голос вдруг меняется, и теперь он льется, словно сладкий мед. Скарлетт закусывает нижнюю губу, кокетливо глядя на Димитриса исподлобья.  — Ты ни разу не дарил мне цветов, про украшения я и вовсе молчу.

+3

16

- Я не знаю.
Слова звучат слишком оглушительно. Димитрису кажется, будто Скарлетт кричит ему в самое ухо, хотя на деле между ними до сих пор остаются те несчастные тридцать сантиметров. Димитрис непроизвольно хмурится и на выдохе опускает голову, проскользив взглядом по удивительно чистому полу и лишь на секунду задержав его на ровных женских ногах. Между ними - три десятка блядских сантиментов, а Димитрису иногда кажется, словно между ними огромная пропасть, доверху наполненная смердящей болотной тиной, перебраться через которую не представляется возможным. Димитрис пытался сотню раз, но добраться до долгожданного берега так и не сумел. Димитриса по горло засасывало в эту вязкую субстанцию, словно в зыбучие пески, но даже в моменты, когда казалось, что вот-вот сдохнешь, Димитрис покорно закрывал глаза, а вместо котла, в котором после смерти обязательно будет купаться, оказывался в отправной точке - на противоположном берегу. Иногда - как, например, сейчас - Димитрису казалось, что осталось совсем немного, что достаточно протянуть руку, зацепиться за выступ и, приложив немного усилий, подтянуться - и конечная точка будет достигнута. Но хуй там, потому что каждый раз, когда Димитрис добирался до противоположной стороны, там стояла Скарлетт, которая парой фраз способна была отбросить его в самое начало. Напоминает блядскую компьютерную игру с цикличным сюжетом, где достигнуть финального уровня невозможно только лишь потому, что в какой-то момент проебываешь самое главное, а из-за непредусмотренной контрольной точки каждая смерть из раза в раз отбрасывает тебя в самое начало. Старайся, приятель, рви задницу на британский флаг, но добраться до финала сможешь только тогда, когда прокачаешься до нужного уровня.
У Катидиса этого уровня нет. Катидис всегда предпочитал слать далеко и нахуй все это дерьмо, ведь рано или поздно надоедает, если топчешься на одном и том же месте без какого бы то ни было результата.
И вот сегодня Катидис вновь приблизился к долгожданной финишной прямой, умудрился сократить расстояние до девчонки вместо того, чтобы привычно его увеличить, раздраженно хлопнув дверью и вернувшись в пыльную, брошенную квартиру. Катидис все еще остается дома, все еще остается рядом со Скарлетт, хотя испытывает такую привычную уже злость, а где-то на задворках сознания испытывает острое желание вновь уйти. Но Катидис не уйдет, потому что обещал, потому что сейчас должен сделать не то, что хочет, а то, что правильно и необходимо не только ему, но и им.
Он вновь рискнет пройти непроходимый - на первый взгляд - уровень.
Еще несколько секунд Дим стоит в том же положении, не поднимает головы и размеренно выдыхает через слегка приоткрытые сухие губы, а единственное, что выдает царящее в теле напряжение - рука, сжимающая спинку кресла так, что костяшки едва белеют. Скарлетт медлит еще какое-то время, после чего поднимается, заставив мужчину оттолкнуться, выпрямиться и поднять голову.
Катидис поджимает губы, обводит светлую кухню взглядом и только потом встречается с глазами, в которых помимо собственного отражения замечает еще и уверенность, - Скар знает, о чем говорит - и это раздражает Катидиса сильнее. Молчаливая игра в гляделки длится недолго, потому что девчонка начинает говорить, а Катидис, вопреки собственным ощущениям - покорно слушать.
Катидис и покорность... удивительно.
Носитель не перебивает, но вслушивается в каждое сказанное слово. Носитель смотрит исключительно в глаза, - такой мирный и пугающе безмятежный взгляд, в то время как в его собственном взгляде просыпается Везувий. Ее спокойствие кажется слишком тихим, а его злость чересчур громкой, но выражающейся лишь сведенными к переносице бровями и стиснутыми зубами, - Катидис вновь чувствует, как дальний зуб начинает ныть, лишь подливая масла в уже давно распалившийся огонь.
- Мне нужно, чтобы ты, когда я в себе сомневаюсь, не сомневался во мне.
Катидис никогда в ней не сомневался.
Когда Скарлетт впервые появилась на избитом пороге квартиры, Дим не сомневался, что девчонка проявит поразительную настойчивость. Когда Скарлетт перешла к открытым угрозам, Дим не сомневался, что каждое ее слово - не пустой звук. Когда Скарлетт появилась в его поле зрения со сверкнувшим под преломленным светом ножом, Дим не сомневался, что ей хватит выдержки и решимости для того, чтобы вонзить острие в его бок.
Катидис никогда в ней не сомневался, но конкретно сейчас усомнился впервые: а действительно ли Скарлетт настолько хладнокровна и безжалостна, насколько хочет казаться в глазах окружающих?
Катидис видел, как изящные женские руки легко и непринужденно сворачивают шеи. Катидису доводилось видеть, как подчиненные стыдливо отводят головы, лишь бы не встречаться с глазами, полными недовольства их действиями. Некоторые искренне считают Катидиса сумасшедшим, потому что Катидис по собственной воле из раза в раз связывается с Дефо. Но, помимо всего прочего: Катидис видел, как те же изящные женские руки с поразительной мягкостью скользят по изуродованному шрамами телу; видел, какой ласковой и домашней может быть девчонка в моменты, когда все идет легко и просто - и пусть Димитрису иногда кажется, что все это - затишье перед бурей.
Носитель относительно недавно понял, что рядом со Скарлетт может быть хорошо и уютно, но только в том случае, если отыскать правильный подход, научиться дергать за правильные нити. Носитель прекрасно об этом подходе знает, но ни разу так и не применил на практике.
Возможно, в этом и заключается главная ошибка, ведь Дефо привыкла купаться в роскоши и получать подарки с баснословными ценниками, а Димитрис, в свою очередь, привык таких людей либо убивать, либо ненавидеть.
Оказалось, что все-таки в любом правиле имеется исключение.
- Ты ни разу не дарил мне цветов, про украшения я и вовсе молчу.
Странно, но последняя фраза, вопреки ожиданиям, не выводит Катидиса из себя, а заставляет хмыкнуть и усмехнуться. Наверное, Катидис слишком заебался идти против ветра; по крайней мере конкретно сегодня - точно.
- Если тебе от этого станет хоть немного легче, - Дим сдержал выдох, устало поднял правую руку и уронил ее предплечьем на плечо Скар. Ладонь скользнула под волосы и опустилась на шею со стороны затылка, - Дим слегка надавил, заставив девчонку сократить и без того небольшое расстояние между ними. - Я никому, - утыкается подбородком в макушку. - никогда, - выдыхает. - не дарил ни цветов, ни украшений.
Дим благоразумно умалчивает о том, что на самом деле когда-то давно - по молодости - дарил всякие дешевые побрякушки девчонке, которая платила ему за это первоклассным минетом. Продолжалось это недолго, потому как со временем Дим понял, что необязательно тратить собственные деньги на тех, с кем потрахаться можно и без лишних финансовых затрат. Дим около четырех месяцев заглядывал в гости к знакомой девчонке просто потому, что та жила через два дома от его квартиры, а знакомая девчонка, в свою очередь, наивно считала Катидиса своим парнем и даже не подозревала, что в моменты отсутствия Катидис - в большинстве случаев - вовсе не работал, а трахал очередную бабу.
У Катидиса было вполне незамысловатое прошлое в плане каких бы то ни было серьезных отношений. У Катидиса, раз уж на то пошло, никаких серьезных отношений и не было.
А теперь у Катидиса есть Скарлетт.
- Я устал, Скар, - и речь идет не только о физическом состоянии. - давай вернемся к этому разговору потом? - он слегка отдаляется, но руки не убирает, продолжив поглаживать большим пальцем девичью шею.

+2

17

продолжение следует...

+1


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Сколько ты протянешь?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC