Вверх Вниз

Под небом Олимпа: Апокалипсис

Объявление




ДЛЯ ГОСТЕЙ
Правила Сюжет игры Основные расы Покровители Внешности Нужны в игру Хотим видеть Готовые персонажи Шаблоны анкет
ЧТО? ГДЕ? КОГДА?
Греция, Афины. Январь 2014 года. Постапокалипсис. Сверхъестественные способности.

ГОРОД VS СОПРОТИВЛЕНИЕ
765 : 789
ДЛЯ ИГРОКОВ
Поиск игроков Вопросы Система наград Квесты на артефакты Заказать графику Выяснение отношений Хвастограм Выдача драхм Магазин

АКТИВИСТЫ ФОРУМА

КОМАНДА АМС

НА ОЛИМПИЙСКИХ ВОЛНАХ
Eurythmics - Sweet Dreams
от Эстер



ХОТИМ ВИДЕТЬ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Но черные тени за нами следом три дня неотступно шли.


Но черные тени за нами следом три дня неотступно шли.

Сообщений 1 страница 20 из 24

1

http://funkyimg.com/i/2KkZe.jpg• • •Участники: Раф и Лис;
Место действия: отель в Афинах;
Время действия: 23 сентября 2013;
Время суток: десять утра;
Погодные условия: пасмурно, сыро.

Отредактировано Raphael Suarez (13.08.2018 10:10:17)

+3

2

Последние два с половиной дня проходят слишком странно, потому что непривычно. Рейнольдс, в принципе не умеющая оставаться на одном месте дольше трех часов, чувствует себя удивительно комфортно. Ей нравится просыпаться рядом с испанцем и наблюдать за тем, как он спит. Недолго, потому что двадцать второй, словно чувствуя внимательный взгляд темных глаз, просыпается следом и  что-то сонно ворчит себе под нос, просит, наверное, прекратить уже гипнотизировать его взглядом, а то спать под тщательным наблюдением все равно, что раздеваться или заниматься сексом. Но не так-то легко перестать залипать на человека, который все это время был где-то на экране, а теперь на расстоянии вытянутой руки.
Она не просто может смотреть на него, но и касаться, а где прикосновение – там поцелуй, и целует, как правило, Суарес. Лис невыносимо нравится его инициативность, она даже предположить не могла, что решительность со стороны мужчины бывает так приятна. Впрочем, Лис нравится все, что делает испанец: от мытья посуды и до секса в ванной. Ей даже нравится то, как он ворчит, когда Рейнольдс вновь путается в пледе, в простыне или в собственных ногах и неизбежно летит знакомить собственный несчастный нос с ламинатом.
Предвзятость, как она есть.
А предвзятость ли?
С каждой минутой, проведенной с ним рядом, Лис влюбляется в испанца все сильнее, как наивная глупая школьница. Она еще не понимает этого – и вряд ли поймет – потому что не занимается самоанализом и просто наслаждается моментом. Самокопание ей в принципе не свойственно: Рейнольдс не умеет анализировать собственные чувства, она просто пропускает их через себя и принимает. Сейчас ей хорошо, и это самое главное.
Она видит, что мужчине хорошо тоже, и радуется не за себя – моя заслуга, мол, – а за него. Он действительно крепче и дольше спит, лучше ест и больше смеется. С его лица стерлась усталость, а под глазами больше не светятся синяки. Лис утыкается носом в его щеку, обнимает за шею и тихо шепчет, что носить футболку в его случае –  просто богохульство. Он ухмыляется, поворачивает голову в ее сторону и стягивает ненужный кусок тряпья через голову, трепля и без того растрепанные волосы, а потом то же самое делает с Лис.
За два дня Лис побила все рекорды по занятиям сексом – даже с Янки, который, как пионер, всегда готов, она не оказывалась в постели так часто. И не только в постели, но и на диване, в ванной комнате на стиральной машинке, на излюбленном кухонном столе и даже в раздевалке местного спортивного зала. Там оказалось веселее всего: пришлось быстро прерываться и наспех одеваться, потому что на тренировку по волейболу пожаловали дети. Они говорили на итальянском; Лис смекнула, что, не только два футболиста оказались заперты в оккупированном городе, но и итальянские школьники, приехавшие на соревнования.
Лис еще долго смеялась, глядя на натянутую наизнанку футболку испанца, а тот резонно потребовал продолжения в номере.
Кажется, они  вообще из постели не вылезали, но умудрялись при этом спать, есть и смотреть сериалы. Каково же было удивление Лис, когда она узнала, что двадцать второй не смотрел ни одной серии «Друзей». Она немедленно исправила это недоразумение, а через две серии вдруг обнаружила себя под ним. А потом на нем.
И все же даже Лис было чертовски мало места в этом дорогом просторном номере. А Суаресу каково? – он же не первый день здесь живет. Рейнольдс  ужасно хотела исправить несправедливость по отношению к мужчине, и у нее наготове теплился план, который требовал лишь исполнения. Она не хотела ничего ему рассказывать, потому что… а вдруг не получится? Уж лучше Лис устроит приятный сюрприз, чем не оправдает ожиданий.
Ей не хочется совсем, и все же она покидает пределы его номера. Обещая вернуться к вечеру или наутро, Рейнольдс тянется за поцелуем и получает его.
***
На деле все оказывается намного сложнее.
Лис необходимо добраться до Артура и, кажется, до королевы английской дотянуться и то проще. Ей обещают помочь, но, как всегда, за услугу: выходи на улицы в свой выходной, а я погляжу, что можно сделать. Лис ничего не остается, кроме как согласится. Она неохотно кивает и, словно сонная муха, патрулирует улицы. В одной из потасовок ей разбивают бровь.
Ей не удается добраться до Кестлера, но она дотягивается до министра и тот, после долгих уговоров и резонных доводов, соглашается освободить Лис от патрулирования улиц взамен на охрану одного футболиста, а потом и двух. В конце концов, никто, кроме Рейнольдс с этой ее богатырской силой, с этой задачей не справится. А держать известных спортсменов взаперти и дальше… так и с ума сойти можно. Он это прекрасно понимает.
В довесок Лис выпрашивает разрешение посещать самый лучший в греческой столице стадион. Там есть все необходимое для тренировок.
Увлеченная бесконечными делами, Лис не замечает, как проходят несколько дней. За все это время она даже не подумала о том, что нужно уведомить Рафа, мол, все хорошо, я живая и здоровая. Лис забыла – забила точнее – на это не со зла: она просто не привыкла отчитываться. Всю сознательную жизнь она варилась в обществе людей, которые пропадали, а потом возвращались. Уже месяц прошел с тех пор, как Хлебушек вышел за сигаретами и до сих пор не вернулся. Янки тоже постоянно пропадает и не появляется дома неделями. У нее даже Мойша периодически сваливает на поиски приключений и возвращается через несколько месяцев. Лис платит людям – и животным, ее окружающим, той же монетой: уходит и возвращается, когда вздумается. Полторы недели назад она, например, ушла от Янки, и он до сих пор не знает, живая ли она или хладным трупом валяется в  ближайшей канаве.
Но к Рафу она возвращается, пусть и немного позже обещанного. Сама Лис счастливая и довольная, радостная, ведь несет хорошие новости: во-первых, Торреса выпустят через четыре дня. Во-вторых, теперь испанцы не будут целыми днями сидеть в стенах осточертевшего номера, а смогут гулять по городу, пусть и под присмотром Лис.
Она за них головой отвечает – министр ясно дал понять.
Рейнольдс поднимается на пятый этаж и с нескрываемым удовольствием наблюдает, как бугаи, скрипя зубами, ее пропускают. Лис подмигивает им и скрывается в пределах номера. Она в излюбленной черной кожаной куртке, под которой гнездится веселая желтая майка. Шорты пришлось променять на джинсы из-за холодного ветра.
Суарес что-то варганит на кухне, и Лис беззаботно шлепает к нему. Она ловко запрыгивает на излюбленную столешницу и ждет, когда он обратит на нее внимание.

+3

3

Кажется, Раф начинает догадываться, что для девчонки вполне нормальным кажется тот ход событий, при котором фраза "я вернуть завтра" теряет свою значимость и плавно растворяется в обыденности, позволяя хозяйке вернуться отнюдь не на следующий деть, а где-нибудь через пару-тройку. А ведь она все еще ничего не обещала, но Рафаэлю от этого легче вовсе не становится.
Вечером того же дня, когда Лис покинула пределы номера, испанец ее справедливо не дождался, потому что предупреждала, что могут появиться какие-то трудности, с которым обязательно справится, потому что справляется всегда. Испанец наивно поверил и кивнул, поцеловал на прощание и проводил удовлетворенным взглядом, а потом на два с половиной часа ушел в спортивный зал, где не только продуктивно позанимался, но и сфотографировался с небольшой группой детей, весело играющей в какую-то незамысловатую игру. Вернувшись, он принял душ и завалился на диван, вытянулся и сунул под подушку руки, уткнулся в нее носом и даже не заметил, как заснул под честный для ситкомов закадровый смех.
Удивительно, но и без сопящей под боком девчонки Рафаэль проспал аж до десяти утра, а проснулся от того, что в дверь кто-то ненавязчиво постукивал. Первым делом он подумал, что вернулась Лис, но эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась, ведь девчонка, помнится, завалилась в его номер без застенчивого стука. Подтверждением собственной догадки стала молодая официантка, прикатившая испанцу запоздалый завтрак, - именно ее Рафаэль обнаружил за дверью. Она извинилась и смущенно улыбнулась, когда испанец поблагодарил за беспокойство и пропустил в номер. Поставив поднос на журнальный столик и зачем-то извинившись снова - наверное, того требуют правила - она ушла, оставив Рафаэля один на один с мыслями и неизменными "Друзьями" на экране.
День проходит медленно и лениво. Вместо трех тренировок испанец спускается в зал всего лишь раз, а остальное время бездумно залипает в телевизор, но смотрит уже не "Друзей", а марафон каких-то второсортных боевиков. В первом часу ночи он вновь засыпает на диване, а в половине пятого просыпается от того, что из-за неудобной позы плечо начинает неприятно ныть. Больше он заснуть не может. Приняв душ и прихватив с собой форму с двадцать вторым номером, Рафаэль уходит в зал и проводит там аж до девяти часов утра. Измотанный и уставший, он не находит в себе сил даже на короткий душ, поэтому валится на диван и тут же засыпает.
Спит долго и крепко, и даже телефонный звонок от оператора не слышит.
А Лис так и не вернулась.
Ни в тот день. Ни на следующий.
Суарес не приходит в неописуемый восторг не только от того, что девчонка решила забить на него и не подавать признаков жизни, но еще и от того, что все былые тревоги и знакомая нервозность вернулись, но стали еще более ощутимыми, словно за это время успели приумножиться, а потом дождались момента, чтобы ударить по расслабленному сознанию посильнее. Суарес злится на себя, потому что допустил подобное, потому что позволил себе слабость в отношении Лис, не стал избегать мысли о симпатии, а поддался и принял. За это, видимо, и поплатился. Суарес злится на обстоятельства, которые тяжелой кувалдой стучат по наковальне, болезненным звоном врезаясь в виски и не менее болезненной мыслью выжигаясь в сознании. Он честно думает о том, что девчонка попросту решила воспользоваться моментом, а когда получила желаемое - исчезла со всех радаров. По понятным причинам Суарес злится и на нее.
Странно, но в то же время где-то на периферии сознания теплятся мысли о том, что все не настолько печально, что у девчонки просто появились какие-то неотложные дела, из-за которых вернуться на следующий день после ухода просто не получилось. Рафу хочется верить, что в Лис он не ошибся, что она не преследовала цели переспать с известным футболистом и забить, ведь те дни, что они провели вместе - приятно и комфортно провели, стоит отметить - говорят о взаимной симпатии. Она слишком тесно прижималась к мужскому телу, слишком мягко целовала и слишком мило ластилась перед просмотром очередной серии. Она делала все слишком искренне для того, чтобы у испанца оставались сомнения.
Или, быть может, он просто плохо разбирается в людях.
Если говорить откровенно, то от подобных мыслей проще не становится. Хуже - да, потому что к бесконечной волне переживаний за Торреса подключилось еще и переживание за Лис. У нее ведь, если так посудить, нет запрета на какую бы то ни было связь; она ведь, раз уж на то пошло, вполне могла дать испанцу знать, мол, со мной все хорошо, не беспокойся, просто задержусь. Но ничего подобного не случилось - и это злило еще сильнее. Это распаляло негативные эмоции, пуская по венам раскаленное раздражение, которое выражалось в каждом действии: Раф разбил кружку, когда развернулся немного резче, чем то требовалось, и задел ее тыльной стороной ладони, смахнув со стола; порезал палец, когда делал себе бутерброд; обжегся о вторую кружку, наполненную горячим кофе, отчего впоследствии разбил и ее.
Он даже официантке, приносящей еду, перестал улыбаться, вместо этого благодарил сухим кивком и поднос забирал прямо с порога, не позволяя пройти в номер. И в зал в этот день он не спускается вовсе.
***
Съехав по спинке в самый угол дивана, Раф оставляет одну ногу согнутой, вторую вытягивает вдоль сидения, а руку уводит вверх и предплечьем роняет на макушку. Поджатые губы и непроизвольно сдвинутые к переносице брови - привычное для последних суток выражение лица. Взгляд безынтересно утыкается в телевизор, но мозг напрочь отказывает воспринимать какую-либо информацию, - Раф моргает лениво и медленно, потому что спал, по обыкновению своему, всего лишь три с половиной часа. Сейчас почти десять утра, а проснулся он двадцать минут назад. Чем занимался всю ночь? Не помнит, если честно. Не хотел запоминать.
Знаете, иногда бывает такое состояние, когда спать хочется дико, но как бы ты не пытался - уснуть не можешь? У испанца сейчас та же проблема.
Через десять минут Раф, взмахнувший головой и потерший глаза указательным и большим пальцами, на выдохе подается вперед и выпрямляется, поднимается и уходит в сторону кухни. Кофемашина отзывается приветливым сигналом, оповещая о том, что напиток скоро будет готов, а Раф топает к холодильнику и достается оттуда сыр. Бутерброд и кофе - то, что ему сейчас чертовски не хватает.
А вот та, которой ему не хватало точно так же, появляется свойственно неожиданно, причем делает этот так, словно ничего особенного не произошло, словно все так, как должно быть. Суаресу не нравится. Суарес не привык к такому отношению, поэтому вместо поцелуя, который был бы обязательно - и не только он - вернись девчонка на пару дней раньше, хавбек поворачивает голову, окидывает Лис коротким взглядом и отворачивается, доделывая бутерброд. Через секунду он с самым невозмутимым видом подходит к девчонке, но делает это для лишь того, чтобы налить себе кофе. Все это сопровождается гробовым молчанием. Зажав бутерброд зубами, Суарес разворачивается и забирает кружку, цепляется взглядом за девчонку, но тут же отворачивается и так же молча возвращается в гостиную.
Она явно не понимает, почему испанец ничего не говорит и держится отстранено и холодно, так, словно ее здесь вовсе нет. И она появляется в поле зрения, когда Раф садится на диван, закидывает ноги на журнальный стол и принимается интенсивно пережевывать откушенный бутерброд, роняя крошки на темную футболку с бирюзовыми линиями и двадцать вторым номером.
- Как погуляла? - он спрашивает не потому, что интересно, а просто для того, чтобы перестать слушать эту давящую тишину, повисшую в воздухе острым напряжением. Даже бубнящий на фоне телевизор не помогает разрядить обстановки.
Раф на нее не смотрит, словно происходящее на экране его интересует больше.
Возможно, так оно и есть.

+4

4

Напряжения, воцарившегося с ее приходом, не заметил бы только глухой, слепой или дурак. Лис не слепая, не глухая и даже почти не дурочка, поэтому прекрасно чувствует вдруг накалившийся воздух. Он вроде бы горячим должен быть, обжигающим, но Лис, словно наперекор всем законам термодинамики, вздрагивает и ежится; по смуглой коже бегут мурашки, неприятные и злые, перемещаются в самый низ живота и там обосновываются, гнездо себе вьют, связывая внутренние органы в тяжелый тугой узел. Рейнольдс, у которой сосет под ложечкой, поджимает губы и хмурится, пытаясь разобраться в первопричинах, но не может, ума и опыта не хватает. Особенно опыта, потому что Лис впервые оказывается в такой ситуации.
Не подумайте, не рады ей не впервые. Она вообще не самый желанный гость на разных рода мероприятиях, да и в гостях тоже. Даже Хлебс – а она с ним живет под одной крышей вообще-то – каждый раз, когда Лис возвращается, закатывает глаза и берет веник, чтобы поскорее избавиться от назойливой соседки. С Янки та же история, особенно, когда Рейнольдс появляется не вовремя, а не во время она появляется всегда. Лис привыкла, она относится к этому как к веселому соревнованию, мол, кто первый выбьется из сил и сдастся.
Как правило, выигрывает она, потому что попробуй сдвинуть с места Рейнольдс, когда она вросла в диван, как дерево в землю.
Но сейчас все иначе. Она не чувствует былого азарта, да и спортивного интереса тоже. Если раньше Рейнольдс нравилось наблюдать за тем, как Янки отчаянно пытается объясниться перед очередной любовницей, мол, это не то, что ты подумала! – это моя сестра! –  то сейчас ей хочется провалиться сквозь землю, а то и дальше.
Вдруг она испытывает чувство вины, да такое острое, что коснись пальцами – и порежешься, но все еще не понимает, что оно вызвано. Лис слышит звон, да не знает, где он. Мрачно закусив нижнюю губу, Рейнольдс вдруг ощущает себя маленьким несмышленным ребенком, перед которым разбросали кубики с буквами «ж», «о», «п», «а» и сказали, что пока она не выложит из них список своих самых глупых ошибок, из комнаты не выйдет.
И она пытается. Честно пытается. Но не получается. Не получается не потому, что она не хочет, а потому, что просто не может. Лис слишком глупая во всем, что касается человеческих отношений, ей невдомек, что люди бывают не такие, как Хлебс и Янки.
Требовать от Рейнольдс нормального человеческого отношения – это все равно, что просить рояль играть подобно гитаре.
Взглядом потерянным и непонимающим она провожает мужчину, который даже не смотрит на нее. У нее внутри все переворачивается. Странное чувство, тяжелое и холодное, липкое, непонятное. Кажется, Лис впервые ощущает что-то подобное, и ей не нравится. Рейнольдс еще несколько мгновений смотрит в чужую спину, потом хмурится и опускает голову, пряча недоумевающий взгляд за ширмой густых каштановых волос.
Она не знает, чем провинилась, поэтому понятия не имеет, как загладить вину.
Краем уха Лис слышит, что испанец падает на диван; стены номера оглушает закадровый смех из «Друзей», и Рейнольдс становится еще грустнее. События, бывшие всего три назад, под голос Моники вдруг становятся такими далекими и блеклыми, что больше походят на приятные воспоминания или даже на сны, чем на реальность.
Но ведь все это было.
Лис готова побороться за то, чтобы «было» преобразовалось в «будет».
На выдохе коротком, но решительном Лис спрыгивает со столешницы и ступает в гостиную комнату. Она пытается придать походке прежние беспечность и бодрость, как и лицу, как и глазам. Рейнольдс не знает, что делать, поэтому выбирает самый безопасный и безобидный вариант: она будет вести себя так, как ни в чем не бывало. Вдруг у испанца просто характер такой? – непростой. Или день не задался. Или ночь.
Он на нее не смотрит. Лис задумчиво поджимает губы и падает на место рядом с ним. Испанец продолжает жевать бутерброд с сыром, глядя исключительно в экран большой настенной плазмы, но Рейнольдс почему-то кажется, что картинка проходит мимо него.
— Как погуляла? — вроде бы безобидный вопрос, но что-то не так.
Звон, звон, а где он – черт знает.
Господи, да почему же она такая бестолковая?!
Лис шмыгает носом и хмурится, кривит губы, но тут же вспоминает и выбранной стратегии и встряхивает головой. Она удобнее устраивается в противоположном углу дивана, поджимая под себя ноги, и смотрит на испанца. Пытается привычно улыбнуться, но не может. Интуиция как будто предупреждает, что не стоит сейчас этого делать.
— Бывало и лучше. Мне разбили бровь; спасибо, что не лицо. Было бы не круто заявиться к тебе с окровавленной физиономией, особенно ночью, — Лис начинает говорить много и не по делу, когда чувствует себя некомфортно. К тому же она беспрестанно теребит пальцами – указательным и большим – золотой кулон в виде яблока, висящий на цепочке. Это ее талисман, и Лис до сих пор не догнала, как Атлант связан с яблоками. Впрочем, иногда боги собственные силы и в сковородки впихивают. Там логикой вообще не пахнет. — Еще я обожгла язык, когда пила кофе. Забыла, что это кофе, думала – сок. А у тебя какие новости? Произошло что-нибудь интересное в твоем маленьком отельном царстве, пока меня не было? — Лис пытается улыбнуться, но тут же отводит голову в сторону и теперь сама впивается взглядом в экран.
Почему в жизни не бывает так же, как в сериалах? В самый паршивый момент свет гаснет – и вуаля – в следующей серии уже все хорошо.

+3

5

Забавные моменты, происходящие в сериале и сопровождающиеся веселым закадровым смехом, вовсе не вяжутся с обстановкой, воцарившейся в номере отеля. Точно так же не вяжутся, как и с настроением Рафаэля, которое оставляет желать лучшего.
Испанец не понимает, на что именно злится, а потому злится еще сильнее, хотя внешне никаким образом этого не показывает, продолжая с каменным лицом наблюдать за происходящим на широком экране плазмы, пережевывать бутерброд и изредка прикладываться губами к горячему краю кружки, делая короткие глотки крепкого черного кофе.
И Рафаэль знает прекрасно, что подобное состояние ничего хорошего не предвещает. Он знает себя двадцать шесть лет, потому с уверенностью может сказать главное: внешне наигранное спокойствие, приправленное абсолютно безразличным отношением к чему бы то ни было, в конечном итоге приводит к самым неприятным последствиям. Человек не может быть спокойным и сдержанным постоянно, не может из раза в раз перекручивать и пережевывать, перемалывать мысли и игнорировать чувства. Человек может умело оттягивать неизбежное и наивно верить, что все сойдет на нет, но в конце концов сдается и прогибается, поддается и ломает не только дрова, но и целые леса. Эмоции и чувства, мысли и тревоги - все это никуда не исчезает, не стирается и не размывается под воздействием времени, как многие думают. Все это лишь копится, накладывается друг на друга, переплетается и смешивается, становясь убойным коктейлем, который рано или поздно переполняет чашу терпения.
И случается взрыв, под ударную волну которого попадают все, кто находится в непосредственной близости. Виноватый или нет, случайный прохожий или близкий человек - все это не имеет никакого значения, потому как достанется в равной степени всем.
А когда ко всему прочему добавляется еще и не самый покладистый и мирный характер, приправленный горячим испанским темпераментом... в общем, хорошего мало.
Рафаэль, который для многих кажется весьма спокойным и рассудительным, сдержанным и умело сводящим внутриигровые конфликты на нет - не всегда, но зачастую - в повседневной жизни, к сожалению, похвастаться теми же качествами вовсе не может. Да и на матчах, раз уж на то пошло, он с тем же успехом демонстрирует грубость, иногда нарочно применяет силу, за что получает желтые карточки, и периодически любит поспорить с судьей, что в итоге ничем хорошим так же не заканчивается. Он делает это не так часто, как другие игроки, но все-таки делает. Наверное, именно грубой игрой Рафаэль предпочитает выбивать из себя негативные эмоции, а уже потом, когда звучит финальный свисток и команды отправляются в раздевалки, с сожалением обнаруживает, что такая тактика хоть и помогает, но делает это крайне плохо.
Рафаэль не может отыскать золотую середину, не может научиться избавляться от негатива сразу же, потому копит и складирует в самых дальних углах сознания.
А потом все это выплескивается наружу, сдетонировав от ситуации, которая с виду кажется незначительной и легкоразрешаемой.
До этого момента испанцу удавалось отвлекаться, потому что родные стены Сантьяго Бернабеу отвлекали точно так же, как товарищи по команде, с которыми хавбек конфликтовал слишком редко для того, чтобы обзавестись дурной славой. До этого момента испанец не нуждался в альтернативных вариантах, поэтому пускал все на самотек.
А последние дни, проведенные без девчонки, Суарес находился один на один с мыслями и с растущим раздражением, с переживаниями, которые действительно приумножились, потому что не только Торрес прохлаждался в местной тюрьме, но и Лис гуляла непонятно где. Беспокойство переквалифицировалась в злость слишком быстро, а возможности спустить пар не предоставилось. Суарес, никогда в подобные ситуации не попадавший, альтернативы искать даже не думал.
Именно поэтому, наверное, сейчас он предпочитает игнорировать девчонку, искренне считая, что так будет лучше не только для нее, но и для него. Так он не наговорит ей обидных и неприятных вещей, которые говорить не имеет права вовсе, ведь она ему, раз уж на то пошло, ни жена, ни девушка, ни подруга даже. Она - тот человек, который помог без каких-либо оговорок, который вытянул из болота и позволил сделать вдох полной грудью.
А потом толкнул в болото еще более глубокое, при этом, кажется, даже не подозревая о сделанном. Злость принимает все более закономерные очертания, а поведение Лис лишь подливает масла в огонь. Она выглядит так, словно ничего не случилось, словно все, что происходит - нечто само собой разумеющееся.
Нет. Рафаэля такой расклад не устраивает.
- Бывало и лучше. Мне разбили бровь; спасибо, что не лицо. Было бы не круто заявиться к тебе с окровавленной физиономией, особенно ночью, - на его лице появляется кривая усмешка. Он на мгновение перестает жевать и хмыкает, но головы в ее сторону не поворачивает. Забавно. - Еще я обожгла язык, когда пила кофе. Забыла, что это кофе, думала – сок. А у тебя какие новости? Произошло что-нибудь интересное в твоем маленьком отельном царстве, пока меня не было?
Рафаэль игнорирует ее вопросы и следующие несколько минут молчит. Он доедает бутерброд, запивая его медленно остывающим кофе, а потом вдруг тихо смеется, когда на экране показывают что-то забавное. Он делает все это так, будто нет в комнате этого давящего напряжения, будто не было и последних дней, а Лис никуда не уходила.
От этого, наверное, еще хуже.
Через секунду смех стихает, а испанец вновь становится холодным и отстраненным, вновь хмурит брови и поджимает губы. Потом он подается чуть вперед, отряхивает футболку, на которой осели редкие хлебные крошки, и ставит стакан на журнальный столик. За все это время он ни разу на девчонку не взглянул.
"Было бы не круто заявиться к тебе с окровавленной физиономией" - проскальзывает в голове, отчего Раф становится еще мрачнее. Упершись ладонями в колени, он на выдохе поднимается и выпрямляется, делает несколько шагов в сторону и запускает пятерню в растрепанные волосы, приглаживает их, а взглядом бездумным и все таким же раздраженным проскальзывает по всему, что находится в поле зрения. И останавливается на Лис - такой расслабленной и беспечной, такой спокойной и будто довольной.
Он не разделяет ее состояния.
- А заявиться ко мне после трех дней отсутствия, при этом ни разу не подав ни единого признака жизни? Как? Это, по-твоему, круто? Или все-таки не дотягивает? Могла бы тогда еще на пару дней задержаться, я ведь все равно никуда не денусь. - рука непроизвольно сжимается в кулак, а голос с каждым новым словом становится громче. И злее. - Я ведь заперт в этом гребанном отеле, в этом остопиздевшем номере! Куда я денусь, правда?! - Раф усмехается и поворачивается боком, свободной ладонью проводит по лицу, а потом слегка давит пальцами на веки, словно таким образом старается успокоиться. Не получается, если честно.
- Зачем ты вернулась? - спрашивает чуть тише, после чего делает глубокий вдох и шумно выдыхает. - Нашла себе игрушку, на которую можно в любой момент забить, а когда снова появится желание - вернуться? Прости, девочка, но это вряд ли. Я в такие игры не играю и подписываться на такое не собираюсь. - фыркнув, Раф поворачивает голову и смотрит на Лис уже не столько озлобленным взглядом, сколько потерянным и разочарованным. Он доверился ей, позволив допустить мысль о возможной симпатии. За это и поплатился вот таким наплевательским отношением. Испанец слишком привык быть в центре внимания, потому справедливо тяжело переносит моменты, когда это самое внимание, пусть даже со стороны одной единственной девушки, а не толпы фанаток, вдруг отнимают.
Ему и без того не сладко приходится.
Качнув головой, Раф снова выдыхает и уже более спокойно кивает на дверь, мол, можешь идти и дальше развлекаться. Сам он, подхватив пуль и выключив плазму, разворачивается и уходит в сторону спальни, где садится на край кровати, сутулится и, упершись локтями в колени, зарывается пальцами в волосах.

Отредактировано Raphael Suarez (14.08.2018 10:22:53)

+3

6

— А заявиться ко мне после трех дней отсутствия, при этом ни разу не подав ни единого признака жизни? Как? Это, по-твоему, круто? Или все-таки не дотягивает? Могла бы тогда еще на пару дней задержаться, я ведь все равно никуда не денусь. Я ведь заперт в этом гребанном отеле, в этом остопиздевшем номере! Куда я денусь, правда?!
От былой расслабленности, пусть и наигранной, натянутой, словно маска на лицо актера, не остается и следа, когда испанец озвучивает – выкрикивает – причины собственного раздражения. Лис смотрит на него глазами большими и виноватыми, как у собаки, которую ударил любимый хозяин, но в них теперь хотя бы теплится понимание.
Она, обещавшая вернуться вечером или наутро, не вернулась ни вечером, ни наутро; она пришла через несколько дней, и двадцать второй рассердился на долгую пропажу без единого намека на возвращение. Рейнольдс медленно, но верно догоняет, что заставила его волноваться и переживать, и бледность вкупе с синяками под глазами это подтверждают.
Лис бы шлепнула себя ладонью по лбу, мол, что ж ты дура такая отбитая, если бы нервные пальцы не занимались золотым кулоном на смуглой шее. Лис не может успокоиться.
Хочется что-то сказать в свое оправдание, но слова, как это всегда бывает согласно закону подлости, в голову не идут; Лис, у которой в руках теплится сила не человеческая, а божественная, словно трусливый заяц перед пастью злого голодного волка, вжимается в спинку дивана, чувствуя себя слабой и беспомощной.
Лучше бы перед ней был волк, ей богу. Он расправился бы с ней быстрее и безболезненнее, чем человек, бьющий словами, словно камнями, не в бровь и даже не в глаз, а куда-то под дых. Странно, как порой бывает: горло никто не сдавливает, вокруг кислорода – хоть подавись, а долгожданного вдоха сделать не можешь.
У Рейнольдс снова сосет под ложечкой от того, что мысленно она представляет дальнейшее развитие событий: сейчас он укажет ей на дверь, выгонит взашей – и все. Лис его больше не увидит. В случае с Янки она не восприняла бы очередной посыл всерьез и вернулась бы на следующий день, если бы вообще ушла. Но здесь и сейчас, с испанцем, все иначе; хранительница с боязливостью понимает, что если он заставит ее уйти, и она уйдет, то это навсегда.
Она не хочет уходить.
Тем более уходить навсегда.
— Зачем ты вернулась? Нашла себе игрушку, на которую можно в любой момент забить, а когда снова появится желание – вернуться? Прости, девочка, но это вряд ли. Я в такие игры не играю и подписываться на такое не собираюсь, — чем дальше в лес, тем толще волки. Лис пытается уложить все сказанное в голове и не может, не получается. Значит, он рассердился не только на то, что она ушла, а еще и на то, что вернулась.
Сейчас Рейнольдс чувствует себя стареньким потрепанным компьютером, который перегрузили множеством сложных задач. Перед глазами того гляди загорится синий экран смерти. Лис трижды моргает, чтобы этого избежать.
Еще раз и по порядку. Она поняла, что Суарес рассердился на нее за то, что ушла и не подавала признаки жизни на протяжении трех дней. За время ее отсутствия он успел перенервничать, представляя, что она хладным трупом лежит в ближайшей канаве. Странно, что ему не все равно, Хлебс бы только порадовался такому развитию событий. Сейчас Рейнольдс вернулась, и испанец понял, что ничего страшного с ней не случилось. И когда он это понял, то разозлился еще сильнее,  так как принял мысль, что Лис заявляется к нему только в собственных интересах. 
Рейнольдс бы встала и разразилась аплодисментами в свою честь, если бы ситуация позволяла.
Пока она во всем этом разбиралась, копалась без лопаты, а голыми руками, не заметила, что испанец ушел. Вдруг обнаружившая его пропажу хранительница растерянно оглядывается по сторонам и только потом цепляется за приоткрытую в спальню дверь.
Сейчас Рейнольдс объяснит мужчине мотивы собственного поведения, выложит, как на духу, и все обязательно наладится.
Она в это верит. Хочет верить.
Диван негромко скрипит, когда Лис поднимается с места. Нерешительно потоптавшись на месте, Рейнольдс медленно ступает в спальню и видит испанца, такого расстроенного, обиженного и потерянного, что сердце невольно сжимается. Он напоминает ей ребенка, потерявшегося в большом торговом центре. Рейнольдс вздыхает и приближается к кровати, садится рядом с мужчиной и мягко кладет голову на его плечо.
Несколько мгновений она просто сидит рядом с ним и молчит.
— Я не хотела, чтобы ты переживал, я даже не подумала, что ты будешь переживать. Мне незнакомо чувство, когда за меня беспокоятся. Правда, — Лис легко наваливается на испанца, привлекая внимания, — серьезно, за двадцать лет ты – первый человек, который решил за меня потревожиться, а я не догнала, поэтому накосячила. Я не со зла, честно, просто из-за неопытности. Но у меня и в мыслях не было использовать тебя. Для меня все, что сейчас происходит, какой-то темный лес. Мне не страшно, но я понятия не имею, куда идти дальше. Не сердись. К тому же я больше не уйду от тебя, по крайней мере, надолго. Я немного повозилась, и меня освободили от прежней работы. Теперь я буду шататься с тобой по городу, — Лис жалеет, что не видит его реакции на эти слова, но все же не двигается, не шевелится, оставляя голову на его сильном и таком удобном плече. — Теперь ты не будешь сутками сидеть в этом номере. Правда, тебе сутками придется сидеть со мной. А еще Торреса выпустят через четыре дня.

+3

7

По наполовину зашторенному окну барабанит дождь, на который испанец обращает внимание лишь спустя несколько долгих секунд. Он продолжает сидеть в том же положении: сгорбившись и ссутулившись, упершись локтями в колени и зарывшись пальцами в волосы на затылке, которые не то сжимает, не то гладит. Ему просто необходимо делать хоть что-нибудь, чтобы в конечном итоге не сойти от всего этого дерьма с ума. Именно поэтому, наверное, Рафаэль так отчаянно цепляется за завывающий по ту сторону окна ветер, за скрежет царапающих стекло кривых веток со стремительно желтеющей листвой, за неровную мелодию стучащего по разным поверхностям дождя.
Рафаэлю подобная погода никогда не нравилась. Особенно не нравилась в те моменты, когда раздражающаяся ливнями и ветром погода сопровождает тренировки или матчи, из-за чего сил тратилось во стократ больше. Это не так страшно - скорее, даже весело - когда приходилось тренироваться, потому что вымокшие насквозь волосы - повод подколоть Торреса, ворчащего и с незавидной частотой поправляющего испорченную влагой челку; случайно проехавшаяся по мокрому газону нога, отчего кому-то довелось свалиться на спину и промокнуть еще больше - повод подурачиться, кучей навалившись на товарища сверху и устроив импровизированный бой. Но мало приятного, когда все то же самое происходит во время матча, когда необходима не только концентрация, но и устойчивость, когда приходится следить не только за мячом, соперниками и товарищами по команде, но и за ногами, которые то и дело пытаются разъехаться в разные стороны.
Рафаэль не питает особой любви к сырой и мрачной погоде, но конкретно сейчас дождливой дробью пытается вытеснить из головы неприятные мысли, все еще не до конца сошедшую на нет злость, разочарование и обиду. Он вслушивается в любой посторонний шум, цепляется за любую возможность, но каждый раз натыкается на одно и то же: раздражение. Пальцы сжимают волосы на затылки сильнее, когда сдавленный выдох срывается с приоткрытых губ, после чего Рафаэль шумно втягивает носом воздух и зачем-то на несколько секунд задерживает дыхание.
Он честно хочет, чтобы все это поскорее закончилось. Он хочет, чтобы аэропорт Мадрид-Барахас встретил своей привычной суетой и огромным количеством людей; хочет сойти с трапа, естественно, не один, а в компании ворчащего Торреса, который обязательно бы плелся позади и говорил о том, что кто-то снова не дал ему поспать; хочет вернуться домой, отдохнуть и выспаться, а на следующий день поехать вместе с другом на Сантьяго Бернабеу, где товарищи по команде обязательно встретят радостными криками и крепкими объятиями; хочется выйти на поле под гул болельщиков, искренне радующихся возвращению любимых игроков, а потом выиграть очередной матч и снова ощутить этот ни с чем не сравнимый вкус победы.
Рафаэль хочет вернуться в Испании и наконец-таки забыть обо всем, словно о страшном, продолжительном и дьявольски изматывающем сне.
Но все эти желания разбиваются о суровую реальность, в которой есть барабанящий по окнам дождь, завывающий ветер и отель, из которого хавбека никто не планирует выпускать в ближайшее время.
А еще есть девчонка, которая, вопреки ожиданиям Суареса, не покидает пределов номера. Вместо этого она проходит в спальню и опускается рядом с испанцем, медлит несколько секунд, а затем пододвигается ближе и кладет голову на плечо. От подобного действия Раф едва заметно вздрагивает, но положения не меняет. Даже головы не поднимает, продолжая сидеть и бестолково сверлить взглядом собственные ступни.
В любой другой ситуации девчонка вряд ли отделалась бы непродолжительной, но весьма пылкой речью со стороны раздраженного испанца, потому что раздраженный испанец, под воздействием эмоций не способный вовремя остановиться, скорее наговорит уйму не самых приятных слов, разобьет что-нибудь, а потом наговорит еще больше, чем спустит все на тормозах и просто уйдет. Сейчас Рафаэль и без того слишком уставший, слишком измученный и запутавшийся, поэтому тратить лишние силы на ругань не просто не хочет, но и не может. Зачем? Девчонке, кажется, совершенно ровно на все происходящее, раз обещание вернуться на следующий день, а в конечном итоге явиться через три - вполне нормальный ход событий, ничего толком не значащий, а потому без труда игнорируемый.
Несколько минут они сидят молча.
Несколько минут тянутся медленно и тяжело, высверливая в висках отверстия и ввинчивая в них ржавые болты, отчего голова начинает болеть. Рафаэль успел привыкнуть к тому, что именно головная боль стала частой гостьей.
- Я не хотела, чтобы ты переживал, я даже не подумала, что ты будешь переживать. Мне незнакомо чувство, когда за меня беспокоятся. Правда, - подает голос Лис, заставив испанца тихо фыркнуть. Он хочет ей верить, но не может, потому что обида и разочарование слишком крепко въелись в сознание, не позволяя трезво оценивать ситуацию. Лис говорит нужные вещи, но Раф лишь путается, потому что не может разобраться в собственных чувствах и эмоциях. Лис слегка подталкивает его, и испанец опускает руки, немного выпрямляется и поворачивает голову, смотрит на нее все так же хмуро и сердито, а потом отворачивается и выдыхает. Ему бы отпустить ситуацию и прислушаться, вот только сделать это он почему-то не может.
А девчонка продолжает говорить.
Раф цепляется за каждое сказанное слово, вслушивается, но начинает слышать лишь в тот момент, когда Лис озвучивает самое, пожалуй, главное:
- <...> К тому же я больше не уйду от тебя, по крайней мере, надолго. Я немного повозилась, и меня освободили от прежней работы. Теперь я буду шататься с тобой по городу.
Он не ослышался? Кто-то дал добро на то, чтобы испанец мог покидать пределы отеля? Девчонка не может этого слышать, но сердечный ритм становится заметно выше, хотя внешне ничего не меняется - Рафаэль остается таким же отстраненным и молчаливым. Эта новость его радует, но тем не менее былого негатива не умаляет. Он разводит колени чуть в стороны и опускает между ног сцепленные в замок руки. Он сидит в таком положении молча, смотрит перед собой и думает.
Последнее время размышлений слишком много даже для него.
- Теперь ты не будешь сутками сидеть в этом номере. Правда, тебе сутками придется сидеть со мной. А еще Торреса выпустят через четыре дня.
На выдохе Рафаэль опускает голову и незаметно кривит губы в легкой полуулыбке, которая исчезает так же быстро, как и появляется. Он не знает, чем именно она вызвана: возможно, скорым возвращением Диего, по которому хавбек успел чертовски соскучиться (даже по его постоянным подколам по поводу возраста успел соскучиться); возможно, тем, что девчонка смогла убедить нужных людей в необходимости выпускать футболистов за пределы отеля. Рафаэль искренне ей за это благодарен, но быть уверенным на сто процентов в том, что Лис действительно больше никуда не уйдет, он не может. Ему все еще кажется, что сейчас она, прижимающаяся к его плечу, говорит важные и нужные вещи, раскаивается и чувствует себя виноватой (иначе бы не пришла и не стала ничего объяснять), но через пару-тройку дней, найдя для себя какое-то еще занятие, она снова уйдет, исчезнув со всех радаров.
Впрочем, Торреса отпустят через четыре дня, и если вдруг Лис решит в очередной раз сбежать, то уж лучший друг никуда не исчезнет точно. С ним будет легче и проще, спокойнее. Эти мысли со скрипом заползают в больную голову, и Рафаэль выдыхает снова. Он по понятным причинам не доверяет девчонке - просто нужно время - но ее аккуратные и правильные слова все-таки поубавили его пыл.
Рафаэль сидит еще несколько секунд, а потом подается в сторону, заставив девчонку оторваться от плеча, но делает это лишь для того, чтобы поднять руку и, обняв за шею, прижать Лис к себе. Он по привычке - когда она вообще успела таковой стать? - утыкается носом в ее волосы и прикрывает глаза.
- Если ты соберешься поступить так еще раз, - негромко говорит, имея ввиду эти трехдневные пропажи. - то знай: обратно можешь не возвращаться. Я не пущу и даже слушать ничего не стану. - Рафаэль понимает, что слышать подобное неприятно, но лучше сразу обозначить границы, чем потом мучиться. Он больше не хочет. Ему уже достаточно. - И я не собираюсь тебя в чем-либо ограничивать, не прошу находиться рядом постоянно. Я прекрасно понимаю, что у тебя есть своя жизнь и свои дела, но хоть как-то давать о себе знать ты же можешь? Хотя бы через тех амбалов, которые дежурят за дверью и периодически друг друга сменяют. - Рафаэль немного медлит и добавляет: - Мне хватает переживаний за Торреса. Я с ума сойду, если буду переживать еще и за тебя.
Он говорит честно и правильно, потому что действительно не желает волноваться еще и за девчонку. Слегка отдалившись, Раф перехватывает чужой взгляд и смотрит пристально, долго, словно пытается отыскать в нем понимание и согласие. Он вновь подается вперед и наконец-таки прижимается к ее губам в приветственном - запоздалом - поцелуе, который прерывает практически сразу и слегка улыбается.
Все еще странно, что испанец сбавил обороты так быстро.

+3

8

С поразительным спокойствием Лис выслушивает все, что говорит, а точнее предъявляет, испанец. Она не перебивает и не оправдывается, даже свои пять копеек не вставляет, просто слушает и изредка головой кивает, насколько это позволяет сделать положение в пространстве. Ей не впервые читают нотации, ее вообще часто ругают: здесь не то и там не так. Рейнольдс привыкшая и совсем не гордая. Она не обижается.
Но дело не в претензиях, к которым Лис всегда относилась с долей здорового пофигизма, а в осознании. Рейнольдс наконец понимает и принимает тот факт,  что поведение, прокатывавшее с Янки и с Хлебсом, с Суаресом не прокатит.
Он тоже привыкший, вот только привык он к совершенно другим вещам. Его можно понять: испанец всю жизнь купался в почитании и в обожании, раздавал автографы направо и налево, улыбался камерам на светских мероприятиях и каждый день менял дорогие часы с позолоченными цифрами. Он привык к роскоши в окружении, и речь не только о вещах, но и о людях. Суарес может сколько угодно строить из себя простого и обычного, но шерстка у него чистая, гладкая и блестящая, а претензии громкие и оглушительные, как раскаты грома. Его боготворили и возводили в статус святого, за ним волочились самые красивые женщины мира, а он, наверное, пользовался ими и выбрасывал наутро за скукой и ненужностью.
А сейчас он сам почувствовал себя ненужным и брошенным.
Лис бы погладила себя по голове за то, что отомстила за всех обиженных девушек, раскланялась бы за небывалое проявление женской солидарности, но не тут-то было: испанец ей нужен. Она чувствует в нем потребность, острую такую, наравне с водой или с воздухом. Рейнольдс не хочет и не может уйти, ее словно невидимыми веревками к нему привязало, да такими крепкими и нерушимыми, что с места не сдвинуться. Она даже курить не ходит, потому что невидимые путы стягивают ноги и не дают сделать шаг.
Совсем он не гладкий, а избалованный, своенравный и требовательный, не идеальный. В нем есть крюк, за который Лис зацепилась грудью, и он болезненно впился под самые ребра. Вот еще одна причина, почему Рейнольдс не хочет уходить: больно будет.
Попробуй-ка вытащить нож из-под ребер.
А гребанный крюк?
Лис сидит на кровати, прижимаясь головой к его плечу, и понимает, что сложно будет. Она ведь тоже привыкшая. Лис привыкла уходить, когда вздумается, и возвращаться тогда же. Она привыкла не отчитываться в действиях, не звонить и не писать, не объявляться неделями. Ей руководят инстинкты, ведущие к удовольствиям, а не ответственность и надежность. И все же она хочет попытаться, хотя не уверена, что готова поражению, ведь очаг любой болезни – а Лис именно так воспринимает отношения с испанцем – лучше искоренять на стадии зарождения. И все же она не уходит.
Веревку и крюк ведь никто не отменял.
— Мне хватает переживаний за Торреса. Я с ума сойду, если буду переживать еще и за тебя, — заканчивает Суарес, и Лис подается слегка вперед – так, чтобы видеть его глаза. Она мягко улыбается, кладя ладонь поверх его скрещенных в замок рук.
— Не переживай. Я неубиваемая, — все же рискует отшутиться Лис, разжимая пальцами его пальцы. Хватит замков, решеток и ограничений, тем более хватит запретов.
То ли под впечатлением признаний Лис, то ли от осознания небольшой, но такой необходимой свободы, Суарес меняет кнут на пряник, а гнев на милость. Он наконец отрывает взгляд от собственных кроссовок и поднимает голову, смотрит ей в глаза. Лис улыбается – не улыбается даже, а губы поджимает – и смотрит в глаза в ответ. Она не отводит взгляда, не прячется и не теряется, но сжимает его пальцы крепче.
Двадцать второй подается вперед и прижимается губами к губам; у Рейнольдс вновь перехватывает дыхание, а сердце пропускает удар. Интересно, сколько еще организм будет так реагировать на действия со стороны испанца? Не подумайте, Лис нравится, она даже хочет, чтобы это не прекращалось никогда.
Но любопытство никто не отменял.
Она подается ближе, еще ближе и обвивает руками сильную мужскую шею, путаясь пальцами правой руки в густых иссиня-черных волосах. Мгновенно Лис становится мало этой близости, и она, неохотно оторвавшись от губ, занимает вертикальное положение и встает между его разведенных в разные стороны ног. Лис кладет ладони на его щеки, колючие и одновременно мягкие, приподнимает голову и вновь начинает поцелуй. 
Языком она проводит по ровному ряду зубов и касается его языка. Дыхание спирает, а в самом низу живота нетерпение сворачивается в тяжелый тягучий ком. И все же Лис, сжав в кулак его волосы, прекращает поцелуй и отдаляется на несколько ничтожных сантиметров. Прижавшись своим лбом к его, она с озорством заглядывает в глаза.
— Я ведь кое-что тебе принесла, — Лис улыбается, и улыбка у нее хулиганская. Не отдаляясь, Рейнольдс ныряет рукой в карман черной кожаной куртки и достает оттуда… ошейник и поводок. Теперь главное, чтобы Суарес не оказался чурбаном без намека на чувство юмора. И чтобы имел храбрость над собой посмеяться. — Я думаю, что пора тебя выгулять, — Лис весело улыбается и, накинув шлейку на его шею, тянет на себя, заставляя испанца встать.

+4

9

- Не переживай. Я неубиваемая, - слышит вдруг испанец и непроизвольно усмехается: любимая фраза Торреса, выступающая якобы неоспоримым аргументом в любых спорах. Если говорить откровенно, то иногда, глядя на Лис, Рафаэль ловит себя на мысли, что они с Торресом достаточно похожи. Не в плане внешности, а, скорее, в плане некоторых взглядов на жизни и умении этой самой жизнью распоряжаться. Они оба, в силу, наверное, своего возраста, достаточно беззаботны и на многие вещи смотрят через призму какого-то слишком ребяческого конструктивизма; они оба не всегда воспринимают проблемы должным образом, предпочитая многое переводить в шутку; они оба привыкли демонстрировать свое превосходство - по разному, но те мне менее - лишний раз не пренебрегая возможностью собственноручно причесать чувство собственной значимости, но все это не выходит за допустимые рамки, выглядит крайне безобидно, а в некоторые моменты даже забавно. Наверное, Рафаэль так быстро проникся девчонкой именно потому, что в ее поведении и манере держаться видел Торреса, которого по неудачному стечению обстоятельств рядом не оказалось, а оттого попытки сгладить пропажу друга стали еще более необходимыми.
Сейчас Рафаэль понимает, что что-то общее у Лис и Торреса пусть и имеется, но главное отличие делает их совершенно разными: девчонка умеет идти на уступки и в нужный момент способна совершенные ошибки признавать. У Диего, раз уж на то пошло, подобные моменты проскальзывают крайне редко, потому что если Диего затевает какую-то свою игру, то Диего эту самую игру доведет до логического финала, продолжая гнуть свою линию до тех пор, пока не схватит от Рафаэля поучительный подзатыльник, как правило перерастающий в легкую и весьма безобидную потасовку. Диего тоже умеет признавать свои ошибки, но делает это, как правило, на поле. А вот в повседневной жизни Рафаэлю не раз приходилось становиться участником шутливых пререканий, потому что мальчишка способен найти тысячу причин своей правоты, пусть даже львиная доля этих причин звучит до смешного глупо и неправдоподобно.
Рафаэль никогда не злится на друга за подобные выходки, потому что прекрасно понимает: Диего вовсе не глупый, просто иногда он не умеет вовремя остановиться.
Испанец расслабляется окончательно, когда Лис отвечает на поцелуй, а потом оказывается перед ним, встав между раздвинутых ног и коснувшись ладонями небритых щек. Он все еще чувствует отголоски былого раздражения, все еще ощущает извивающуюся внутри обиду. Все еще не доверяет, но почему-то внимание на этом концентрировать отказывается. Это до жути непривычно, а оттого еще более странно, ведь раньше Рафаэлю требовалось несколько часов - или дней, если злость достигала своей критичной отметки - на то, чтобы остыть; требовалась тренировка, чтобы выбить из себя все негативные эмоции и отвлечься от вороха мыслей, роящихся в голове жужжащими и жалящими пчелами.
А сейчас все очень... не так.
Пятнадцать минут назад он говорил девчонке неприятные вещи, обижался на нее, разочаровывался в себе, потому что позволил такому случиться, злился и честно желал, чтобы Лис ушла и больше никогда в его жизни не появлялась. Теперь он сидит на самом краю кровати, окольцовывает девичью талию руками и отвечает на поцелуй, при этом испытывая самые противоречивые чувства.
Он все еще обижается на нее, еще больше разочаровывается в себе, потому что поддается вновь, но упрямо отказывается менять ситуацию; он не хочет выгонять девчонку, потому как все еще испытывает странную необходимость в ее присутствии.
- Я ведь кое-что тебе принесла, - Рафаэль настораживается и непроизвольно хмурится, проскользив взглядом по лицу Лис. И он искренне удивляется, когда замечает в ее руках поводок и ошейник. Испанец хмыкает и кривит губы, вопросительно вскинув брови, мол, ты это сейчас серьезно? - Я думаю, что пора тебя выгулять, - она накидывает поводок на шею и тянет на себя, заставляя Рафаэля подняться и выпрямиться. Он поддается и поднимается, смотрит сверху вниз, а рук с талии все так же не убирает.
- Выгулять, да? - он наигранно сердито хмурится и губы в тонкую полоску сжимает, щурится несколько долгих секунд, глядя на девчонку, а потом вдруг подается вперед и с улыбкой облизывает щеку и нос, оставляя влажную дорожку. - Гав-гав... - открыто смеется, морщит нос и чуть подается назад, наблюдая за тем, как Лис тыльной стороной рукава вытирает щеку. - Обойдемся без амуниции? - наклоняет голову немного вперед и кивает на поводок, накинутый на шею. - Я буду послушным и далеко убегать не стану.
От напряжения не остается и следа. Суарес искренне радуется тому, что наконец-таки сможет покинуть пределы отеля. Для него сейчас даже поход до ближайшего магазина станет невероятной отдушиной, потому что сидеть в четырех стенах, успев изучить каждую деталь интерьера вплоть до бледного узора на обоях, испанцу порядком надоело. И даже тот факт, что дождь все еще барабанит по окнам, никаким образом этого желания не убавляет.
***
вид;
Они задерживаются в номере еще на сорок пять минут, потому что перед выходом Рафаэль решает сходить в душ. За это время погода становится немного милосерднее, тяжелые и темные тучи слегка рассеиваются, отчего где-то на линии горизонта становятся видны проблески чистого неба, но мелкий дождь все еще продолжает тревожить и без того сырой город.
Они выходят из номера, и Рафаэль по привычке поворачивает голову в сторону, рассчитывая увидеть там все тех же бугаев, шатающихся за футболистом по пятам, но никого не обнаруживает, чему несказанно радуется. Его, если честно, эти парни знатно напрягали. Испанец хоть и привык быть в центре внимания, привык передвигаться по городу под долгие провожающие взгляды и восторженные выкрики, но отнюдь не привык к тому, что кто-то тенью ходит позади и смотрит так пристально и натянуто, что хочется провалиться сквозь землю.
Рафаэль притягивает к себе девчонку, закидывает руку ей на плечи, обнимает за шею и уходит в сторону просторного холла. Сегодня здесь как-то слишком людно, потому свободной рукой он цепляется за козырек кепки и опускает его, скрыв глаза. Сейчас ему вовсе не хочется, чтобы кто-то узнал. Сейчас ему просто хочется насладиться моментом.
Они выходят из отеля. Свежий воздух тут же наполняет легкие, - Суареса как будто из клетки выпустили. Остановившись под навесом с названием отеля, расположенным прямо над центральным входом, он делает глубокий вдох и тут же шумно выдыхает. Хавбеку, слишком привыкшему к подвижной жизни, было неимоверно мучительно сидеть пусть и в просторном, но все-таки номере, где прогуляться на свежем воздухе можно было разве что по небольшому балкону.
Лис уходит чуть вперед, - Суарес замечает это, но медлит еще какое-то время, оглядывается и осматривается, скользит взглядом по мокрому асфальту, по снующим туда-сюда людям и сырым зданиям. Девчонка вдруг поворачивается, чтобы что-то, видимо, сказать, и в этот момент Суарес подается вперед, вытесняет ее из под навеса, и они вместе оказываются под моросящим дождем. Испанец улыбается и, крепко обняв за талию обеими руками, поднимает Лис, заставив оторваться от земли. Найдя ее губы, Суарес начинает поцелуй и все еще продолжает улыбаться.
Она делает слишком много.
Он все замечает и ценит.
- Спасибо, - нехотя оторвавшись от губ, Суарес еще несколько секунд держит девчонку, прижимая к себе, а затем отпускает и уводит руки вверх, обхватывает ладонями ее лицо и поднимает голову так, чтобы Лис смотрела исключительно на него. - теперь я тебе должен. - его губы кривятся в легкой усмешке, а нос касается ее носа.
На них кто-то обращает внимание. Кажется, Суареса узнают, но испанец не придает этому никакого значения, глядя исключительно на девчонку, что стоит перед ним.
- Девушка, - испанец чуть щурится и ее носа касается теперь губами. - не согласитесь ли Вы стать моим личным экскурсоводом? - он ведь в Афинах никогда не был, поэтому заблудится сразу же, как только скроется за ближайшим поворотом.

+3

10

Суарес, к огромной радости Лис, оказывается вовсе не снобом. Она даже облегчение испытывает, когда испанец в ответ на неожиданный подарок улыбается и, гортанно смеясь, поднимается с места и выпрямляется, но властных ладоней с талии не убирает. Прикосновениями мужчина как будто метит собственную территорию – не только для себя, но и для Рейнольдс. В первую очередь для Рейнольдс. Суарес ясно дает понять: ни в коем случае нельзя забывать о том, что она с испанцем до тех пор, пока он это позволяет.
Лис не рассчитывает на многое, она все еще уверена в  том, что совсем скоро – через четыре дня, когда Торрес вернется – двадцать второй от нее устанет и перестанет замечать. Рейнольдс не из тех девушек, которые западают в душу так глубоко, что потом и раскаленными клещами не вытащить. Она, конечно, умеет профессионально сидеть в печенках, но с испанцем такой финт ушами не прокатит: Лис не собирается навязываться так же, как Янки или Хлебсу. Ей не хочется быть для него очередной назойливой фанаткой; если испанец ее выгонит – по-настоящему, а не как десять минут назад – то она уйдет. 
Лис будет тяжело это пережить, но она справится. В конце концов, алкоголь, сигареты и легкие наркотики никто не отменял. Она продолжает влюбляться в него, осознавая, что утопает в дьявольски глубоком болоте. Да и черт с ним, с болотом этим; самое главное, что сейчас ей хорошо. Ему, кажется, тоже. А потом, когда станет плохо, она уйдет – тихо и без скандалов, потому что заранее приготовилась к поражению.
Предупрежден, значит, вооружен.
А Лис еще и подготовлена.
Досадные мысли одним движением выталкивает из головы Раф. Он просто подается ближе, заставляя сердце биться чаще, и касается языком лица. Под веселый смех Рейнольдс он оставляет мокрую дорожку от щеки и до носа, а потом отдаляется. Рейнольдс, морщась и жмурясь, встряхивает головой и вытирает лицо запястьем.
— Плохой мальчик, фу, — подыгрывает Лис, блестящими глазами глядя на мужчину исподлобья. Он смеется в ответ, а Рейнольдс, воспользовавшись моментом, подается к нему ближе и прижимается губами к щеке. Коротко и быстро, потому что прекрасно понимает: Суарес сейчас хочет гулять, а не торчать в осточертевшем номере. И все же перед тем, как отправиться на свежий воздух, мужчина тратит несколько дюжин минут на приведение себя в порядок. Испанец принимает душ, пока Лис варганит кофе с бутербродами – себе, поэтому воинственно бастует, когда один из них дерзко ворует вернувшийся из ванной комнаты Раф. Впрочем, стоит скользнуть взглядом по обнаженному торсу, и Лис прощает ему все. Не одевайся только, не смей одеваться, и неважно, что на улице не месяц май.
Пока Суарес одевается, причесывается и душится – какая у него вкусная туалетная вода! – Лис вспоминает, что было бы неплохо принести жертвы. По ее подсчетам время действия техники кончится через час, а дорвавшийся до свободы Суарес вряд ли нагуляется за шестьдесят минут. Рейнольдс, задумчиво скривив губы, берет со стола нож, хотя у нее есть карманный, и три больших красных яблока. От них вкусно пахнет. Сказав мужчине, что все схвачено, она ступает в ванную комнату. Ей не хочется делать все это на глазах у двадцать второго: хватит с него на сегодня впечатлений. Из ванной комнаты она возвращается с перебинтованной рукой, окровавленным ножом и без яблок.
***
— Не думай, что избавился от них навсегда. Они вернутся. Сейчас их нет, потому что я сказала, что поведу тебя на выгул, — объясняет Лис, когда замечает взгляд Рафа. Он смотрит на то место, где еще два часа назад стоял бугай. 
Когда он закидывает руку ей на плечо – по-свойски так, по-хозяйски даже – Лис охотно притягивается и цепляется пальцами правой руки за шлевки его джинсов. Так удобнее. Лис нравится находиться с ним рядом, нравится аромат его туалетной воды и то, что ее куртка, ее волосы и кожа пропитываются им.
Фикция присутствия на случай внезапного отсутствия.
Стоит им ступить в холл, залитый искусственным желтым светом, и Лис краем глаза замечает, как Раф натягивает кепку на глаза. В этот момент она испытывает небывалый прилив гордости, хотя гордость ей вовсе не свойственна: Рейнольдс окончательно и бесповоротно принимает тот факт, что рядом с ней Суарес, которого знают, любят и боготворят. Рядом с ней известный человек, кумир миллионов.
Рядом с ней.
Сейчас он принадлежит только ей.
Сейчас он нуждается в ней.
От этой мысли перехватывает дыхание, и Рейнольдс вновь испытывает острое желание немедленно раздеть испанца и повалить на лопатки.  С жаждой приходится бороться до тех пор, пока они не выходят на крыльцо. Холодный ветер отрезвляет. Лис морщится, когда понимает, что на улице дождь – он может испортить планы. Впрочем, Суареса мелкая мокрая дробь не смущает, и Рейнольдс прекращает мысленно ругать темное свинцовое небо.
А потом вдруг оказывается прямо под ним.
Испанец ловко подхватывает ее, поднимает в воздух, и Лис не находит ничего лучше, чем запрыгнуть на двадцать второго, руками обняв за сильную шею, а ноги скрестить за спиной. Ее лицо оказывается чуть выше его, и Лис пронзительно долго смотрит в невыносимые темно-зеленые глаза.
Вот оно, ее болото, в котором она с каждым мгновением утопает все глубже.
Он начинает поцелуй, и Лис на него с готовностью отвечает.
— Спасибо. Теперь я тебе должен.
— Забей, — отмахивается Лис, увлеченная его губами.
Ей ничего от него не нужно, разве что парочку селфи на память и фирменную футболку, когда он сам ее отдаст. Еще просторный дом на берегу озера и большую лохматую собаку, но это, наверное, в следующей жизни, когда Раф не будет таким избалованным и требовательным, а Лис – ветреной и пустоголовой.
Рейнольдс неохотно прерывает поцелуй, когда испанец опускает ее на ноги. В самом низу живота продолжает теплиться желание, грозясь обратиться в настоящий пожар.
— В следующий раз, когда так сделаешь, я за себя отвечать не буду. Испорчу тебе репутацию роликом на порнохабе, — в конце концов, это же просто издевательство: целовать, обнимать и снова целовать, но дальше поцелуев не заходить.
Кто-то выкрикивает фамилию испанца и показывает в его сторону пальцем, но все это остается незамеченным; Раф не откликается, и фанат, должно быть, думает, что ошибся, поэтому взмахивает рукой и уходит по своим делам.
— Девушка, не согласитесь ли вы стать моим личным экскурсоводом?
— А что мне за это будет? — Лис улыбается и, поцеловав его нос, отдаляется. Она касается ладонью мужского запястья, переплетает пальцы в замок и легко тянет на себя, заставляя идти. Дождь еще моросит, но до него никому нет дела. — Вот это, — Лис показывает рукой на здание справа, — знаменитый афинский Макдональдс. А там – не менее знаменитый киоск, где продают обалденный гирос. А если серьезно, куда ты хочешь пойти? О, я знаю. Пошли в Старый город. Отсюда недалеко. Там очень красиво, особенно по вечерам.
И Лис увлекает мужчину за собой.
Через два квартала и через четыре встречи с фанатами – Лис испытывает острый укол ревности, когда одна из поклонниц с нескрываемым удовольствием целует испанца в щеку – они оказываются в районе под названием Плака. Здесь действительно очень красиво: лабиринты узких тенистых улочек, увитых зеленью и цветами, сплетаются в причудливый узор, словно беря за руку и уводя в далекое прошлое, на несколько тысячелетий назад. Лис и сама залипает, хотя тусовалась здесь две или три недели назад.
— О, смотри, — Лис тянет испанца за руку в сторону торговых рядом, а именно – стеллажа со шляпами. Она артистично натягивает на голову какой-то совсем уж смешной чурбан и демонстрирует его Суаресу. — Мне идет?

Визуализация

https://i0.wp.com/fountravel.ru/wp-content/uploads/2017/09/taverny-plaka-anafiotika.jpg?fit=1200%2C800&amp;ssl=1
https://mikhail.krivyy.com/wp-content/uploads/2012/08/IMG_4400.jpg
http://elramd.com/wp-content/uploads/2014/02/plaka1.jpg

+3

11

Рафаэль не обращает внимания на выкрики со стороны, не оборачивается и никаким образом на них не реагирует, потому что целиком и полностью сконцентрирован на прижимающейся Лис, чьи руки обнимают за шею, заставляя незаметно ежиться, потому что влажные и холодные от моросящего дождя рукава касаются кожи. Она смотрит так беспечно и радостно, а в кофейного цвета глазах вкраплениями расплавленного золота чудится удовольствие и наслаждение, наверняка вызванное его присутствием, что Рафаэль на мгновение теряется, замирает и залипает. Он просто не находит в себе сил, чтобы от этого взгляда оторваться, а потом довольно улыбается и снова прижимается губами к ее губам, щекам и носу. Он бы, видит бог, не отказался от продолжения, оставив короткую рябь поцелуев на скулах и шее, но все-таки вовремя вспоминает, что находятся они не один на один в номере, а у входа в отель, где лишних глаз достаточно. А еще достаточно даже вот этих мягких объятий и легких поцелуев для того, чтобы уже на следующий день снимки разлетелись по всему интернету, пестря заголовками о том, что полузащитник мадридского "Реала" был замечен на улице греческой столицы в компании девушки, с которой его наверняка связывают отношения. Именно так бы и случилось, попади испанец в такую же ситуацию дома, ведь ему нередко доводилось читать о себе самые разные статьи, выдуманные изворотливой прессой и подогретые размытыми фотографиями, на которых знаменитого футболиста и узнать-то не всегда получается. Новостей было великое множество, начиная от самых безобидных и местами даже забавных, вызывающих лишь усмешку, и заканчивая максимально неправдоподобными, украшенными броскими заголовками и обоснованные полнейшей чепухой. Как-то раз на одном из сайтов появилась информация о том, что у Суареса якобы есть сын, которого футболист якобы унизил на глазах болельщиков, когда во время публичной тренировки перед финалом Лиги чемпионов самым ужасным образом протолкнул мяч между ног ребенка. Во-первых, у Суареса детей нет (хотя и такая информация в интернете проскальзывала); во-вторых, Суарес никаким образом ребенка - им оказался племянник - не унижал, а просто дурачился. Еще испанец пару раз натыкался на фотографии, снятые в центре Мадрида, когда они с Торресом, возвращаясь после тренировки, решили зайти к Рафаэлю для того, чтобы сыграть пару матчей в FIFA на приставке. Тогда мальчишка, что-то пытающийся другу доказать, начал дурачиться, а голодные камеры вездесущих папарацци просто подловили момент, сделав снимок, на котором футболисты будто обнимаются. Потом появилась статья о том, что у Рафаэля, возможно, нет девушки потому, что есть парень - и, быть может, этим парнем является именно Торрес, потому что вдвоем их видят достаточно часто. У товарищей по команде в то время был очень большой разгон для подколов.
У популярности намного больше отрицательных сторон, чем может показаться на первый взгляд.
- В следующий раз, когда так сделаешь, я за себя отвечать не буду. Испорчу тебе репутацию роликом на порнохабе, - негромко озвучивает свои мысли девчонка, когда Рафаэль, оставивший еще один поцелуй, немного отдаляется. Его губы непроизвольно кривятся в улыбке, а из груди вырывается смех, пронизанный едва уловимой хрипотцой. Он ничего не отвечает, но думает о том, что действия Лис были бы вполне справедливыми, ведь ему и самому вдруг чертовски захотелось оказаться в каком-нибудь тихом и укромном месте, где не будет лишних глаз. Испанец не позволяет себе думать о том, как ее мягкие ладони скользили бы по его телу, как губы прижимались к его губам в настойчивом поцелуе, в то время как пальцы зарывались в волосах на макушке; испанец не позволяет себе думать о том, как его грубые ладони сжимали бы ее талию, как он оставлял бы на коже заметные засосы и наслаждался громкими стонами. От подобных мыслей в джинсах станет заметно тесно, а они еще даже от отеля не отошли. Почему бы тогда не вернуться? Потому что Рафаэль слишком долго сидел в четырех стенах для того, чтобы возвращаться туда снова. Не в ближайшее время.
Лис ведь обещала, что никуда не уйдет, поэтому у хавбека наверняка еще появится возможность воплотить все в реальность.
- А что мне за это будет?
- Я. - без стеснения отвечает Суарес, вскинув бровь в слегка надменном, но достаточно безобидном жесте. В этом нет ничего удивительного, а девчонке, если она и дальше хочет оставаться рядом с футболистом, придется понять и принять одну простую истину: он слишком долго купался во всеобщем почитании, слишком сильно привык к вниманию со стороны, как правило, женского пола, слишком крепко проникся жизнью знаменитого футболиста, за один взгляд которого многие готовы пойти на самый сумасшедшие поступки. Он не сможет стать простым и незаметным, не будет считать себя обычным человеком. Он даже пытаться не станет, потому что идея заведомо провальная. И Лис придется свыкнуться с мыслью, что в некоторые моменты жизни перед ней будет стоять не мягкий и понимающий, участливый Раф, а избалованный и пусть в меру, но высокомерный Рафаэль Суарес - полузащитник "королевского клуба".
Испанец покорно следует за девчонкой, утянувшей его в одном только ей известном направлении. Он опускает голову и коротко смотрит на переплетенные пальцы, а потом эту же руку, не выпуская ладони Лис, уводит вверх и снова закидывает на девичье плечо, приобняв за шею и поцеловав в висок.
Она первым делом демонстрирует Рафаэлю заведения, в которых можно неплохо перекусить. Он усмехается и разглядывает улицу из под темного козырька кепки с символикой Нью-Йорка, а потом не замечает даже, как траектория их движения резко меняется.
Его все-таки узнают.
Приходится несколько раз остановиться для того, чтобы раздать автографы и сфотографироваться. Рафаэль старается быть максимально дружелюбным, широко улыбается и искренне благодарит фанатов за теплые слова, сыплющиеся в его адрес, но все-таки пытается держать дистанцию. Получается не очень, потому что особо ярые фанатки, словно в противовес желанию футболиста, стараются встать как можно ближе и обнять как можно крепче, прижавшись плотнее. Кто-то просто приветливо жмет ему руку, кто-то приобнимает за плечо и успевает сделать несколько селфи, а кому-то удается дотянуться до колючей щеки, оставив на ней поцелуй. Испанец откровенно наслаждается таким вниманием, но в какой-то момент замечает Лис, оттесненную в сторону, потому всех еще раз быстро благодарит и возвращается к ней, увлекая вперед по улице. Он не извиняется за то, что является неотъемлемой частью его жизни; он просто утыкается носом в слегка влажные от моросящего дождя волосы и идет вперед.
Потом они еще не раз наткнутся на таких же фанатов, Рафаэль откровенно устанет улыбаться, поэтому на приятные фразы будет отвечать лишь автографом и молчаливым кивком, а после, натянув кепку посильнее, скажет Лис о том, что неплохо было бы купить куртку с большим капюшоном, иначе уже через пару-тройку подобных прогулок он точно сойдет с ума. Нет, на самом деле не сойдет, но иногда хочется прогуляться спокойно и мирно, а не под пристальными взглядами прохожих.
Странно, но в Мадриде фанаты не поджидают футболистов на каждом углу, не караулят у дома и не следят на протяжении всего пути от входной двери до, к примеру, Сантьяго Бернабеу. В Мадриде подобный ажиотаж случается достаточно редко, позволяя передвигаться по городу без лишней маскировки.
- О, смотри, - вдруг встрепенувшись, Лис утягивает Рафаэля в сторону и останавливается у одного из магазинов, приветливый хозяин которого широко улыбается и почему-то просит чувствовать себя, как дома. Это забавно. А еще забавной испанцу кажется девчонка, схватившая первую попавшуюся шляпу - нелепую и до жути странную - и взгромоздившая ее на голову. Не сдержавшись, Рафаэль смеется в собственный кулак, прижатый к губам, и исподлобья окидывает Лис взглядом.
- Мне идет?
- Просто неотразима. - соглашается и отворачивается, осматривается и, подавшись назад и вытянув руку, подхватывает первые попавшиеся под руку очки с немного странной оправой розового цвета, усыпанной какой-то блестящей пылью. Они настолько большие, что закрывают едва ли не половину мужского лица. Повернувшись к продолговатому зеркалу, Рафаэль вскидывает подбородок и с самым серьезным лицом осматривает собственное отражение.
- Я передумал, - говорит, при этом даже не повернувшись, словно собственный вид интересует куда сильнее. Испанец, естественно, придуривается, но делает это с таким наигранно серьезным лицом, что со стороны наверняка выглядит смешно. - неотразим здесь только я. Ты только посмотри, - все-таки поворачивается к Лис, слегка наклоняет голову и, вскинув брови, смотрит из под очков. - как тебе? Стильно? Модно? - на последнем слове Рафаэль все же не сдерживается и начинает смеяться, возвратив аксессуар на законное место и пообещав продавцу, что обязательно за ним вернется. Возможно, так и сделает, а потом подарит эту вещицу Торресу.
- Слушай, - сбавив шаг, Суарес привлекает внимание Лис, слегка коснувшись согнутым указательным пальцем ее подбородка. - а стадион далеко?
Было бы странно, если бы футболист не захотел пойти именно туда.

+3

12

Профессионально закатывать глаза Лис научилась у Янки, и сейчас, когда Суарес заявляет о собственном великолепии в этих смешных розовых очках, демонстрирует этот талант наглядно. Она скрещивает на груди руки и усмехается, кивает, мол, хорош-хорош, а потом стягивает с головы чурбан, встрепывая густые каштановые волосы. За несколько минут пребывания под крышей они успели высохнуть, и Лис проводит по челке ладонью, забирая за правое ухо, чтобы на глаза не лезла, не мешалась и не болталась.
— Стильно? Модно?
— Молодежно, — с готовностью поддерживает Лис.
Они прощаются с добродушным стариком – хозяином лавки – и испанец даже обещает заглянуть в уютный торговый павильон на обратном пути. Хранительнице кажется странным этот броский контраст: страна злая и враждебная, а ее народ  дружелюбный и приветливый. В ответ на собственные мысли Лис едва заметно жмет плечами и медленно выходит из-под крыши, с неохотой оказываясь под мелким моросящим дождем. Рейнольдс не любит пасмурную погоду, не любит дождь и даже к грозе относится с подозрением. Ей кажется, что темное небо как будто придавливает ее к земле, да с такой силой, что потом несколько дней спина болит. Наверное, в этом вина ее покровителя, того самого, который небо на плечах всю жизнь держал. Ему трудно было, а теперь нелегко и Лис. Рейнольдс в принципе под небом неуютно, крыша лучше и как будто надежнее, но хранительница слишком неусидчивая, чтобы долго в четырех стенах топтаться, поэтому привыкла. И все же ясное синее небо воспринимается Лис куда проще, чем пасмурное и темное, свинцовое. Лис даже сейчас кажется, что с минуты на минуту оно на нее упадет и придавит к земле, сломает и мучительно убьет.
Приходится встряхнуть головой, чтобы выкинуть, выплеснуть эти мысли из висков. Лис дожидается Рафа, который еще топчется в павильоне, и привычно переплетает его пальцы со своими, когда он оказывается возле плеча. Вместе с ним приходит какая-то грусть, и Рейнольдс не может понять, чем она вызвана. Хранительница смотрит на испанца и невольно вспоминает громкое броское «я» в ответ на вопрос «а что мне за это будет?». Лис тогда хотела ответить, мол, ты и так мой, но предусмотрительно промолчала, ибо просекла, что обидеть гордого футболиста можно одним только взглядом. И вдруг Лис понимает, что испанец никогда не будет принадлежать ей целиком и полностью.
Точнее, поняла она это давно, но только сейчас понимание это колючим комом свернулось в самом низу живота. Вовсе не хочет Лис быть заменой, уныло сидя на скамье запасных; она хочет быть игроком основного состава.
Рейнольдс знает, что ей не вырваться из запаса – не хватит ни ума, ни опыта, ни терпения – и это удручает еще сильнее. Если честно, ей дьявольски надоело грузиться. Почему-то именно сейчас Лис испытывает острую потребность вернуться домой, к Янки, напиться и обязательно проснуться наутро с ужасным похмельем – и с Янки тоже – и забыть все случившееся как приятный сон. С Фостером намного проще. С ним привычнее и легче.
Но с Фостером у нее не замирает сердце. С Фостером не перехватывает дыхание и низ живота не стягивается в приятный влажный узел. Так происходит только с Суаресом.
Вот это она попала.
— Слушай, — сбавив шаг, Суарес привлекает внимание Лис, коснувшись указательным пальцем ее подбородка. — А стадион далеко?
Лис, подчинившись, поднимает голову и в каком-то невеселом оцепенении смотрит в глаза напротив. Несколько мгновений она молчит, как будто говорить разучилась, ей богу, и только потом едва заметно улыбается.
Он же еще не знает, что Лис выпросила разрешение тренироваться на стадионе!
— Недалеко, — намного живее откликается Рейнольдс и с готовностью уходит в сторону стадиона.
Его руки она больше не касается.
Лис не обманывает: до стадиона они добираются достаточно быстро, и получаса не проходит. По дороге Рейнольдс несколько раз нарушает правила дорожного движения и даже внимания не обращает: она слишком привыкла перебегать дорогу в неположенных местах, чтобы замечать это. К тому же, если Рейнольдс вдруг столкнется с автомобилем, то худо будет в первую очередь автомобилю, а Рейнольдс, благодаря покровительству Атланта, отделается только царапинами да парой мелких синяков. Хранительница это прекрасно понимает и бессовестно пользуется собственным положением.
Пока они идут, дождь долгожданно заканчивается, тучи рассеиваются и небо становится таким синим и чистым, что Лис не выдерживается и вдыхает полной грудью. Она чувствует небывалое облегчение и даже прилив сил.
Стадион, медленно выплывающий из-за невысокого пятиэтажного здания, выглядит величественно, особенно в сравнении с соседними домами – кривыми, старыми и потрепанными. Олимпийский Стадион, он же Спирос Луис, новый и красивый, современный. Со стороны он чем-то напоминает Сантьяго Бернабеу, хотя Лис видела его только по телевизору. И все Лис кажется, что Суарес останется доволен.
— Щас, погоди, — Лис оставляет двадцать второго визуально знакомиться со стадионом и уходит воевать с вахтершей на входе. Старуха с маленькими поросячьими глазками никак не хочет пропускать Рейнольдс с «бомжом каким-то», но Рейнольдс протягивает разрешение, подписанное самим Кестлером, и старуха на побежденном выдохе складывает оружие. Она неохотно жмет кнопку, и ворота без единого намека на скрип отворяются. Лис поворачивает голову, смотрит на Рафа через плечо и кивает ему, приглашая войти. — Здесь можешь тренироваться в любое время. Пара футбольных команд тоже застряла в Афинах, так что можешь тренироваться с ними. Расписание должно быть где-то внутри, в раздевалке, наверное.

Визуализация

https://avatars.mds.yandex.net/get-pdb/33827/ff2637bf-1cea-409e-b253-29a69de6a097/s1200

+3

13

Наверное, было бы немного странно, если бы футболист, которого больше месяца не выпускали за пределы отеля, против воли заставляя томиться в четырех стенах, отдал бы предпочтение долгим и размеренным прогулкам по городу, между тем напрочь забыв о существующем в Афинах стадионе.
Человек, считающий какой бы то ни было спорт неотъемлемой частью своей жизни, всегда будет рваться туда, где можно почувствовать знакомую атмосферу: хоккеисты ищут корт, баскетболисты - площадку с кольцами, даже если находится она во дворе, а не на презентабельном стадионе; даже тот, кто привык проводить время в компании самых разнообразных тренажеров, обязательно наведается в ближайший зал для того, чтобы провести там пару часов. Рафаэль исключением из этого правила вовсе не является, поэтому и спрашивает у Лис о стадионе, куда хотел бы наведаться для того, возможно, чтобы почувствовать себя не заложником в греческой столице - опасной и непредсказуемой, а футболистом - знаменитым и перспективным. Нет, Рафаэль, раз уж на то пошло, о своей славе никогда и не забывает, но иногда хочется взглянуть на ровный газон, на трибуны, под завязку заполняющиеся болельщиками во время матчей, на ворота, тревожащиеся забиваемыми мячами - и все это для того, чтобы стало не легче, но немного проще. Испанец последнее время слишком часто концентрируется на эмоциях: они неприятные, угнетающие, тревожные и унылые, а еще - выбивающие из головы все приятные воспоминания. Ему просто необходимо отвлечься, и стадион - самое идеальное для этого место.
Рафаэль объездил с командой достаточно много городов, повидал великое множество стадионов и провел кучу игр, среди которых были как удачные и приносящие в копилку мадридского "Реала" очередной трофей, так и неудачные, делающие ту или иную награду недостижимой на ближайший игровой сезон - а то и не один. И в каждом из городов Рафаэль, прихватив с собой несколько товарищей, посещал стадион после проведенного матча. Они брали мяч и устраивали импровизированный турнир, в котором победителем оказывался тот, кто забьет больше одиннадцатиметровых. Испанец побеждал несколько раз, но зачастую это больше походило на везение, нежели на мастерство, потому что у других игроков, в отличии от Рафаэля, с пенальти все было более, чем хорошо. Один капитан, которого в этом плане обыграть очень сложно, чего стоит.
Лис говорит о том, что стадион находится недалеко, чем заставляет Суареса слегка улыбнуться. Он искренне радуется подвернувшейся возможности, потому не замечает даже, что у девчонки настроение вдруг меняется. Она будто чем-то грузится, но старательно делает вид, что все хорошо. Суарес обязательно заметил бы через пару-тройку секунд, но подлетевшие фанаты забирают все внимание хавбека, вновь разнобойно говорят приятные фразы, просят сфотографироваться и дать автограф. Он быстро с ними расправляется, немного скомкано благодарит, машет рукой и догоняет успевшую уйти вперед девчонку.
Они не торопясь шагают по улице, вмиг ставшей чуть более людной и шумной, потому что погода решила сжалиться над нерасторопными жителями: тяжелые тучи цвета мокрого асфальта постепенно рассеиваются, мелкий и весьма неприятный дождь прекращается, а в образовавшихся лужах красивыми переливами отражаются не только мокрые и неброские дома, но и яркие лучи показавшегося солнца.
- Щас, погоди, - просит Лис и быстро уходит в сторону входа. Рафаэль остается чуть поодаль и с нескрываемым удовольствием рассматривает стадион, на котором уже доводилось бывать. Тот злополучный день испанец, наверное, запомнит на всю оставшуюся жизнь. Если, конечно, у них получится выбраться из оккупированного города если не до конца здоровыми, то хотя бы живыми.
- Здесь можешь тренироваться в любое время. Пара футбольных команд тоже застряла в Афинах, так что можешь тренироваться с ними. Расписание должно быть где-то внутри, в раздевалке, наверное. - рассказывает Лис, но Рафаэль ее, если честно, не особо слушает. Перед открывшимися воротами он перехватывает девичье запястье и тянет на себя, прижимает, обхватывает лицо ладонями и снова целует, а потом тихо, но максимально искренне благодарит куда-то в губы.
Он не отпускает ее, прижимая одной рукой и заставляя уткнуться носом куда-то в область ключицы, пока они идут по длинному коридору. На стенах развешаны фотографии различных спортсменов, завоевавших награды для своего города; на стеклянных стеллажах красуются трофеи и медали, грамоты на греческом, которого испанец не знает. Он осматривается, а потом поворачивает голову и утыкается носом в волосы Лис, подталкивает в сторону и сворачивает в подтрибунное помещение.
На мокром из-за недавнего дождя поле бегают дети, одетые в одинаковую форму, но разделенные на две команды накидкой оранжевого цвета с надписью какого-то, видимо, местного спонсора. Их возраст, насколько Рафаэль может судить, колеблется от двенадцати до четырнадцати лет. Именно в этом промежутке страсть к футболу окончательно становится крепкой и неискоренимой, а из тех ребят, которые остаются верны любимой игре, в дальнейшем получаются перспективные игроки.
Рафаэль был таким же. Он начал любить футбол в раннем возрасте, но окончательно и бесповоротно проникся игрой лишь в одиннадцать, хотя несколько раз честно порывался все бросить, ведь трудоемкие и изматывающие тренировки первое время были для него сродни пытке из-за проблем с ногами. Уже потом, перешагнув через все сложности и оставшись, Рафаэль понял и принял, что кривые ноги - вовсе не повод сдаваться. Он сумел сделать плюсы из имеющихся минусов, научился играть не против собственного организма, а вместе с ним. И он добрался до вершины, хотя перспективы в нем никто не видел.
Испанец подталкивает Лис вперед, выходит на поле и, оказавшись позади девчонки, обнимает ее за шею со стороны спины, заставив прижаться лопатками к груди.
- Спасибо. - вдруг негромко говорит - в который раз он благодарит? - наклонившись к уху, но взгляда от окружающей обстановки не отводя. Оставив короткий поцелуй чуть ниже мочки уха, Раф чуть разворачивается, заставив развернуться и девчонку. В этот момент мяч, который дети гоняют по полю, прилетает в их сторону и подкатывается прямо к ногам. Несколько мальчишек подбегают и выжидающе смотрят на мяч, а потом вдруг рты открывают и глядят с таким удивлением, что Рафу становится немного смешно. И он смеется - негромко, но заразительно, сморщив нос и сощурив правый глаз.
- Вы же... - начинает один.
- Суарес!! - громко подхватывает второй, чем привлекает внимание остальных ребят.
Они с Лис быстро оказываются в центре внимания. Рафаэль привык, Рафаэлю хорошо и комфортно, чего нельзя сказать о девчонке. Кажется, что она немного теряется, но испанец быстро исправляет ситуацию, когда притягивает ее к себе и целует, пока мальчишки увлеченно о чем-то разговаривают, взбудораженные появлением известного футболиста.
Со всех сторон слышатся просьбы о том, чтобы Суарес что-нибудь показал.
Испанец ловит мяч, предварительно ловким движением подцепив его носком кроссовка и подкинув вверх, а потом свободной рукой указывает детворе, чтобы чуть разошлись, дав больше места. Сам делает шаг в сторону, чтобы не задеть Лис, после чего, закрутив пальцами, подбрасывает мяч вверх и тут же отбивает поочередно то мыском левой стопы, то правой. Футбольный фристайл - зрелище довольно эффектное и завораживающее, без труда производящее впечатление. Рафаэль умело контролирует мяч, подбрасывает вверх и обводит вокруг него ногу прежде, чем тот успевает упасть, периодически отбивает то плечом, то грудью, не обращая внимания на остающиеся на одежде влажные следы, - мяч мокрый из-за недавнего дождя. В какой-то момент, отбив пяткой, он подбрасывает его выше и делает шаг назад, а потом с размаху бьет в сторону ворот и попадает точно в цель.
Мальчишки одобрительно гудят и хлопают, убегают обратно к воротом и жестами указывают, мол, пойдем с нами. Рафаэль лишь улыбается широко и приближается к девчонке.
- Играла когда-нибудь в футбол? - спрашивает, вскинув бровь, и наклоняется, коснувшись носом ее носа. Он не говорит напрямую, но это, кажется, и не требуется, чтобы понять подтекст заданного вопроса.
У Суареса нет подходящей одежды, но зато есть желание отвлечься, показав небольшой мастер-класс детям. Ему не жалко, а мальчишки вдохновятся игрой еще больше. Но оставлять Лис испанец не хочет, поэтому предлагает альтернативу в надежде, что та согласится. Они ведь развлекаются, гуляют и хорошо проводят время вместе. Почему бы не сделать это на футбольном поле?

+3

14

Зажмурившись от наслаждения, словно довольная кошка, Лис с готовностью притягивается к мужчине и обнимает его за сильную шею, ладонью левой руки уходит к макушке и пальцами путается в иссиня-черных волосах, сжимает их и оттягивает, горячо отвечая на поцелуй. Все в ней стремится к Суаресу, притягивается и приковывается, словно он – магнит, да такой мощный, что законы физики бессильны. Рейнольдс просто не может от него оторваться, и каждый поцелуй, за которым не следует логического продолжения, обращается в настоящую пытку. Тесно прижимаясь губами к его губам, а грудью к груди, Рейнольдс чувствует нарастающее желание, с которым бороться становится все сложнее и сложнее. Но делать это приходится, потому что здесь и сейчас не место для секса.
Впрочем, если поискать уютное помещение…
Лис взмахивает головой, отгоняя навязчивые мысли, а заодно и желание. Для этого ей приходится отдалиться от испанца, что хранительница делает с большой неохотой. Переводя дыхания, Рейнольдс заглядывает ему в глаза, но взгляд мгновенно съезжает на приоткрытые губы. Быть может, желание утихомирить ей удалось, а вот возбуждение продолжает связывать самый низ живота в тугой тягучий узел.
Она смотрит в глаза напротив еще несколько мгновений, а потом оставляет короткий поцелуй чуть выше нижней губы и стремительно отдаляется, а то, ей богу, не выдержит и изнасилует, не посмотрит даже на детей, которые шумным роем пчел и шмелей носятся по ярко-зеленому газону. Но Раф не дает ей отдалиться – обхватывает ладонью тонкое запястье и решительно притягивает обратно. Лис покорно возвращается и вжимается носом куда-то в область его ключицы. Сейчас очень хочется наговорить теплого и лишнего, но Лис молчит, ласково касаясь губами кожи на шее. Она колючая.  И вкусно пахнет.
Их путь лежит через коридор, свет в котором приглушен. На стенах гнездятся многочисленные фотографии спортсменов с кубками и с медалями, на полках эти самые кубки и медали стоят, глядя на незваных гостей с высокомерной надменностью. Лис не обращает на многочисленные награды внимания, потому что целиком и полностью поглощена испанцем. Она смотрит на него снизу вверх и взгляда оторвать не может.
Кажется, это уже болезнь.
Незаметно отходит на задний план, а потом и вовсе исчезает, растворяясь в наслаждении, недавняя тоска. От нее не остается следа, и Рейнольдс даже не вспоминает о бывшей грусти. Хранительница погружается в близость с испанцем с головой, тонет в ней и захлебывается, неминуемо идет ко дну и – глупая –  радуется этому. Рядом с двадцать вторым ее настроение скачет так, словно сидит на гормонах.
Тусклый подтрибунный свет сменяется ярким светом прожекторов, освещающих большой стадион. Лис непроизвольно жмурится, но через несколько секунд глаза привыкают, и хранительница расслабляется. Еще больше она расслабляется, почти растекается, когда сильные мужские руки скрещиваются на животе, а горячие губы касаются уха. Лис тихо сглатывает и прикрывает глаза, машинально наклоняя голову к противоположному плечу, и накрывает скрещенные в замок мужские руки ладонями.
— Спасибо, — его дыхание касается шеи, и Лис снова тает.
— Не за что, — она впервые говорит – шепчет – на полном серьезе, а не отшучивается и не отмахивается.
Рейнольдс нравится то, что Суарес не воспринимает ее поступки как нечто само собой разумеющееся, словно Лис ему должна, что нередко проскальзывает у людей избалованных  славой. Двадцать второй понимает, что Лис помогает ему исключительно по желанию. А она делает именно так, хотя в первые дни знакомства и преследовала собственные цели, но потом добилась желаемого, однако помогать не перестала.
Он улыбается, и Лис ловит себя на мысли, что и не перестанет.
Налетают дети. Они узнают Суареса и мгновенно требуют, чтобы он показал мастер-класс. Лис предусмотрительно отходит в сторону, не желая мешаться под ногами, а когда двадцать второй принимается возиться с мячом, то залипает окончательно и бесповоротно. То, что он делает, можно смело назвать шедевром. Лис нравится мастерство в любом его проявлении, будь то умелая нарезка овощей поваром или спасение жизни врачом.
Не раз она просматривала ролики на ютубе, в которых Суарес творил с мячом невообразимые вещи, но и мысли допустить не могла, что когда-нибудь увидит это воочию.
Она наблюдает и глаз оторвать не может. Дети залипают не меньше, и когда Суарес отправляет мяч прямиком в ворота, зазывают его в игру.
— Играла когда-нибудь в футбол?
— Сто лет назад. Я родилась в деревне, и там, кроме воровства соседских яблок и катания мяча по полю, делать было нечего, — честно признается Лис, а через несколько мгновений обнаруживает мяч у себя в ногах. Суарес ее подбадривает, мол, давай, и Рейнольдс, флегматично пожав плечами, отправляет мяч прямиком в штангу. Все бы ничего, но силу, доставшуюся от покровителя, Лис не рассчитывает, и мяч врезается в ворота на такой скорости, что та прогибается, едва не вырывая ворота из земли, как основания старых качелей. Мячу достается не меньше, и он сплющенным блином падает на газон.
Вот теперь всеобщее внимание обращено на Рейнольдс – никто еще не понял, восторгаться или ругаться  – а хранительница кривит губы, морщит нос и щурит правый глаз, с наигранной виноватостью запуская ладонь в волосы. Она растерянно почесывает затылок и думает о том, что штангу надо выпрямить, а то ведь не пустят на стадион больше.
Она ступает в сторону ворот и разглаживает металлическую жердь с такой легкостью, словно не с железом работает, а с мягким пластилином. Ворота принимают свой прежний вид; жаль, что с мячом такое не прокатит.
— Можно сказать, что мы отделались малой кровью, — отшучивается Рейнольдс, неторопливо возвращаясь к двадцать второму. Она хочет потрепать его по плечу, но в последний момент передумывает: целее будет.

+3

15

Рафаэль долгожданно расслабляется. Это немного не то расслабление, которое ему доводилось испытывать в номере, когда девчонка находилась рядом, прижималась тесно и целовала то мягко и ласково, то настойчиво и требовательно; это не то расслабление, которое Рафаэль испытывал в моменты, когда они вместе с Лис в обнимку лежали на диване и смотрели забавный сериал, когда она с самым неподдельным интересом наблюдала за происходящим на экране, но не упускала возможности проскользить ладонями по мужскому торсу, вырисовывая одной лишь ей известные узоры, а он, в свою очередь, с легкой полуулыбкой утыкался носом в девичью макушку, отчего и без того тихий смех, вызванный какой-нибудь забавной ситуацией на экране, приглушался еще больше.
Это то расслабление, когда, вопреки всему, мышцы напряжены и натянуты, а силы нужны не только для того, чтобы бить по мячу, но и для того, чтобы на этом самом мяче концентрировать внимание. Футбол - далеко не такая простая игра, как может показаться на первый взгляд. Футбол отнимает чертовски много сил, требует соблюдать тщательно выверенный режим, нарушать который нельзя, иначе первым же рейсом отправишься на скамейку запасных, и гораздо быстрее губит здоровье, потому что перенапряжение никто и никогда не отменяет. Именно поэтому так называемая пенсия у футболистов начинается в столь раннем возрасте. Тебе едва стукнуло тридцать, а тренер и президент клуба уже начинают активные поиски замены, потому что не за горами финишная черта, которая радости, как таковой, не приносит. После нее есть два пути: либо заканчивать карьеру игрока и становиться тренером, наблюдая за всем со стороны и делая упор уже не на былые тренировки, где необходимо бегать и прыгать, отрабатывать удары с разных позиций и учиться ловко перехватывать у соперника мяч, а на тщательное построение более удачной тактики, где приходится лишь сутулиться и склоняться над столом в специально отведенном для подобных мероприятий помещении; либо оставаться на позиции игрока, но из профессионального футбола уходить в более любительский, где нет огромных нагрузок точно так же, как и огромных наград.
До недавнего времени Рафаэль, будучи еще относительно молодым и ловким, вовсе не задумывался о своей дальнейшей судьбе в составе "королевского клуба", потому что прекрасно знал: все идет замечательно, он целиком и полностью отдается тренировкам, а потом показывает хорошие результаты на матчах, забивая показательные голы в чужие ворота; тренер доволен игроком, товарищи по команде - тем более, а общие силы позволяют стендам на Сантьяго Бернабеу пополняться все новыми и новыми трофеями, делая мадридский "Реал" одной из самых титулованных команд во всем испанском футболе.
А последнее время Рафаэлю доводится все чаще думать о том, что их с Торресом судьба в такой серьезной команде может оказаться под большим вопросом. Конкуренцию никто не отменял, а отсутствие двух полузащитников стартового состава дает хороший шанс молодым. "Реал Мадрид" - клуб, который к подбору игроков всегда подходит максимально грамотно, потому не стоит наивно рассчитывать на то, что место в основе будет пустовать слишком долго. Суарес и Торрес - футболисты результативные и перспективные, но даже их с легкостью могут заменить, потому что вернуться в строй после длительного отсутствия слишком сложно. А их отсутствие можно назвать недопустимо длительным, потому что неделя, как правило - это уже не есть хорошо, а полузащитников нет уже больше месяца. И непонятно, насколько все это затянется.
И все-таки сейчас Рафаэль не думает о том, что будет когда-то в будущем. Сейчас Рафаэль наслаждается лишь настоящим, в котором есть мальчишки, обрадовавшиеся появившемуся на поле футболисту, есть мяч, которого испанец не видел, кажется, целую вечность, и есть Лис, которая больше не выглядит загруженной и будто чем-то расстроенной. Она с готовностью отвечает на каждый поцелуй, забавно жмурится, когда Рафаэль царапает щеки колючей щетиной, и заметно наслаждается, когда его руки окольцовывают талию, прижимают и отпускать не торопятся.
- Сто лет назад. Я родилась в деревне, и там, кроме воровства соседских яблок и катания мяча по полю, делать было нечего, - отвечает девчонка, а Раф улыбается, глядя на нее из под козырька кепки. Она не отказывается и не увиливает, не пытается найти причину для того, чтобы поскорее со стадиона уйти, чем вызывает какое-то необъяснимое чувство, теплом расползающееся по грудной клетке. Раф никогда на этом не зацикливался, но сейчас вдруг понял, что хочет видеть рядом с собой девушку, которая будет разделять его увлечение, которая не только поймет его страсть к футболу, но и примет ее.
И конкретно в данный момент такую девушку он видит в Лис.
Они знакомы слишком мало для того, чтобы испанец начал думать о совместном будущем, но, видимо, этого достаточно для того, чтобы девчонка бросила горящую спичку в медленно разгорающийся костер. Она помогла во многих вещах: отвлекла хавбека от тяжелых мыслей, узнала о том, что Торрес жив и здоров, выбила возможность покидать пределы отеля, а потом привела на стадион. Она ничего из этого не обязана была делать.
Но сделала.
Мяч, который пнул один из мальчишек, прилетает точно под ногу Суаресу. Хавбек подталкивает его внешней стороной стопы и останавливает так, чтобы Лис смогла ударить. Взгляд уходит в ее сторону в тот момент, когда он подается вперед и коротко целует в висок, потом проводит по тому же месту носом и делает шаг назад. Скрестив руки на груди, Суарес с интересом наблюдает за происходящим.
И то, что происходит, заставляет его испытать самые противоречивые чувства.
Лис отходит совсем немного, а потом пинает мяч, казалось, так легко и непринужденно, что укатиться тот должен был от силы метра на три. Но мяч с огромной скоростью - едва ли не со свистом - пролетает над головами ребятни и с характерным звуком врезается в штангу, которую тут же гнет, а потом, сдувшись от удара, падает на землю.
Суарес и забыл о том, что в Греции творится какое-то сумасшествие, что по улицам совсем недавно разгуливал самый настоящий Минотавр, а девчонка обладает немалой силой. И Суарес пребывает в справедливом шоке, замирает и брови вскидывает, наблюдая за тем, как Лис максимально беспечно жмет плечами и уходит в сторону ворот, а потом так же легко выпрямляет штангу и возвращается обратно.
Мальчишки, к слову, в шоке пребывают не меньшем.
- Можно сказать, что мы отделались малой кровью, - Рафаэль все еще смотрит на ворота, потому не сразу обращает внимание на девчонку. Он непроизвольно хмурится и губы задумчиво поджимает, а потом собирается что-то сказать, но шум со стороны детей пресекает это желание. Взбудораженные таким зрелищем пацаны вновь собираются вокруг, только теперь в центре вовсе не Рафаэль, как это было несколько минут назад, а Лис. Они что-то спрашивают, выкрикивают и просят показать "еще какую-нибудь крутую штуку". Кто-то рассказывает о том, что месяц назад, когда начался Апокалипсис, видел большого черного волка.
Все эти вопросы и рассказы, просьбы и восхищенные возгласы - а детей в таком возрасте впечатлить проще простого - одним неразборчивым потоком в одно ухо влетают, а из другого тут же вылетают, не оставляя после себя никакой смысловой нагрузки. Рафаэль делает пару шагов назад и упирается поясницей в фан-барьер. Взмахнув головой, он прячет взгляд за ладонями, которыми проводит по лицу, слегка давит пальцами на веки и уходит ниже, скользит по щекам и, оставив лишь правую, потирает колючий подбородок.
Рафаэлю кажется, что к таким вещам он никогда не сможет привыкнуть.
Или, быть может, ему просто необходимо время.
- Хороший удар. - губы кривятся в легкой улыбке, но голос остается каким-то потерянным, словно испанец до сих пор находится в шоке. Впрочем, возможно. Он, стоя возле все того же фан-барьера, говорит это, когда мальчишки убегают в подтрибунное помещение, вызванные тренером, который в последний момент искоса поглядел на оставшихся Лис и Рафа.
Становится тихо.
- Как ты это сделала? - вдруг спрашивает. - В смысле, как вообще все это происходит? И что ты еще умеешь?
Наверное, для того, чтобы понять и принять, надо хотя бы попытаться вникнуть. Рафаэль не уверен, что хочет это делать, но выбора у него, кажется, нет. Неизвестно, сколько еще придется сидеть в этом городе, потому лучше о возможных неожиданностях знать заранее.

+2

16

Сразу после знакомства мяча и штанги Лис осторожно смотрит на испанца, наблюдает за его реакцией исподлобья, боясь увидеть отторжение, страх, гнев или того хуже – разочарование. К радости Рейнольдс, двадцать второй оказывается не из робкого десятка, и все, что в темно-зеленых глазах видит хранительница, вращается вокруг удивления.
Лис давно позабыла, каково это – удивляться способностям. Она слишком долго – порой кажется, что все девятнадцать лет – варится в одной кастрюле с хранителями, с носителями и с двуликими. У всех есть какие-то силы, называемые техниками, начиная от простенького понимания братьев наших меньших и заканчивая уничтожением целого города властным взмахом руки.
Апокалипсис, случившийся месяц назад, тоже следствие техники. Хранитель Зевса и весь мир бы захватил, если бы в самый последний момент у него из-под носа не увели часть жертвоприношения – одного элементалиста. Но это случилось, и Кестлер довольствуется греческой столицей, которую смог подчинить, оккупировав вместе с ничего непонимающими людьми, вдруг ставшими не жителями, а заложниками.
Но вообще все зависит от людей. От их выбора. Лис ведь тоже могла стать заложницей города, но ей хватило хитрости и смекалки на то, чтобы вывернуть ситуацию наизнанку и заставить работать на себя. Хранительница подалась в Легион, вступила в его стройные ряды и только благодаря длинным языкам легионеров узнала о двух испанских футболистах, взятых в плен. Артур объявил их заложниками и поставил европейским странам громкий ультиматум: пока вы не лезете в дела Греции, то футболисты живы и здоровы. У Суареса и Торреса слава мировая, их каждая собака в подворотне знает, поэтому неудивительно вовсе, что шишкам из Евросоюза пришлось пойти хоть и весьма неохотно, дерзкой Греции навстречу.
Только благодаря тому, что Лис отправилась на поиски приключений, а не стала строить из себя заложницу города и обстоятельств, она находится на одном поле с Суаресом. Этого достаточно для того, чтобы и дальше топтаться в Легионе и в Афинах.
Раф, конечно, удивлен ее безграничной физической силе, но удивление – не то чувство, которого стоит бояться. Рано или поздно оно перейдет в смиренное принятие, и все наладится, встанет на свои места.
Только Лис хочет подойти к двадцать второму, который выглядит каким-то уж слишком потерянным, как ее окружают дети. Лис понятия не имеет, что с ними делать: никогда Рейнольдс не испытывала положительных эмоций по отношению к ребятне, поэтому старательно обходила их стороной. А сейчас Лис оказывается буквально зажата детьми с большими блестящими глазами, просящими показать еще какой-нибудь крутой фокус. Она нервно кривит губы, зачесывает густые каштановые волосы назад и пытается продавиться сквозь живой коридор, не причинив его звеньям вреда, а то неудобно будет, и в первую очередь неудобно перед Рафом, который, кажется, от детей в восторге.
Нелюбовь к детям у Лис не врожденная, а приобретенная. С кем поведешься – от того и наберешься, а Рейнольдс вот уже два года топчется возле Янки, который детей ненавидит априори. Вот Лис и понабралась.
Наконец Лис дорывается до испанца, и дети теперь окружают не только ее, но и его. Сейчас Лис комфортнее, и она спокойно выслушивает историю о том, как месяц назад один пацан собственными глазами видел большого черного волка.
Ничего удивительного. В Афинах и не такое увидишь.
Слышится свист, и дети, грустно вздохнув, покидают поле. Вот теперь Лис чувствует себя максимально комфортно. Если бы еще Раф не грузился…
— Как ты это сделала? В смысле, как вообще все это происходит? И что ты еще умеешь?
Лис смотрит на испанца несколько мгновений, а потом приближается, разворачивается и присаживается на барьер рядом с ним. Их плечи соприкасаются.
— Ну, — задумчиво начинает Лис, потирая указательным пальцем нос, — у меня есть талисман. Вот он, — она наклоняет голову в противоположенную от мужчины сторону и убирает волосы, обнажая шею, на которой гнездится красивая золотая цепочка. На ней в свете ярких прожекторов блестит пятисантиметровый золотой кулон в виде яблока. — Этот талисман что-то вроде связующего звена между человеком и покровителем. Мой покровитель – Атлант. Я приношу ему жертвы – яблоки, окропленные собственной кровью – а он взамен дает мне силу. Ее ты видел, — Лис поворачивает голову и, перехватив его взгляд, мягко улыбается. — Я все руки уже себе изрезала, однажды меня чуть не повязали добрые молодцы в белых халатах с подозрением на суицид, но Янки вовремя заступился.
Свет прожекторов медленно гаснет, погружая стадион во мглу; Лис соображает, что пора двигать, поэтому встает и, легко взявшись пальцами за мужское запястье, тянет на себя. Она снова переплетает его пальцы со своими.
— Больше я ничего не умею: недавно с талисманом. Но у меня кружится голова в тесных помещениях, а еще я паршиво себя чувствую под небом, особенно если оно пасмурное. Это тоже отголоски покровителя. От него мне достаются еще и недостатки, — Лис, не прекращая повествования, с наигранной дружелюбностью машет на прощание вахтерше, когда они покидают пределы стадиона. Вахтерша жеста не оценивает и, надув толстые губы, отворачивается к маленькому мельтешащему телевизору.
На улице свежо и прохладно, темно; на небе висит, словно головка швейцарского сыра, желтая луна. Вокруг нее пляшут звезды.
— Мне сила переходит от Бога, я – хранительница этой силы, поэтому и называюсь хранительницей. Еще есть носители, вот они – страшные люди, в них с рождения спят чудовища, такие как Минотавр или Медуза Горгона. А страшные они потому, что с рождения в них заложена еще жажда убийства таких, как я. Еще двуликие, в них герои сидят типа Геракла. А еще кентавры по Афинам бродят, драконы и сатиры. Все они могут принимать человеческий облик. Так что ты, друг, попал почти что на страницы сказочной книги, — Лис поворачивается и останавливается напротив двадцать второго, который так занят перевариванием полученной информации, что не успевает среагировать в врезается в Рейнольдс. А она просто заводит руки ему за шею и начинает поцелуй, требовательный и глубокий, долгий, увлекая испанца за собой в сторону просторного двухэтажного дома. Спиной Лис встречается с дверью, вслепую нажимает на ручку, и они оказываются в темном коридоре.
Она наступает на него, не отпуская ни на мгновение, нетерпеливо целует и обнимает, гладит ладонями шею и щеки, путается пальцами в густых черных волосах и стягивает куртку сперва с него, потом с себя. Он остается в черной футболке, она – в неоправданно веселой желтой майке. Лис прижимается теснее, уходя губами к уху.
— Я не причиню тебе вреда, — как бы в свое оправдание, в свою защиту шепчет Лис, догадываясь, как ему, должно быть, странно и непонятно видеть рядом с собой человека, способного раскрошить камень в крошку. А вдруг она и с ним такое сделает?
Не сделает.
Легко прикусив горьковатую от парфюма мочку, Лис языком ведет линию от уха и до шеи, пальцами оттягивает ворот футболки и на освободившемся участке кожи оставляет едва заметный засос. Ладони уходят под одежду и касаются торса, с нескрываемым наслаждением гладят каждый сантиметр кожи. Лис слегка отдаляется и, прикрыв глаза, прижимается лбом к его подбородку.

+3

17

Рафаэль все еще не уверен, что хочет знать о всех нюансах жизни в Греции. Ему что-то подсказывает, что их до ужаса много, а большие и не слишком правдоподобные потоки новой информации уложить в голове достаточно сложно. Нельзя легким движением руки уместить в сознании человека все то, что неподвластно какому бы то ни было логическому объяснению, нельзя спокойно воспринимать рассказы о том, что по улицам совершенно непринужденно может разгуливать огромный черный волк, а в мягких девичьих ладонях может покоиться сила, благодаря которой толстая железная штанга выпрямляется так, словно и не железная вовсе, а какая-нибудь резиновая.
Рафаэль будто в какой-то иной мир попал, когда собственными глазами увидел самого настоящего Минотавра. Он испытал справедливый ворох эмоций, но страх оказался значительно сильнее и крепче, чем можно было бы себе представить. Именно страх будто сдетонировал и вызвал взрывную волну, состоящую из колючих и порой не помещающихся в голове мыслей. Рафаэль отплевывался от них, пытался чем-то заменить, старательно выбивал долгими тренировками, но хуже, кажется, сделал лишь собственному организму, на который свалилась нагрузка гораздо более сильная и выстроенная самым безалаберным образом, отчего боли - преимущественно в ногах - стали появляться намного чаще.
Режим футболиста - дело нелегкое и требующее выверенной точности. Нельзя просто прийти в зал и поочередно пройтись по всем имеющимся тренажерам, а потом отправиться на футбольное поле и отбегать там еще какое-то время, гоняя с товарищами по команде мяч. Нагрузка должна грамотно и примерно одинаково распределяться на все группы мышц, чтобы организм в конечном итоге не страдал, потому в клубе числится целый штаб самых разносортных тренеров, которым футболисты без колебаний доверяют собственное здоровье.
А в отеле, откуда Рафаэлю выходить было категорически нельзя, никаких тренеров не было, зато были мысли и тревоги, от которых ему поскорее хотелось избавиться. Вариантов оказалось не так много, действенных - всего два: либо гробить здоровье и карьеру посредством высокоградусного алкоголя, либо делать то же самое посредством походов в тренажерный зал, но при этом наивно верить, что ничего страшного не произойдет. Мигрень и ноющее колено, из-за которого Рафаэль уже через два дня начал заметно прихрамывать, стали отправной точкой, но поставленного в тупик футболиста не образумили.
И одному богу известно, что было бы дальше, если бы не появилась Лис.
Рафаэль все еще не хочет впутываться в это непроходимое болото, но поворачивает голову и не без интереса слушает, когда девчонка начинает рассказывать о том, кем является на самом деле, между делом демонстрируя висящий на шее кулон. Испанцу, зацепившись пальцами за железный поручень фан-барьера позади спины, приходится податься чуть вперед для того, чтобы получше разглядеть побрякушку.
Кто бы мог подумать, что безобидный кулон, привлекательно поблескивающий в свете прожекторов, может наделять обычного человека силами, о которых раньше можно было лишь в фантастической литературе прочитать, да в таких же точно фильмах увидеть. И кто бы мог подумать, что Лис, в некоторые моменты выглядящая как-то по-детски невинно и беззащитно - особенно тогда, когда лежит под боком и ластится - обладает такой огромной силой, благодаря которой может не только штангу пополам согнуть, но и человека.
Собственная реакция приводит испанца в легкое замешательство, ведь ничего, кроме откровенного удивления, в этот раз испытать ему не довелось. Нет ни страха, ни злости, ни копошащегося где-то внутри раздражения, вызванного очередной странной ситуацией, в которой пришлось оказаться. В первый раз, когда на глаза попался Минотавр, все было иначе. Тогда Раф испытал по большей части страх - сильный, сковывающий движения и сдавливающий горло - и неизвестно, во что бы все это вылилось, если бы не топчущийся рядом Торрес, чье присутствие заставило взять себя в руки и позволило не оказаться под тяжелыми копытами чудовища. Раф не мог допустить, чтобы с мальчишкой что-то случилось.
Сейчас испанец рассматривает вещицу, как какой-то музейный экспонат с табличкой "руками не трогать", а затем поднимает взгляд и смотрит теперь в глаза, пока Лис продолжает свой рассказ. Ему не понять расставленных девчонкой приоритетов, из-за которых она режет себе руки ради того, чтобы потом этими же руками с легкостью поднимать тяжелые предметы.
Наверное, жизнь в ее странном мире требует именно этого.
Когда стадион медленно погружается в темноту, готовясь к длинной ночи, Лис подается вперед, выпрямляется и касается пальцами мужского запястья, слегка сжимает и тянет на себя, заставив сделать то же самое. Рафаэль поддается и делает шаг в ее сторону, сжимает кисть ее правой руки, когда пальцы переплетаются, и уходит в подтрибунное помещение.
Они снова оказываются на людной улице, а испанец привычным жестом не только кепку пониже натягивает, но и капюшон на голову свободной рукой набрасывает. Больше ему не хочется общаться с фанатами, не хочется давать автографы и делать селфи. На сегодня хватит, да и голова теперь другим совсем забита, отчего наверняка пришлось бы выдавливать из себя счастливую улыбку. Он не любит так делать, потому лучше попытается избежать.
- Так что ты, друг, попал почти что на страницы сказочной книги, - как бы подводит итог Лис, а Рафаэль лишь усмехается, слегка повернув голову, но не увидев девичьего лица из-за капюшона.
- Спасибо и нам том, что не умеешь превращаться в какого-нибудь там дракона. Это было бы слишком. - испанец признается честно, потому что это действительно было бы слишком. Если с огромной силой он хоть как-то может свыкнуться, ужившись с мыслями, что в случае необходимости девчонка в состоянии поднять целый автобус, то от вида ящерицы размером с загородный коттедж, приземлившейся рядом и разинувшей свою зубастую пасть, он уж точно сошел бы с ума. Раф не раз видел драконов в фильмах, видел даже в том самом мультфильме про викингов, где был такая милая и забавная ночная фурия, но в живую сталкиваться не хочет.
Испанец вдруг погружается в свои мысли, глядит себе под ноги, а потому не замечает остановившейся впереди Лис. Врезавшись в нее, он чертыхается и голову поднимает, но встречается лишь с мягким взглядом. Она смотрит всего лишь несколько мгновений, а потом подается еще ближе, обнимает за шею, снова прижимается грудью к груди и начинает поцелуй, на который Рафаэль тут же отвечает.
Он отдается этому поцелую, наслаждается и прерывать его не желает, потому удивляется, когда, все-таки отдалившись, обнаруживает себя в незнакомом доме. Тут просторно и достаточно уютно, но ощущение складывается, будто сюда давно никто не заходил. Вскинув бровь, Рафаэль осматривается и уже собирается задать вполне логичный вопрос, но Лис ловко переключает мужское внимание на себя, когда избавляется от ненужных деталей одежды в виде курток.
- Я не причиню тебе вреда, - тихо шепчет, слегка прикусив мочку уха. Испанец выдыхает и на мгновение утыкается носом куда-то в волосы, но девчонка медленно уходит ниже, оставляя на коже влажную дорожку, а потом запускает пальцы под футболку, чем заставляет машинально напрячься.
Ее ладони - мягкие и, вопреки силе, аккуратные - скользят по коже, очерчивают пресс и уходят выше, сминая темную ткань футболки, - Рафаэль больше не хочет задавать какие бы то ни было вопросы, ему становится плевать на то, что находятся они в каком-то незнакомом - по крайней мере для него - месте. Теперь Рафаэль хочет лишь девчонку. Впрочем, что ему мешает?
Ладони перемещаются на талию, слегка сжимают, но тут же уходят вниз. Испанец подхватывает девчонку под ягодицы и поднимает. Она скрещивает ноги за его спиной, а руки - на шее, он - находит губы и начинает новый поцелуй, двигается едва ли не на ощупь и отпускает только тогда, когда чувствует упершиеся в диван голени. Нависнув сверху, Рафаэль уходит губами на шею, затем на плечи и ключицы, предварительно стянув с Лис майку. Он целует, оставляет засосы, царапает кожу щетиной и иногда кусает, а обе ладони уводит вниз и ловко расправляется с застежкой. Остальная одежда быстро находит себе место там же, где валяется майка, - Раф слишком нетерпелив в каждом действии, потому что завязавшееся внизу живота возбуждение разрастается с каждой секундой, начиная с того самого момента, когда они вышли из отеля. Он умеет держать себя в руках, но быстро сдается - казалось бы... - когда представляется возможность.
Сейчас эта возможность появилась. Они находятся в пустом доме, где нет лишних глаз. Зачем сдерживаться, когда можно этого не делать?
Поцелуями Рафаэль спускается ниже, облизывает и прикусывает затвердевшие от возбуждения соски, но надолго не останавливается и уходит дальше, прижимается губами к плоскому животу. Заставив согнуть в колене ногу и увести ее в сторону, он целует внутреннюю сторону сначала одного бедра, затем второго, слегка прикусывает кожу, а после проводит языком между ними, вместе с тем введя два пальца.
Рафаэль слышит сорвавшийся с женских губ стон, чувствует, как она прогибается в пояснице и зарывается пальцами в его волосах, потому начинает двигаться активнее, касаясь губами и языком самых чувствительных точек.

+2

18

С готовностью и с нескрываемым желанием, с нетерпением испанец отвечает на каждое действие со стороны Лис, и Рейнольдс понимает: он хочет ее не меньше, чем она его. Поцелуи становятся глубже и настойчивее, требовательнее и губами больше не ограничиваются; двадцать второй съезжает на шею, которую Лис охотно подставляет, прикрывая от удовольствия глаза. Жесткая борода и мягкий влажный язык создают неповторимый контраст, заставляющий забыть о необходимости дышать. Хранительница ничего, кроме барабанной дроби сердца в собственных ушах, не слышит. И ничего не чувствует, кроме непреодолимого желания податься к мужчине как можно ближе, прижаться теснее и не отдаляться.
Никогда. Вообще никогда.
Она прижимается грудью к его груди, обнимает и целует все, до чего может дотянуться: губы, щеки, подбородок и шею. Мягкие ладони с настойчивостью гладят плечи и предплечья, уходят под футболку и изучают пресс. Лис касается пальцами сильной мужской груди и не сдерживает тихого восторженного стона: все это принадлежит ей.
Футболку она стягивает с него и отправляет на пол. В кромешной темноте испанца почти не видно, его сумасшедшего тела тоже, поэтому хранительница действует тактильно – тщательно, настойчиво, но с нескрываемым трепетом изучает сильное мужское тело мягкими теплыми ладонями. И нетерпеливыми губами тоже.
Она чувствует его ладони, властно сжимающиеся на ягодицах, и мгновенно соображает, что делать дальше. Лис ловко запрыгивает на испанца и начинает очередной жадный поцелуй, заводя за мужскую шею руки, а за спину – ноги. Он идет наощупь, потому что вокруг кромешная темнота: в длинном коридоре ни одного источника света, а останавливаться и щелкать многочисленными выключателями просто богохульство в их случае. Не прерывая поцелуя, Раф ступает интуитивно и совсем скоро оказывается в просторной гостиной комнате. Здесь темно, но не черно: два больших окна мрачно пропускают серебристый свет луны, бледными струями освещающий немногочисленную мебель. Лучи падают на диван, на журнальный столик перед ним, на два кресла и на большую настенную плазму. Они не освещают, но очерчивают: разглядеть детально не получится, но сориентироваться можно.
Именно это испанец и делает, когда кладет Лис на диван. Он нависает над ней, и у Рейнольдс вновь предательски перехватывает дыхание. Положив руки на его щеки, Лис обездвиживает двадцать второго и несколько мгновений просто смотрит в невыносимые глаза. Ей нравится то, как они блестят в серебристом свете луны.
Ей все в нем нравится.
Он стряхивает ладони с небритых щек, освобождаясь, и переходит в наступление. Лис мгновенно тянется за поцелуем и получает его, а потом с готовностью приподнимается над диваном и руки поднимает, помогая стянуть с себя неоправданно веселую желтую майку. Лямки встрепывают волосы, и Лис, не сводя с мужчины взгляда, зачесывает густую каштановую гриву назад. Непослушные и непокорные длинные волосы еще много проблем принесут, когда будут лезть в рот и прилипать к губам, но Рейнольдс ни за что от них не избавится и даже в хвост не заберет, ибо прекрасно понимает их ценность.
К тому же она видит, что мужчине ее волосы нравятся тоже.
Упершись руками в диван, Раф наклоняется ниже, ближе, и вновь начинает поцелуй, на который Лис тут же отвечает. Она обнимает его руками за шею и съезжает губами на подбородок, чувствуя его руки, по-хозяйски исследующие грудь, ребра и живот. Каждый раз, когда грубая мужская ладонь касается кожи, у Лис замирает сердце. Они не в первый раз занимаются сексом, а как будто в первый. Слишком долго его не было рядом – целых три дня. Это же с ума сойти можно, только подумайте, семьдесят два часа без этих ужасных темно-зеленых глаз.
Он отдаляется, садится на диване, берется за пояс уже расстегнутых джинсов и решительно стягивает их, бросает на пол и возвращается к хранительнице, которая с удовольствием принимает мужчину в объятья. Примерно таким же вандальским образом испанец избавляется от остального белья, и Лис остается под Рафом абсолютно голая. Рейнольдс не пытается закрыться или спрятаться, ибо не стесняется собственного тела. К тому же ее почти не видно в темном свете гостиной, только смутные очертания.
У нее перехватывает дыхание, когда липкие мужские губы съезжают по шее вниз и касаются груди, а зубы сжимаются на затвердевших от возбуждения сосках. Лис едва заметно прогибается в пояснице, вжимаясь затылком в поверхность дивана, и на протяжном выдохе закрывает глаза. А дальше происходит то, чего она совсем не ждала от секса с испанцем: Суарес спускается ниже, уводит в согнутую в колене ногу в сторону, чтобы было удобнее, и проводит языком по губам, а затем и между ними, и вводит два пальца.
Лис почему-то была уверена, что в сексе испанец весьма эгоистичен, что думает в первую очередь о собственном удовольствии и только потом – если очень сильно повезло – об удовольствии партнерши. Все оказалось совсем не так, и  Рейнольдс приятно удивляется. Впрочем, Лис понимает, что Суарес возможно просто чувствует себя должным и таким образом пытается отплатить хранительнице за все, что она для него сделала.
Совсем не хочется сейчас анализировать ситуацию – хочется просто отдаться в ее власть и получать удовольствие.
Очередной громкий стон срывается с приоткрытых губ, когда Раф вводит язык, а потом и пальцы, глубже. Она сейчас просто с ума сойдет от того, насколько это приятно. Лис выгибается в пояснице и заводит голову назад, вжимается затылком в диван сильнее, а пальцами впивается в его обивку, впрочем, тут же ладони уходят вперед и путаются в густых иссиня-черных волосах. Лис сжимает их в кулак и иногда оттягивает, но не направляет: Суарес прекрасно справляется и без ее подсказок. Он слишком хорош. Во всем.
Ей не требуется много времени, чтобы кончить, ведь испанец языком вытворяет безумные вещи. К тому же психологию никто не отменял, и мысль о том, что ее ноги сжимают голову Суареса, того самого Суареса, оргазм стремительно приближают.
Максимально прогнувшись в пояснице, Рейнольдс сильнее стискивает его волосы в кулаке и срывается на громкий стон. Как же ей хорошо сейчас, словами не передать, как хорошо. Несколько секунд она лежит на лопатках, расслабляясь и переводя дыхание, а потом с готовностью притягивает к себе мужчину, нежно целует, чувствуя на его губах свой вкус. Это снова срывает крышу, и Лис, подавшись вперед, ловко и нетерпеливо стаскивает с мужчины джинсы, в которых ему давно стало тесно. Расправившись с одеждой, Лис садится верхом и нагибается, прижимаясь грудью к груди, и принимается покрывать поцелуями горячее мужское тело. Она решает отплатить мужчине той же монетой, поэтому уже через несколько мгновений – Лис не тянет время, не дразнит и не издевается – удобно устраивается между мужских ног, берет член в ладонь и облизывает головку. Лис ведет языком по всей длине, берет в рот и обсасывает с таким усердием и с удовольствием, словно это ее любимое мороженое. Рукой она тоже себе помогает, то сжимая член, то разжимая. Даже ей этого становится мало, поэтому уже через несколько мгновений Лис заглатывает твердый и большой от возбуждения член целиком и замирает. Тот упирается в глотку, перекрывая дыхание, но Рейнольдс остается в таком положении максимально долго – до тех пор, пока не начинает задыхаться и кашлять. Приходится все же отдалиться и выпустить член изо рта, но только для того, чтобы сделать вдох. Только она вбирает воздух и снова повторяет действие, беря член на всю длину, и на протяжении следующих минут делает все то же самое, только намного активнее и быстрее.

+2

19

В какой-то момент Рафаэль ловит себя на мысли, что секс с Лис приносит ему больше удовольствия, нежели с любой другой девушкой, коих в его постели побывало пусть и не так много, если сравнивать, к примеру, с похождениями Торреса, который зачастую членом думает с большей охотой, нежели мозгом, но все-таки достаточно для того, чтобы было с чем сравнивать. Рафаэлю не составляло большого труда найти девчонку, с которой можно было бы неплохо провести время. Ему, чтобы заинтересовать, даже замысловатые планы придумывать не требовалось, потому что достаточно было взгляда и пары незатейливых фраз - и тут спасибо следует сказать разросшейся популярности и развешанным на мадридских улицах билбордам с изображением любимой команды. Рафаэль пользовался своим положением, когда хотелось избавиться от напряжения, когда необходимо было выбить из себя расстройство, вызванное проигрышем, или же просто потому, что вдруг стало слишком скучно, а иных альтернатив под рукой не оказалось. Рафаэль никогда не вкладывал в секс со случайными девчонками какие бы то ни было эмоции, не возлагал на него надежды и никогда не задерживался дольше, чем на одну ночь. Секс с ними был максимально безэмоциональным, резким и в какой-то степени даже недружелюбным, направленным исключительно на удовлетворение каких-то личных потребностей, - и в такие моменты испанец действительно думал лишь о собственном удовольствии.
Он не может и не хочет сейчас думать о причинно-следственной связи, не собирается искать ответы на вопросы, которые, возможно, появятся уже через несколько часов. Сейчас он хочет исключительно девчонку, что извивается и прогибается под его действиями, громко стонет и откровенно наслаждается не только любыми прикосновениями, но и, кажется, просто присутствием испанца рядом.
Рафаэль не прекращает двигать двумя пальцами, при этом помогая себе языком, но спустя всего лишь несколько секунд понимает, что этого недостаточно, потому к двум пальцам присоединяется третий. Ее дыхание становится чаще, а стоны - громче. Они утопают в просторном доме, отскакивают от ровных стен и растворяются где-то под потолком. Они пьянят лучше, чем самый дорогой в мире алкоголь, распаляют и без того крепкое желание, разгоняют по венам кровь и заставляют чувствовать растущее в геометрической прогрессии возбуждение, от которого в джинсах уже давно стало тесно. Испанец не перестает скользить по коже губами и языком, изредка съезжая на внутренние стороны бедер, прикусывая и обжигая горячим дыханием, а свободную руку в какой-то момент уводит вниз, ловко расстегнув пуговицу и ширинку. Так немного проще и удобнее.
Рафаэль понимает, что Лис кончила, когда ее пальцы сжимают его волосы, когда согнутая в колене нога, покоящаяся на мужском плече и заведенная за спину, давит куда-то в область лопаток, заставляя податься еще ближе, а тело прошибает мелкая дрожь.
Он проводит влажными и липкими пальцами по бедру, а губами медленно поднимается вверх, целует низ живота, уходит решительными касаниями по слегка выступающему своду ребер выше, снова задерживается на груди, уже привычно посасывая и покусывая поочередно оба соска; он начинает влажную дорожку на ключице, ведет ее по горлу, на мгновение задерживается у сонной артерии, к которой прижимается губами, чувствуя пульсацию, а затем поднимается и прикусывает подбородок. Только потом, когда девчонка переводит дыхание и притягивает к себе, Рафаэль касается губами ее губ и начинает требовательный поцелуй. Он переплетает собственный язык с ее языком, проходится по зубам и небу, углубляет, но долго наслаждаться не удается не только потому, что воздуха предательски не хватает, но и потому, что Лис вдруг перехватывает инициативу. Она упирается ладонями в грудь и отталкивает, заставляет лечь на спину и теперь уже Рафаэль чувствует на собственном теле блуждающие губы. Упершись локтями в диван, испанец приподнимает голову и с нескрываемым наслаждением наблюдает за каждым ее действием, а когда перехватывает взгляд - довольно усмехается.
Наверное, именно в этот момент ему в голову приходит мысль, от которой даже отмахиваться не обязательно. Лис с готовностью отвечает на каждый поцелуй, тесно прижимается и громко выстанывает его имя, переплетая его с глухими просьбами не останавливаться; Лис не смущается и не стесняется, вместо этого открыто демонстрирует все свои таланты и позволяет насладиться привлекательным телом сполна; Лис не уводит взгляд, когда задерживается в районе паха и касается губами возбужденного члена.
Рафаэлю нравится, когда она смотрит, когда наблюдает за его реакцией, которая не заставляет себя долго ждать: стоит ей взять член на всю длину и задержаться в таком положении, как с губ испанца срывается хриплый выдох, а голова, словно вмиг став тяжелой и неподъемной, падает и встречается затылком с мягкой поверхностью дивана. Он часто и прерывисто дышит, подстраиваясь под движения губ и ладони, которые скользят по всей длине влажного члена; он путается пальцами в ее волосах, перебирает их, но не сжимает.
Он не пытается контролировать, потому что все и без того замечательно.
Если бы это был тот самый секс, который спровоцирован желанием расслабиться или от чего-либо отвлечься, то Суарес позволил бы девчонке и дальше двигаться в том же темпе, а потом, кончив, просто молча ушел бы в душ, где провел порядка двадцати минут.
Но это не тот самый секс. 
С Лис все иначе.
Суарес все-таки не сдерживается и кладет ладони на девичий затылок, фиксирует голову и начинает двигаться сам, заставляет брать член на всю длину, но не задерживается, чтобы услышать надрывный кашель. Он делает всего несколько быстрых движений, после которых немного резче, чем планировал, притягивает Лис к себе. Собственную резкость он сполна компенсирует долгим и чуть более мягким поцелуем, позволив удобно расположиться на собственной груди. Ладони, покоящиеся на шее и большими пальцами касающиеся щек, медленно поглаживают кожу, но практически сразу же уходят на плечи и надавливают, требуя отдалиться.
Испанцу хватает ловкости для того, чтобы перевернуться и вновь оказаться сверху, но завалиться девчонке на спину от не позволяет. Перехватив запястье, тянет на себя и разворачивает. Они оба оказываются на коленях, Лис прижимается лопатками к его груди, а Раф, в свою очередь, одной рукой обхватывает ее талию; целует правое плечо и шею, предварительно загладив волосы на левую сторону, поддевает зубами золотую цепочку с тем самым кулоном, дарующим огромную силу, а вместе с ней поддевает и кожу, оставив едва заметный след. Свободная ладонь скользит по плоскому животу и уходит ниже, сжимается между ног, - Раф снова вводит в нее два пальца, но делает всего несколько плавных движений.
Член упирается в ложбинку между ягодицами; пальцы второй руки, которой испанец обнимает Лис под грудью, уходят в сторону и сжимают твердый от возбуждения сосок. Девчонка касается затылком его плеча и поворачивает голову, дотрагивается губами до колючей щеки и приглушенно стонет. Именно в этот момент Раф убирает обе руки, перемещает их на спину и надавливает, заставляет опуститься на четвереньки. Он не дожидается момента, не медлит и не пытается дразнить ее и себя; он наклоняется и целует кожу на правой лопатке, тут же отдаляется и с резкого толчка входит. Двигаться начинает сразу, сжав ладонями ягодицы и оставив на них красноватые следы.
Дыхание сбивается, пульс гулким эхом отзывается где-то в висках, а сердце ударяется о грудную клетку с такой силой, что создается впечатление, будто вот-вот раздробит кости.
Рафаэль хочет видеть лицо девчонки, хочет видеть ее взгляд, потому через какое-то время выходит и притягивает к себе, укладывает на спину и наваливается сверху. Ладонь находит себе место на ее щеке, когда очередной поцелуй - глубокий и нетерпеливый - перекрывает дыхание. Рафаэль не прерывает его, когда входит снова.
И он рычит, срываясь на резкие и глубокие толчки, когда она оставляет на его спине след от ногтей.

+1

20

Продолжая активно работать ртом и руками, языком и пальцами, Лис вдруг чувствует на собственном затылке ладони, которые, к ее удивлению, не надавливают с силой такой, что нет возможности отдалиться и сделать вдох, а просто путаются в волосах, перебирают их и лишь иногда оттягивают. Рейнольдс, приученная к сексу более жесткому и эгоистичному, вдруг ловит себя на мысли, что действия испанца ей нравятся больше. Сама мысль, что Суарес относится к ней как к равной, а не как к резиновой кукле, приятно греет, ласкает и возбуждает. Лис в ответ принимается тщательнее обсасывать и облизывать член, желая довести двадцать второго до долгожданного оргазма. Она хочет удовлетворить испанца; хочет, чтобы он испытал тот же кайф, что и она несколько минут назад.
Когда мужчина надавливает на затылок требовательнее, чем то было несколько мгновений назад, Лис послушно вбирает член в рот целиком и полностью. Его головка упирается в глотку и перекрывает доступ кислорода в легкие, но Лис стоически задерживает дыхание, понимая, что еще несколько таких глубоких движений, и Суарес кончит. Она хочет, чтобы он кончил, потому что его оргазм для нее сейчас даже важнее, чем свой.
Но этого не происходит.
К очередному удивлению Лис, испанец заставляет ее отдалиться, так и не доведя минет до логичного финала. Рейнольдс выпускает член изо рта и, оставив на нем короткий поцелуй, обнаруживает себя резко притянутой к мужской груди.
И вдруг Рейнольдс понимает, что это секс не для него, а для нее. Суарес выкладывается на все сто, а то и на двести процентов, чтобы в первую очередь удовлетворить Лис и только потом себя. Эта догадка невидимой дозой героина дурманит голову, стягивает легкие, сворачивает низ живота в липкий тягучий узел и разгоняет сердцебиение до болезненной потребности таблетки от тахикардии целыми пачками глотать.
Раф первый, кто доводит Лис до оргазма не физически, а психологически. Она и не знала, что так вообще бывает.
И все это происходит несмотря на то, что Рейнольдс прекрасно понимает: у Суареса на это есть свои причины. Возможно, он так пытается отплатить ей за долгожданный шанс вновь прикасаться к мячу, да не где-нибудь, а на самом лучшем в греческой столице стадионе. Возможно – такой вариант тоже дееспособен  – он просто хочет самоутвердиться, ведь для футболиста с мировой славой очень важно быть лучшим во всем. И для всех. У испанца могут быть и свои мотивы, о которых Лис никогда не догадается, ведь в людях разбирается примерно так же, как и в современном искусстве: никак.
Вы вообще видели эти странные композиции со старыми унитазами, с грязным нижним бельем и с дохлыми крысами? Лис видела и ничего не поняла. Примерно так же у нее дела обстоят с чужими душами: она не понимает. И не сказать, что стремиться, ведь чужая душа – потемки, а Лис и в своей порой разобраться не может. Впрочем, с испанцем все предельно ясно: Лис в него влюбилась, как наивная глупая школьница, и это полная катастрофа. Она понимает безвыходность собственного положения, осознает, что с каждой минутой, проведенной с ним рядом, утопает в темно-зеленом болоте все глубже, но ничего не может с собой поделать: ей слишком хорошо с ним и слишком плохо без него.
Вот это она влипла.
Однако Лис не собирается бороться с соблазном, ведь лучший способ победить его – поддаться, что хранительница и делает. Она с нетерпением подтягивается к мужчине ближе, еще ближе и теснее, и с готовностью отвечает на поцелуй. Губы съезжают на колючие щеки, а потом хаотично накрывают каждый участок лица. Языком Лис ведет дорожку от щеки и до шеи, оставляет заметный засос на кадыке и охотно подчиняется, когда Раф заставляет ее отдалиться. Они оба оказываются на коленях, и у Лис дыхание перехватывает от того, как он ее обнимает, прижимаясь грудью к спине. Она чувствует его напряженный влажный член, упирающийся в ягодицы, и снова хочет взять его в рот, облизать и обсосать, взять как можно глубже, но вместо этого нагибается и наклоняется, упирается руками в диван.
Раф с резкого толчка входит, и Лис срывается на протяжный стон, подавшись вперед. Она прогибается в пояснице, а потом и вовсе ложится на диван, упираясь в него грудью. Ей нравится все, что происходит, ей нравится то, как испанец двигается, оставляя на ягодицах красные следы от сжимающихся пальцев.
Ей нравится и то, что все это нравится ему.
С каждым мгновением его толчки становятся грубее и резче; Рейнольдс буквально ездит по дивану, упираясь в него щекой. Стоны перемешиваются с его именем и с просьбами не останавливаться, желательно никогда.
Проходит немного времени, и Лис оказывается на спине, а Раф на ней. Он входит снова и сразу переходит в наступление, намного агрессивнее прежнего. Ей нравится. Лис заводит ноги ему за спину, скрещивает и после очередного грубого толчка оставляет возле его лопаток заметные следы от ногтей. Раф рычит, но двигаться не прекращает, и Рейнольдс оставляет еще несколько глубоких царапин. Через несколько мгновений ее ноги оказываются у него на плечах; Лис понимает, что еще немного, еще чуть-чуть, и кончит снова.
Так и происходит. Она срывается на очередной громкий стон, выгибается в пояснице и расслабляется, растекается, впрочем, ненадолго и уже через несколько мгновений вновь оказывается сверху. Лис больше не тратит времени на поцелуи и на прикосновения, она стремительно спускается к его члену и берет его в рот, двигается глубоко и быстро, иногда задыхаясь, иногда закашливаясь, но члена не выпуская.

+2


Вы здесь » Под небом Олимпа: Апокалипсис » Отыгранное » Но черные тени за нами следом три дня неотступно шли.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC